Глава 50. Роза и крест

В начале 1912 года Блок в очередной раз пробует работать над «Возмездием», но «Поэма — ни с места». Он ведет довольно уединенный образ жизни, почти забрасывает дневник: «…пока не выяснится болезнь, записывать не буду». Что же это за болезнь, которая так тревожит Блока? Болезнь это совсем не новая, а обострение давней, которая беспокоила его раньше. В советское время это было тайной за семью печатями, и, публикуя «Дневник» в седьмом томе восьмитомного собрания сочинений Блока, В.Н. Орлов (занимавшийся подготовкой текста) просто убрал все записи медицинского характера. В издании «Дневника» 1989 года А.Л. Гришунин восстановил ряд записей, начинающихся словами «у доктора», сопроводив их отточиями, за которыми стояли клинические подробности. Наиболее важные из них по архивному оригиналу текста обнародовала и проанализировала Аврил Пайман в своей книге «Ангел и камень»: «Опасались сифилиса, и обсуждали эту возможность, а врач к 26 февраля определил иначе, менее страшно: “очень редкое заражение дрожжевыми клетками, которые поддались только двум дозам (по 0,6) сальварсана”. То есть, этот серьезный диагноз не подтвердился и лечили Блока повторными курсами препаратов ртути и сальварсаном (январь — февраль 1912, август — сентябрь 1912, январь 1913 и май 1913) и продолжали анализы Вассермана в течение года с лишним».

Андрей Белый, который в это время приехал в Петербург, лишь через месяц добивается встречи с Блоком. Она состоялась 24 февраля в ресторане Лейнера и продолжалась шесть часов. Блок внимательно выслушивает рассказ друга о трудностях с печатанием романа «Петербург», о его увлечении антропософией. Сдержанно сообщает ему о том, что «болен был», причем «на почве нервов», признается: «Да, я — пью… И да – я увлекаюсь многими!..» Об этом упомянул Белый в своих воспоминаниях. 

Любовь Дмитриевна возобновляет свою актерскую деятельность: в марте у нее два дебюта — в Народном доме и Василеостровском театре, где она играет Лизу в «Горе от ума». «Боится маленькая», — записано в дневнике. Блок к сценическим попыткам Любови Дмитриевны относится двойственно: то сомневается в ее актерском даровании,  то констатирует, что «в моей жене есть задатки здоровой работы». После чего, перечислив сильные и слабые стороны, заключает: «Хотел бы я видеть ее в большой роли».

21 марта Блок с Любовью Дмитриевной посещают Ремизовых, после чего в дневнике появляется запись: «Алексей Михайлович убеждает писать балет (для Глазунова, который любит провансальских трубадуров XIV—XV в.) — либретто. На третий день Пасхи будем говорить у Ремизова с Терещенкой. Это- киевский миллионер, “чиновник особых поручений” при “директоре императорских театров”. Через шесть дней в доме Ремизова происходит встреча Блока с Михаилом Ивановичем Терещенко. Блок принимает предложение и тут же начинает придумывать сюжет, для которого ищет в букинистических магазинах книги о трубадурах.

Очень кстати ему выпадает эта  новая работа, поскольку он находится в некотором эмоциональном кризисе. Топтанье на одном месте с "Возмездием", тревога, вызванная болезнью... Последние любовные истории (Наталья Скворцова, Анна Городецкая) были подобны ярким вспышкам, но не развернулись в стихи. Блок, если вспомнить пушкинскую полушутливую типологию поэтов, был не из тех, кто «любя, был глуп и нем», а из тех, кто с сердечной страстью «сочетал горячку рифм». Когда же нет творческого результата, то в его языке появлялись слова «бабье» и «женоненавистничество» (запись от 13 января 1912 года). Лирических текстов он пишет мало, правда, в начале 1912 года — несколько шедевров: «Авиатор» и «Шаги Командора», «Благословляю все, что было…», «Как тяжко мертвецу среди людей…» (начало цикла «Пляски смерти»).

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор...
А мертвеца - к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем - изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка - дура и супруг - дурак...

А там - NN уж ищет взором страстным
Его, его - с волнением в крови...
В ее лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви...

Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он...
"Как он умен! Как он в меня влюблен!"
В ее ушах - нездешний, странный звон:
    То кости лязгают о кости.
19 февраля 1912

Блок стремится перевоспитать свою чрезвычайно религиозную сестру Ангелину, но и это у него не очень получается. Он разочаровался в своей светлой, большой 4-комнатной квартире на Малой Монетной улице. Ему кажется, что здесь все время душно, и он простужается, открывая форточки. Раздражает его и прислуга – и своя, и «мамина»: в грубости и дикости переродившихся «простых» людей он видит месть «нарождающейся демократии». Все это вкупе сопровождается меланхолией, тяжелым, мрачным настроением. 5 апреля Блок записывает в дневнике: «Гибель “Titanica”, вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан). Бесконечно пусто и тяжело».

И только встречи с Терещенко поднимают настроение. Блок прислушивается к его советам, создавая сюжет балета. После разговора с Любовью Дмитриевной в июне Блок сделает важный вывод: «Она сказала, что это — не драма, а именно опера, для драмы — мозаично. Это верно. Меня ввел в заблуждение мой несчастный Бертран, в его характере есть нечто переросшее оперу». Теперь балет становится оперой. Но в конечном итоге это будет драма "Роза и крест".

17 мая Блоки находят новую квартиру на Офицерской улице, 57, почти рядом с домом, где живут мать поэта с отчимом. А в конце мая Любовь Дмитриевна уезжает в Териоки в составе организованного Мейерхольдом товарищества актеров. Блок иногда туда наведывается, Любовь Дмитриевна тоже заезжает домой. «До слез люблю ее», — пишет он в дневнике. И примерно в то же время в дневнике крик души: «Ночью (почти все время скверно сплю) ясно почувствовал, что если бы на свете не было жены и матери, — мне бы нечего делать здесь».

Четырнадцатого июня Михаил Кузмин и художник Николай Сапунов по телефону зовут Блока в Териоки. По случаю Петрова дня здесь затевается карнавал. А на следующий день Блок получает известие о том, что Сапунов утонул в результате несчастного случая: перевернулась лодка, плавать же он не умел. А ведь всего неделю назад Блок с Сапуновым встречались в Петербурге и сидели «на поплавке»… Блок едет в Териоки, смотрит спектакль с участием Любови Дмитриевны, после которого они гуляя «по берегу моря, в котором лежит тело Сапунова, окрестили друг друга».

В августе — еще одно посещение Шахматова, куда наведывается и Любовь Дмитриевна. В девятую годовщину и свадьбы они тем же поездом, что и в 1902 году, возвращаются в Петербург. К старой болезни Блока присоединяется и новый недуг - цинга. Болят десны, зубы шатаются.. Врачи не разрешают курить больше двадцати папирос в день. Блок снижает свое курение до тридцати, не до привычных утех. «Знаю одно — что вино и проститутки давно уже не пленяли меня», — жалуется Блок самому себе 18 августа.

16 сентября Блок записывает: «Люба все уходит из дому — часто». На следующий день: «Буськины именины. Ее поздравляют, дарят ей цветы и конфетки. Днем — два Кузьминых-Караваева, вечером — А. М. Ремизов, Женя, Верховский». Один из Кузьминых-Караваевых - 22-летний актер Константин Кузьмин-Караваев, который летом в Териоках был помощником Мейерхольда. Он - новое увлечение Любови Дмитриевны, которое захватило ее всерьез.

Раньше Блок и Любовь Дмитриевна умели «разлетаться», отдаляться друг от друга. Их необычный брак, по обоюдному согласию, допускал временные «влюбленности». Сильная привязанность, державшая их рядом, как бы подсказывала обоим: и это пройдет. И сейчас поначалу казалось, что Любовь Дмитриевна не намерена соединиться с юным красавцем навеки — она просто не думает о будущем, существует в настоящем.

А Блок находился рядом и пребывал в постоянной тревоге. Ему плохо и когда Любовь Дмитриевна бывает с Кузьминым-Караваевым, и когда тоскует в разлуке с любовником, которого призвали на военную службу. Сносит и то, что Любовь Дмитриевна снимается у фотографа только для Кузьмина-Караваева, игнорируя мужа. Он терпеливо выслушивает признания жены. «Всё рассказывает мне разное про Кузьмина-Караваева (своего) с многозначительным видом. Тяжело маленькой, что она не играет нигде, если бы ей можно было помочь», – записывает Блок 21 октября.

Он досадует, что у жены разладилось сотрудничество с Мейерхольдом, что ей приходится хлопотать по «грязным» денежным делам брата. Страдает не за себя, а за нее: «Может быть, только я один люблю мою милую, но не умею любить и не умею помочь ей».
.
Однако, когда Любовь Дмитриевна начинает собираться к Кузьмину-Караваеву в Житомир, Блок срывается и высказывает ей все, что у него накопилось. Нынешнее положение неестественно. «Театр» в жизни Любови Дмитриевны стал придатком к ее новой любви. У нее нет настоящего дела, которое может наполнить жизнь.

Блок продолжает раздумья уже наедине с собой и пишет в дневнике: «Или это и есть то настоящее возмездие , которое пришло и которое должно принять?
Ну, что ж, записать черным по белому историю, вечно таимую внутри.
Ответ на мои никогда не прекращавшиеся преступления были: сначала А. Белый, которого я, вероятно, ненавижу. Потом — гг. Чулков и какая-то уж совсем мелочь (Ауслендер), от которых меня как раз теперь тошнит. Потом — “хулиган из Тьмутаракани” — актеришка — главное. Теперь — не знаю кто».

Еще через два дня он снова терпеливо выслушивает плачущую Любовь Дмитриевну и покорно соглашается с тем, что она 7 ноября (десятилетняя годовщина их незабываемого объяснения!) поедет в Житомир к любовнику. Любовь Дмитриевна срывается еще раньше — 2 ноября. Несмотря на сердечные бури, Блок продолжает работать и к началу ноября закончена вторая редакция «Розы и Креста».

В «Розе и Кресте» два героя несут в себе идею личности Блока — Бертран и Гаэтан.
Гаэтан — это поэтический гений, «инструмент Бога» (по определению самого автора). Бертран — самоотверженная любовь и бескорыстное рыцарское служение. Оба немолоды, что не случайно: Блок в это время драматически ощущает свой возраст, переживает, что жена увлеклась «мальчишкой» и как бы тоже помолодела. Поэтому главную героиню драмы автор делает семнадцатилетней. А сложные отношения Блока с Любовью Дмитриевной предстали как отношения юной графини Изоры с далеким, неведомым ей певцом Гаэтаном и сторожем ее замка Бертраном.

Поэтическое искусство – действующее лицо драмы. Ее текст начинается с цитаты – Бертран поет «странную песню», не понимая ее смысла:

Всюду беда и утраты,
Что тебя ждет впереди?
Ставь же свой парус косматый.
Меть свои крепкие латы
Знаком креста на груди.

«Как может страданье радостью быть?» — искренне недоумевает Бертран, получивший кличку «Рыцарь-Несчастье». Разгадать «странную песню» по-своему силится и Изора.
Явную неприязнь вызывает песня у пажа Алискана, удостоенного любви Изоры:
Какой-нибудь жалкий рыбак 
Из чужой и дикой Бретани
Непонятную песню сложил…

Алискан — юн и красив, но по замыслу автора, символическое воплощение бездуховности. тут не один Кузьмин-Караваев послужил прототипом, а все, кто вызывал ревность Блока.

Итак, Изора поручает Бертрану отыскать того, кто сложил «странную песню», и после нескольких фабульных перипетий Гаэтан в сопровождении «Рыцаря-Несчастья» появляется во дворе графа Арчимбаута, где исполняет заветную песню:

Сдайся мечте невозможной,
Сбудется, что суждено.
Сердцу закон непреложный —
Радость-Страданье одно!
Путь твой грядущий — скитанье,
Шумный поет океан.
Радость, о, Радость-Страданье —
Боль неизведанных ран!

Изора падает в обморок, а Гаэтан «пропадает в толпе». Он больше не появится на сцене, но его песня продолжает участвовать в сюжете, оказывать влияние на ход драмы. Бертран отличается в бою, победив рыцаря-великана и обращая в бегство вражеское войско. Пугливый Алискан не выходит на поле битвы. Изора же, пытаясь избавиться от страшных сновидения, вновь ищет утешения в объятиях юного красавца. А раненому в бою Бертрану она поручает стоять всю ночь на страже под ее окном. Истекая кровью, Бертран наконец в полной мере осознает смысл слов «Радость-Страданье одно». Умирая, он роняет меч – как раз в ту минуту, когда Изоре грозит опасность разоблачения. Алискан успевает скрыться.

Облик Бертрана, согласно наблюдению А. М. Туркова, «срисован» с отчима Блока - «Францика», Франца Феликсовича с его скромностью и верностью воинскому долгу. Личная жизнь его тоже была по-своему нелегкой- это существование под одной крышей с нервной, импульсивной, психически неуравновешенной Александрой Андреевной. Но вряд ли ему приходилось жертвовать собой ради счастливого времяпровождения его супруги. Зато пришлось это делать А. Блоку.

Счастлива будь, Изора!
Мальчик красивый
Лучше туманных и страшных снов!
Пусть найдет
Покой и усладу
Бурное сердце твое!

Такие слова произносит Бертран, стоя на страже чужой любви, истекающий кровью. В начале марта 1913 года Блок устроил чтение «Розы и Креста» у себя дома. По окончании он подошел к братьям Бонди, Юрию и Сергею, и спросил их: «Ну, молодые люди, поняли, в чем смысл пьесы?» И, не дожидаясь, сам ответит: «В том, что мальчик красивый лучше туманных и страшных снов». Так, с горькой иронией, смеялся Блок над собой. Слагая эти строки, Блок ощущал себя Бертраном.