Паучиха в сетях модернизма

              Альма Малер-Верфель: между эротическим гением,
              психологическим террором и безднами эпохи

Венский модернизм на рубеже веков считается одной из самых блистательных эпох в истории европейской культуры. Именно здесь зародились психоанализ Зигмунда Фрейда, радикальная додекафония композитора Арнольда Шёнберга и литературные препарирования человеческой души, характерные для творчества Артура Шницлера. Однако в центре этой паутины, в которой очутились гении того времени, царила женщина, которая и по сей день завораживает, отталкивает и задает психологические загадки: Альма Шиндлер — впоследствии известная как Альма Малер-Гропиус-Верфель. Для одних она была величайшей музой XX века, для других — нравственным чудовищем, нарциссичной и склонной к садизму узурпаторшей, которая притягивала к себе величайшие умы эпохи, держала их в эмоциональном плену и нередко психологически уничтожала.

               Парадокс желания: эротизм как инструмент власти

Притягательность Альмы для мужчин была легендарной. Она была тем, кого сегодня назвали бы "femme fatale" (fr. роковой женщиной), однако она воплощала собой куда более опасную динамику отношений. Ее любовная жизнь была не просто вопросом влечения, а игрой за психологическую власть. Главный парадокс ее биографии кроется в глубоко укоренившемся, интериоризированном (глубоко внутренне усвоенном) антисемитизме, который резко контрастировал с ее интимными связями. Она вышла замуж за двух выдающихся еврейских интеллектуалов своего времени — великого композитора Густава Малера и поэта Франца Верфеля; ее юношеский возлюбленный, выдающийся композитор Александр фон Цемлинский (учитель А.Шенберга), также имел еврейские корни. В своем дневнике она называла его "мерзким отвратительным гномом". Цемлинский, имея рост 165 см, был забракован военкоматом. Его походка, жестикуляция,стиль дирижирования были часто предметом антисемитских насмешек медий.
Как можно совместить столь обыденное расистское отвращение с пылкой физической близостью? Психологи называют это явление крайней степенью «компартментализации» (разделения сознания на изолированные сферы, по сути вид шизофрении). Альма отделяла сексуальный акт от презрения к происхождению своих мужчин. Еврейский гений становился для нее эротическим фетишем. В постели она как вампир присваивала творческую жизненную силу этих мужчин — топливо, необходимое ее собственному ненасытному эго. Эта близость не была обменом между равными, а становилась сценой для демонстрации ее мнимого «арийского превосходства». При этом она осознавала интеллектуальное и эстетическое превосходство своих жертв. Оно и притягивало ее к ним. Привязывая к себе мужчин сексуально и одновременно унижая их в личных дневниках, называя представителями «смешанной» или «вырожденческой» расы, она ощущала безграничную власть над ними. Она наслаждалась зрелищем того, как всемирно известные гении, скуля и умоляя, преклоняли перед ней колени, порабощенные ее наотразимой сексуальной притягательностью.

                Непрекращающийся террор и судьба её мужей

Отношения Альмы были отмечены постоянным психологическим террором. Её брак с основателем Баухауса знаменитым архитектором Вальтером Гропиусом распался, когда у неё начался страстный роман с еврейским поэтом Францем Верфелем, и в то время, как Гропиус находился на фронте (1-я Мировая). Сын, родившийся от этого союза — Мартин, — был ребёнком Верфеля, хотя поначалу не-еврей Гропиус был уверен, что отец — он. Узнав правду, Гропиус потребовал развода, проявив беспрецедентное великодушие: он инсценировал собственную измену с проституткой, чтобы защитить репутацию Альмы в рамках существовавшей тогда католической правовой системы.
Главный удар язвительности Альмы принимал на себя еврей Франц Верфель. Альма регулярно доводила его до отчаяния своими антисемитскими выходками. Стоило ему набрать вес или проявить слабость, как она хладнокровно замечала, что он вновь превратился в того «уродливого, обрюзгшего жида», каким предстал при первой встрече. Верфель по большей части сносил эти унижения молча, находя утешение в глубоком христианском мистицизме, при этом не принимая крещения из-за уважения к еврейским предкам. Эти отношения нашли отражение в его знаменитой пьесе «Якобовский и полковник»: высокомерный польский полковник («ариец») и находчивый еврей вынуждены вместе бежать от нацистов, будучи неразрывно связанными друг с другом привратностями судьбы, — горькая параллель с его собственным браком. Ведь когда в 1938 году национал-социалисты оккупировали Австрию, Альме пришлось бежать вместе с тем самым человеком еврейских корней, чьё происхождение она глубоко презирала.
             
               Альбан Берг: узы благодарности и тайные шифры

На фоне этой разрушительной паутины глубокая дружба с гениальным композитором Альбаном Бергом казалась почти аномалией. Австриец Берг — мягкий, избегавший конфликтов ученик Арнольда Шёнберга, — сохранил с Альмой уважительные отношения на всю жизнь. Причиной тому была искренняя благодарность: в момент экзистенциального кризиса Альма на собственные средства оплатила дорогостоящую печать партитуры его гениальной оперы «Воццек», тем самым спася карьеру Берга.
В благодарность он это произведение посвятил ей.
Когда в 1935 году в возрасте всего восемнадцати лет от полиомиелита умерла прекрасная дочь Альмы, Манон Гропиус, это стало тяжелым ударом и для бездетного Берга. Он написал свой всемирно известный гениальный скрипичный концерт — «Памяти ангела». И всё же даже в этом реквиеме по дочери Альмы проступает вся сложность тогдашней венской среды: в тени скорби Берг вплел в ткань произведения изощренное, математически зашифрованное признание в любви своей тайной возлюбленной — Ханне Фукс-Робеттин (которая, по иронии судьбы, была сестрой мужа Альмы Франца Верфеля). Альма так и не узнала об этом зашифрованном музыкальном послании, всю жизнь скрывавшемся в нотной записи.
После безвременной кончины Берга в том же 1935 г. от заражения крови,  эта видимость благополучия рухнула. Его жена Хелена, одержимая бредовыми идеями, превратилась в «хранительницу Грааля»: узнав об измене, она запретила завершать работу над неоконченной оперой Берга «Лулу» (которая тоже тайно была посвящена возлюбленной на стороне) и устраивала в кабинете Берга спиритические сеансы, полностью отрицая реальность (измену мужа).

               Вердикт современников: Арнольд Шёнберг и Томас Манн

Впрочем, за пределами непосредственного круга влияния Альмы господствовало суровое мнение тех, кто не поддался колдовским чарам этой всесильной ведьмы. Арнольд Шёнберг, всю жизнь ощущавший на себе уколы антисемитизма в Вене на рубеже века, в 1933 году, находясь в изгнании, демонстративно из протестантизма вернулся в иудаизм. Он видел насквозь лицемерие Альмы и относился к ней с ледяным презрением, когда в 1940-х годах они оказались в одной эмиграции в Калифорнии, а она продолжала симпатизировать фашизму даже перед лицом Холокоста.
Томас Манн, завсегдатай роскошных салонов Альмы в Лос-Анджелесе, беспощадно сводил с ней счеты на страницах своих дневников. Он называл ее «отвратительной старой ханжой», которая поглощала ликеры в огромных количествах, хваля при этом Муссолини, пока ее муж-еврей сидел в соседней комнате. Писатель Манн даже увековечил Альму в литературе: в своем монументальном романе «Доктор Фаустус» он списал с нее образ тщеславной снобки мадам Шлагинхауфен (в переводе с нем. "Бей в кучу") — карикатуру на высший свет, продавший человеческую мораль дьяволу ради эстетической гениальности. Вполне в духе Альмы было и то, что она спровоцировала знаменитый «спор о "Докторе Фаустусе" между Томасом Манном и Арнольдом Шёнбергом, посеяв раздор между этими двумя выдающимися современниками.

                Заключение

Альма Малер-Верфель не была просто музой — она была мощной, стихийной силой.
Она стала порождением эпохи, когда гениальность и моральная бездна соседствовали теснее, чем когда-либо прежде. Словно паучиха, она плела огромную сеть, сотканную из искусства, секса, власти и садизма. Она использовала творческую энергию мужчин, чтобы обессмертить себя, став завораживающим и пугающим памятником венскому модернизму.