Адама Това

Глава I. Дорога к равенству
Одесса, 1917 год.
Город жил так, словно сама история сошла на его улицы из безумных книг. На Привозе спорили не только о цене на рыбу, но и о будущей судьбе России. Даже на Дерибасовской признанные интеллектуалы обсуждали не новые пьесы, а новые декреты. Казалось, что весь воздух вокруг насквозь пропитался тревожным ожиданием перемен, и каждое утро начиналось с вопроса:
— Ну что, сегодня таки мир на дворе станет другим?
Иосиф Левин быстро шел по мостовой, шлёпал по лужам, не замечая весенней грязи. В руках он бережно сжимал тонкую брошюру, уже изрядно помятую и зачитанную до дыр. На обложке были напечатаны слова о свободе, равенстве и власти трудящихся.
Иосифу было всего двадцать лет. Он верил, что принадлежит поколению, которому выпала редчайшая возможность, начать писать свою историю заново.
Он вспомнил, как дома его отец привычно сидел за швейной машинкой. Игла быстро бегала по темной шерсти, совершая заданные ей четкие движения. Вверх, вниз...
— Опять на собрание? — спросил он, не поднимая глаз на сына.
— Да.
— И опять будете делить будущее?
Иосиф улыбнулся.
— Нет, папа. Мы будем его строить.
Отец остановил машинку.
— Будущее строят молотком, плугом или вот этой иголкой. А слова только указывают дорогу. И то, не всегда верную...
Мать поставила на стол старый самовар с чашками.
— Не спорьте, — тихо сказала она. — Пусть хотя бы они попробуют жить лучше нас.
Иосиф поцеловал мать в лоб.
— Именно поэтому я и иду...

На площади собралось несколько тысяч человек. Люди стояли на наспех сколоченных помостах из телег, на балконах домов или на каменных тумбах. Всем хотелось увидеть и услышать побольше новостей. И если понадобиться, громко высказать своё мнение. Кто-то держал красное знамя, кто-то скомканную утреннюю газету. А некоторые пришли просто из любопытства, посмотреть собственными глазами на тех, кто обещал изменить мир.
Когда на трибуну поднялся один из известных руководителей революционного движения, толпа дружно загудела.
Иосиф слушал, затаив дыхание. Говорили о том, что власть должна принадлежать только тем, кто работает. Что больше не будет ни господ, ни прислуги и земля перестанет быть собственностью немногих. Что богатство страны будет служить всем одинаково.
Эти идеи казались ему не просто политикой. Для него, как и для многих здесь, они звучали как обещание долгожданной справедливости.
После митинга ему неожиданно удалось оказаться среди молодых добровольцев, которых ненадолго допустили поближе к организаторам. Все говорили одновременно, перебивая друг друга. Кто-то спрашивал о новостях с фронта, кто-то спорил и докладывал о проблемах рабочих на заводах. Когда очередь дошла до Иосифа, он спросил:
— Вы правда верите, что люди смогут жить без господ?
Один из руководителей внимательно посмотрел на него.
— Я верю, что это напрямую зависит не от господ, а от самих людей.
— Даже если будет трудно?
— Особенно, если будет трудно!
Ответ был коротким, но Иосиф запомнил его на всю жизнь. Через несколько недель он уже работал в комиссии по распределению экспроприированного имущества. Старые помещичьи склады открывали один за другим. Проверяли амбары, конюшни и сараи с зерном.
В первый день крестьяне смотрели на происходящее с недоверием.
— И что теперь? — спросил седой мужик.
— Теперь эта земля больше не принадлежит одному хозяину, — ответил Иосиф. — Она ваша и будет работать на всех.
Старик долго молчал, а потом снял шапку и горькая слеза скатилась у него по щеке.
— Если это правда... Значит, мои внуки будут жить иначе. Счастливо и в достатке.
Тогда Иосиф впервые почувствовал, что история действительно меняется у него на глазах.

Сару он встретил в книжном магазине. Она раскладывала книги по полкам и сердито спорила с молодым студентом.
— Ты хочешь сказать, что книги теперь не нужны? — возмущалась она.
— Когда строится новый мир, нужна только винтовка.
— Нет, — твердо ответила Сара. — Мир строится раньше головой, чем оружием.
Иосиф невольно улыбнулся.
— Значит, вы выступаете за книги?
Она посмотрела на него с легкой насмешкой.
— Я за людей, которые умеют читать и думать.
Так начался их разговор, переросший в дружбу и общение. А через несколько месяцев они уже не представляли жизни друг без друга.
По вечерам их маленькая квартира, которую им удалось снять, наполнялась близкими друзьями. На столе стоял самовар, черный хлеб и картошка. Иногда на Привозе удавалось достать немного селедки. Они пили чай и шумно спорили до глубокой ночи.
— Частная собственность всегда рождает неравенство, — говорил Михаил.
— Не собственность, а человеческая жадность, — возражала Сара.
— Но если убрать возможность накопить богатство, исчезнет и жадность, — отвечал Иосиф.
— А если нет? — тихо спрашивала Сара.
В комнате наступала недолгая тишина.
— Тогда придется воспитывать нового человека, — наконец произносил Михаил.
— А если новый человек не захочет становиться по необходимости новым?
Верного ответа никто не находил. Но им тогда эти вопросы казались лишь философским спором. Будущее представлялось настолько светлым, что любые сомнения растворялись в уверенной надежде. И на сомнения просто не оставалось времени...
Весной у них родился сын. Иосиф счастливо улыбнулся, впервые взяв его на руки и долго молчал.
— О чем думаешь? — спросила Сара.
— О том, что он никогда не узнает того мира, в котором жили мы.
Она тоже улыбнулась.
— Надеюсь на это.
— Он не увидит погромов.
— Не увидит.
— И не узнает голода.
— Не узнает.
— Не будет бояться богатых.
Сара осторожно коснулась его руки.
— И не будет бояться бедных.
Он посмотрел на нее удивленно.
— Почему ты так сказала?
— Потому что страх и зависть не выбирают, кому служить.
Иосиф рассмеялся.
— Ты всегда находишь повод поспорить.
— А ты всему слишком быстро веришь.
Он обнял жену.
— Если мы перестанем верить, зачем тогда все это?
За окном гудел молодой, шумный и противоречивый город. Он еще не знал, какой ценой будут оплачены великие надежды на будущее. Иосиф тоже этого не знал, он видел перед собой только дорогу, уходящую вперед. Для него это была дорога к равенству...



Глава II. Ночь без рассвета
Весна 1921 года принесла не облегчение, а только большую усталость. Гражданская война затихала, но ожидаемый мир так и не наступал. На улицах уже не гремели пушки и из окна не было видно бесконечных колон усталых солдат, проходящих через весь город. Вместо них появились длинные очереди за хлебом, патрули на перекрестках и лица состарившихся людей, которые старались не смотреть друг другу в глаза.
Иосиф убеждал себя:
— Это временно. После любой бури нужно время, чтобы восстановить дом.
Он повторял эти слова много раз, и уже перестал понимать, кого пытается убедить больше, друзей или самого себя.
В губернском комитете жизнь постепенно менялась. У многих появились отдельные кабинеты и даже отдельные столовые. Многие перешептывались про закрытые склады, где можно было достать абсолютно всё.
Однажды Иосиф пришел передать документы и увидел, как из служебного входа выносили ящики с белой мукой, сахаром и консервами. В это время на улице женщины с детьми стояли в длинной очереди за черным хлебом.
Он остановил знакомого заведующего.
— Откуда всё это?
Тот спокойно пожал плечами.
— Для руководства.
— Почему?
— У них важная работа!
— А остальные?
— Остальные должны понимать ответственность момента. И не замечать лишнего...
Иосиф долго молчал.
— Мы же обещали всем равенство...
Заведующий усмехнулся.
— Когда построим коммунизм — будет им равенство. А пока нужно немного потерпеть.
Эти слова неприятно кольнули его в сердце. Когда-то что-то похожее говорили помещики, только другими словами.
Он пошел на свое рабочее место, а вечером у них дома снова собрались друзья. Но теперь редко кто из них смеялся. Михаил, с которым они вместе встречали революцию, говорил тихо.
— Замечал? Люди перестали открыто высказывать свое мнение и спорить.
— Наверное просто устали.
— Нет. Они боятся.
— Бояться нечего. Война уже закончилась.
Михаил посмотрел прямо в глаза Иосифу.
— Тогда скажи вслух, что думаешь о новых привилегиях партийных начальников.
Все в комнате замолчали. Было слышно как на столе тихо шипел самовар, а за окном лаяла собака. Долго никто из них не решался начать снова разговор или хотя-бы перевести тему к более привычным, житейским вопросам.
Первой заговорила Сара.
— Вот видишь...
Иосиф почувствовал, как внутри становится холодно и тревожно. Они все  действительно молчали. Но не потому, что были согласны, а потому, что боялись собственных мыслей и слов.
Через неделю Михаил не пришел, как обычно, к ним на встречу. Утром от соседей они узнали, что ночью за ним приехал автомобиль без номеров. Соседи сделали вид, что ничего не слышали. Только сказали, что утром дверь его квартиры была опечатана. На следующий день на работе никто не произнес его имени, как будто такого человека никогда не существовало...
Иосиф подошел к начальнику.
— Где Михаил?
— Переведен.
— Куда?
— Это не твоего ума дело.
— Он мой друг.
Начальник недовольно поднял глаза.
— Был.
Этого слова оказалось достаточно, чтобы всё понять. Больше вопросов Иосиф не задавал. Доносы стали частью повседневной жизни. Об этом не принято было говорить, но все и так знали. Могло произойти всякое. Кто-то слишком громко пожаловался на отсутствие хлеба или рассказал компроментирующий анекдот. Кто-то слишком бурно обсуждал решение начальства. И через несколько дней такого человека могло уже не было рядом.
Однажды сосед осторожно предупредил Иосифа:
— Меньше разговаривай дома.
— Почему?
— Стены тоже слушают.
Иосиф хотел рассмеяться, но сосед не улыбался и выглядел серьезным.
Самым тяжелым оказался случай с инженером Давидом. Тот был тихим человеком, никогда не интересовался политикой. Проектировал мосты и обучал молодых рабочих.
Однажды Иосифу положили на стол бумагу, на которой он прочел.
«Подтвердить антисоветские настроения.»
Он перечитал ее несколько раз, а потом поднялся.
— Это неправда!
Секретарь посмотрел на него спокойно.
— Тебя просят не рассуждать о правде, а только подписать документ.
— Но он ни в чем не виноват.
— Решение уже принято. Осталась формальность.
Иосиф положил ручку обратно.
— Я не подпишу ложь.
В кабинете наступило тяжёлое молчание. Кажется секретарь впервые внимательно посмотрел на него.
— Ты понимаешь последствия для себя?
— Понимаю...
На следующий день его перевели на менее значительную должность. Примерно через месяц он заметил,что за ним начали внимательно наблюдать.
Дома Сара все чаще закрывала окна перед разговором.
— Не надо...
— Что не надо?
— Говорить громко.
— Мы же дома.
Она покачала головой.
— Теперь это уже ничего не значит.
Однажды их маленький сын спросил:
— Папа...
А почему дядя Михаил больше не приходит?
Иосиф не смог честно ответить. Он просто обнял мальчика и впервые за много лет заплакал.
Зимой пришла новость, которую он не ожидал услышать. Лев Троцкий больше не принадлежал к числу руководителей страны. Для большинства это была очередная политическая перестановка, но для Иосифа означало конец эпохи. Когда-то он видел в этом человеке символ новой справедливости. Теперь же революция пожирала саму себя. Вчерашние победители становились врагами сегодняшнего дня.
Он долго сидел над старой обшарпанный брошюрой, которую носил в кармане еще в Одессе. Бумага пожелтела от времени и углы стёрлись. Только слова остались прежними, хотя звучали уже совсем по другому.

Весной к ним приехал дальний родственник жены. Он собирался уехать в Палестину.
— Там трудно, — рассказывал он.
— Сплошные болота и камни. Малярия. Работа от рассвета до поздней ночи.
— И ради этого ты уезжаешь?
Тот улыбнулся.
— Нет... Ради того, что мы сами будем отвечать за свою жизнь.
— Что ты имеешь в виду?
— Там создают общины. Все работают и решают дела вместе. Если человек не согласен, никто не держит его силой. Хочешь работать со всеми — оставайся, не хочешь — уходи.
Иосиф усмехнулся.
— Звучит как-то не надёжно...
— Возможно. Но попробовать стоит.

После его отъезда Сара долго молчала. Потом достала письмо.
— Это от моей двоюродной сестры.
Она уже живёт там.
Иосиф читал медленно.
«...Здесь земля тяжелая. Иногда кажется, что она крепче камня. Мы строим дома сами. Сажаем деревья сами. Ошибаемся сами. Но и решения принимаем сами. Никто не приходит за нами ночью и не требует любить власть. Здесь человеку доверяют настолько, насколько он сам готов доверять другим...»
Он перечитал письмо еще раз. Потом еще... Снаружи снова послышались тяжелые шаги патруля. Было слышно как торопливо закрываются ставни. В соседнем доме сразу погас свет. Иосиф подошёл к окну и долго смотрел в темноту. Потом тихо сказал:
— Мы мечтали освободить человека. Но почему он снова живет в страхе?
Сара подошла и взяла его за руку.
— Потому что страх остался, поменялся только хозяин...
Он долго молчал, а потом произнес слова, которых сам от себя боялся.
— Если равенство нельзя сохранить без отсутствия свободы... значит, мы выбрали неверную дорогу.
— И что теперь?
Иосиф посмотрел на письмо, лежавшее на столе и на спящего сына. Впервые за эти годы он почувствовал не отчаяние, а маленькую надежду. Совсем маленькую и хрупкую. Похожую на первый росток, едва пробивающийся через каменистую землю.
— Тогда, — тихо сказал он, — мы найдем другую дорогу.
За окном всё ещё была ночь, но где-то далеко, за морем, уже занимался новый рассвет.



Глава III. Адама Това
Главное письмо пришло в конце ноября. Оно было измято долгой дорогой и края конверта сильно обтрепались,  словно вечность и чужие руки успели прикоснуться к нему раньше, чем оно оказалось у Иосифа. На обратной стороне темнели незнакомые почтовые штемпели, а между строчек местами расплылись чернила. Казалось кто-то писал его не замечая, как на бумагу падают капли дождя или слез. Иосиф тогда долго не решался вскрыть конверт.
Он чувствовал, что это письмо поставит их перед выбором и поменяет всю дальнейшую жизнь. Это как голос из другого мира...

Сара осторожно развернула тонкий лист и начала читать.
«Дорогие мои. Каждый день мы вспоминаем вас. Не думайте, что здесь легко. Если бы мы написали вам, что земля встретила нас хлебом и садами, мы бы солгали. Она встретила нас камнем. Здесь столько камней, что иногда кажется, будто сама земля не хочет открывать человеку свое сердце. Мы поднимаем их с утра до вечера, складываем в стены, строим террасы и освобождаем место для первых ростков. К вечеру руки уже не чувствуются, а утром снова приходится начинать всё сначала.
Летом солнце раскаляет холмы так, что воздух дрожит, словно над раскаленной печью. Ветер приносит сухую пыль, и кажется, будто она проникает даже в мысли. Иногда мы засыпаем голодными и просыпаемся, не зная, хватит ли воды до следующего дня. Но каждое утро мы выходим в поле с радостью, потому что впервые работаем не по приказу на своей земле. Здесь никто не спрашивает, во что ты верил вчера. Никто не заставляет любить власть. Здесь спрашивают только:
"Что мы сегодня сделаем вместе?"
И знаешь... этого оказывается достаточно. Мы посадили первые оливковые деревья. Они еще совсем маленькие и их тонкие стволы гнутся от малейшего ветра. Но когда смотришь на них, то понимаешь, дерево не торопится. Оно растет медленно, зато потом живет и дарит радость многим поколениям. Наверное, и справедливость растет так же. Медленно, терпеливо, но потом она будет держать все наши следующие поколения.
Если сможете,  приезжайте. Дядя Исаак вас хорошо знает и поможет. Здесь намного тяжелее, чем дома. Но здесь легче дышится. Мы очень вас ждем.»
Когда Сара закончила читать, в комнате долго стояла тишина. Иосиф взял письмо в руки и снова перечитал последние строки.
«Здесь тяжелее, чем дома. Но здесь легче дышится...»
Эти слова не выходили у него из головы.

*****

Решение далось не сразу. Оно постепенно зрело долгие месяцы, словно зерно под снегом. Уехать означало отказаться почти от всей прежней жизни. Продать вещи, которые десятилетиями переходили в семье от родителей к детям и расстаться с книгами.
С мебелью, к которой привыкли с детства. С фотографиями. С друзьями...
Но труднее всего оказалось не это. Получить разрешение на выезд было почти невозможно. В каждом новом кабинете закрывали дверь перед ними, когда узнавали цель визита. Каждый чиновник сразу находил десятки причин отказать, а некоторые даже угрожали.
Иосиф никогда не думал, что свободу придется покупать. Но теперь каждая подпись имела свою цену. Шаг за шагом они распродали почти всё. Старинную швейную машинку, за которой отец просидел всю жизнь. Фарфоровый сервиз, доставшийся матери от бабушки. Серебряные подсвечники, зажигавшиеся каждую субботу. Каждая проданная вещь словно прощалась с ними...
В конце концов вся их жизнь уместилась в одном небольшом деревянном сундуке.
Несколько фотографий и детские вещи. Потертый молитвенник деда. И старая революционная брошюра, пожелтевшая от времени. Иосиф долго держал ее в руках. Потом осторожно положил рядом с молитвенником. Он не хотел выбрасывать ни свою веру, ни свои ошибки. И то и другое сделало его тем человеком, которым он стал.
В конце весны они присоединились к потоку переселенцев, который позже назовут "Третьей алией". Там были очень разные люди. Бывшие студенты, рабочие, учителя, врачи, сапожники. Семьи с маленькими детьми. Многие приехали из России, Украины, Белоруссии и Польши, земель, где революция, гражданская война, голод и погромы навсегда изменили их жизнь. Одни мечтали построить новый дом для еврейского народа. Другие просто искали место, где снова смогут жить спокойно. Когда пароход медленно отходил от причала, никто не кричал и не пел. Люди молча смотрели на исчезающий берег и прощались со своей прошлой жизнью, не зная, что ждёт их завтра.
Море встретило их штормом. Мальчика сильно укачивало и Сара не спала почти всю ночь. Иосиф часами стоял на палубе, высматривая далёкий берег. Ему казалось, что ветер уносит всю его предыдущую жизнь. Революция, друзья, ошибки и несбывшиеся мечты. Он ни о чём не жалел и не хотел забывать.
Палестина встретила их запахом моря, жарким солнцем и едкой пылью. Никаких торжественных встреч и оркестров, только несколько повозок и люди с обветренными лицами.
— Добро пожаловать, — сказал бородатый мужчина. — Завтра начинаем работать.
Иосиф невольно улыбнулся.
— А сегодня мы можем отдохнуть?
— Сегодня можете. Завтра земля ждать не станет.
До кибуца шли очень долго. Повсюду лежали камни, а колючие кусты больно цеплялись за одежду. Изредка попадались молодые оливковые деревья, посаженные теми, кто приехал раньше.
— Здесь будет наш дом? — спросил сын.
— Да.
— Но здесь ничего нет.
Старик, шедший впереди, рассмеялся.
— Именно поэтому здесь и можно построить всё...

****

Кибуц назывался «Адама Това». Добрая земля. Иосиф удивился и спросил:
— Почему добрая?
Старик присел на большой камень и набрал в ладонь сухой земли.
— Видишь ее?
— Да.
— Многие говорят, что она плохая, потому что тяжелая и требует много сил. Но земля никогда не бывает злой. Она всегда отвечает человеку тем, что он в нее вложит. Если относиться к ней с терпением и любовью, она отплатит урожаем. Если с ненавистью, то останется камнем. Поэтому она добрая. Нужно только научиться разговаривать с ней.

Первые месяцы стали самыми тяжелыми в их жизни. Они осушали заболоченные участки и перетаскивали камни, строили бараки и копали колодцы. Все дружно работали с рассвета до заката.
Руки Иосифа покрылись мозолями, а спина болела так, что иногда невозможно было разогнуться. Но каждое утро он находил силы и снова выходил в поле.
Все трудились одинаково. Бывший врач, учитель, музыкант, военный... Здесь прошлое почти не имело значения и каждый начинал всё сначала. Вечером все собирались за длинным деревянным столом и ели вместе, то что удалось вырастить. Обсуждали работу, спорили и выбирали ответственных за следующий день. Кто будет печь хлеб, а кто чинить инструменты или работать на поле. Кто останется учить детей.
Все решения принимались на общем собрании. Иногда они могли спорить так до поздней ночи. Но никто не говорил:
— Будет только так, потому что я начальник.
Здесь главным аргументом было доверие.

Однажды молодой парень спросил Иосифа:
— Правда, что ты был революционером?
— Был.
— Значит, снова строишь коммунизм?
Все засмеялись. Иосиф засмеялся тоже, а потом ответил:
— Нет. Мы строим здесь дом. Если дом получится справедливым, значит, люди сами захотят в нем жить. Если нет, никакие лозунги его не спасут.

Прошло несколько лет и на месте пустыря появились сады. Зацвели миндальные деревья и оливковые рощи, среди которых радостно запели птицы. По утрам пахло свежим хлебом и влажной землей.
Однажды сын прибежал к Иосифу с первым спелым гранатом.
— Смотри! Получилось!
Иосиф долго держал плод в руках.
Он вспомнил бесконечные очереди за хлебом, запертые склады и кабинеты начальников. Подписи под ложными обвинениями...
Здесь никто не обещал им счастливое будущее. Здесь они его просто выращивали день за днем своими руками.

Однажды вечером они вместе с Сарой вышли за пределы кибуца. Солнце медленно опускалось за холмы Галилеи и теплый ветер колыхал молодые деревья. Иосиф зачерпнул ладонью теплую землю. Она медленно просыпалась сквозь пальцы, оставляя на коже мелкую пыль.
— Знаешь, — тихо сказал он Саре, — раньше я думал, что землю можно заставить родить хлеб. Теперь понимаю, что ее нельзя заставить. Ее можно только полюбить...
Сара улыбнулась.
— Поэтому этот кибуц и называется «Адама Това»?
Иосиф кивнул.
— Да. Добрая земля. Потому что земля отвечает человеку тем, с чем он приходит к ней. На насилие она отвечает пустотой, а на жадность истощением. Но если прийти к ней с терпением и добром, она всегда ответит тем же.
И Иосиф вдруг понял, что самое большое чудо — не революция и не победа над прошлым. Самое большое чудо — посадить дерево, зная, что его тень однажды укроет тех, кого ты, возможно, уже никогда не встретишь...