Прекардиальный удар

      Прекардиальный удар, или История одной смешной жалобы

    Коротенькая справка для тех, кто не в курсе: прекардиальный удар — это экстренный реанимационный прием, заменяющий дефибриллятор. Он представляет собой резкий удар кулаком по грудине для «перезапуска» остановившегося сердца. Эффективен только в правильном исполнении и только в первую минуту после остановки кровообращения (именно после; стучать в область хоть как-то пульсирующего сердца крайне не рекомендуется!).

     И, собственно, сама история. Дежурил я как-то на «скорой». Со своим любимым фельдшером Сашей Ерышевым. Не-не-не, смеюсь, в хорошем смысле «любимым», не в евровидениевском. С ним очень хорошо и комфортно было работать. Во-первых, Сашка в то время (ёлки зелёные, а ведь уже четверть века тому назад) был курсантом одного из старших курсов Военно-медицинской академии, то есть без пяти минут готовым врачом; во-вторых, Сашка был крепкий и здоровый, и мы с ним 120-килограммовых пациентов и пациенток, под которыми алюминиевые трубки каталок гнулись и лопались, на руках таскали только так; это вам не с девочкой ростом полтора метра и весом 45 кг в паре выступать; в-третьих, Сашка был очень добрый парень (надеюсь, он таким и остался… увы, давно не виделись, жизнь раскидала); в-четвёртых, Сашка был готов смеяться когда и как угодно – стоя, лежа, с колена… Короче, не напарник, а золото.

     И вот где-то около двух часов ночи достаётся нам с золотым напарником вызов: бабушка, 76 лет, жалобы на боли в сердце, дурноту и общую слабость.

     Приезжаем, работаем. Бабушка на вид вполне сохранная, но – жалобы, и на ЭКГ «кошачья спинка» в полный рост (для непосвященных: электрокардиографический признак острейшей стадии трансмурального инфаркта миокарда). Аккуратно грузим в машину (бабушка отбивается от переноски на стуле и порывается идти пешком), там поудобнее укладываем на носилки, сажаем рядом бабушкиного дедушку с узелком и едем в больничку. Довольно долго едем. Около получаса. А где-то на 10-й минуте бабушка начинает «уходить». Ой, говорит, доктор, что-то мне… И – опачки, – отключается. Я её, сердешную, – хвать за шею с двух сторон, – пульса на сонных артериях нет. Я её, родимую, – стук! – прекардиально, как старики и две с лишним пятилетки в реанимации научили, – она обратно выплывает. И даже разговаривает со мной вполне вменяемо, и на вопросы отвечает, и простые инструкции выполняет.

     Ответила, выполнила… и опять уплывать собралась. Глазки закатились, губки бледно обесцветились, нижняя челюсть вниз и вбок поползла, и снова пульс пропал.

     Я, естественно, ещё раз стучу (бабушка сговорчиво приходит в себя), прошу фельдшера Саню следить за пациенткой и поколачивать её в грудину, пока я лидокаин в шприц набираю и физраствором до нужной пропорции развожу.

     Пару раз за время пути бабушку химически дефибриллировали, и когда приехали в больничку, она была как огурчик и опять собиралась дальше идти пешком и беззлобно ворчала на нас и на прикативших каталку санитаров за излишнюю, как ей казалось, опеку и суету.

     Во-от… А потом прошло какое-то время, и меня на ковёр вызывают, к главврачу. По поводу жалобы. Причём Неля Пална ещё по телефону смеётся – дескать, Владимир Геннадич, не волнуйтесь, жалоба смешная, и, в общем, нужна только ваша подпись в протоколе «разбора полётов». Заключение независимого эксперта уже есть.

     Что делать. Наскоро мою шею, иду в кабинет главного врача. То есть главной.

     Где меня знакомят с жалобой.

     Читаю. Пишет бабушкин дедушка (который, сука, в машине сидел тише мышки и ещё на выходе порывался нам с Сашкой какую-то денюшку совать). Так, мол, и так, пишет, заболела моя бабушка. Вызвали мы с ней «скорую». Приехали два здоровых парня. Сначала были очень вежливые и заботливые, а потом, уже в машине, видимо, рассердились на то, что их так поздно – посреди ночи – побеспокоили, и стали мою супругу бить. Сначала один хотел душить, схватил за шею, но передумал и ударил два раза в грудь, а потом и второй врач – ещё два раза. Хотел три, но его первый остановил. И говорил ему – Сашка, бей в нижнюю треть грудины, коротко и сильно, но не со всей дури; не поломай рёбра. Наверное, чтобы не осталось следов от побоев. И что-то для этого же несколько раз колол ей в вену. И даже иголку в руке оставил, чтобы не было лишних следов от уколов. А сам в неё из разных шприцов впрыскивал.

     … Ну что, дочитал, расписался в специальной бумажке о том, что со мной проведена беседа по поводу жалобы гражданина такого-то от такого-то числа, что я ознакомлен с заключением комиссии, состоящей из главного врача ТМО и независимого эксперта (человек – заслуженный врач, преподаватель ВУЗа, доктор медицинских наук, профессор – специально приехал, потому что жалоба есть жалоба, и на любую надо реагировать), и с этим заключением согласен.

     Потом мы с главврачом и независимым экспертом недолго посидели, выпили по чашке чая с сушками, повспоминали разные истории из своей практики… и пошли себе дальше работу работать. Ну, то есть мы с экспертом пошли, а Нелли Павловна на посту осталась, в своём кабинете.

     И, в общем, на первый взгляд, ничего особенного в этой истории нет. Но я её нет-нет да и вспомню. Очень меня, знаете, поведение дедушки задним числом поражать не перестаёт. Этого старенького, но всё же мужчины.
    
     Мы с Сашкой, наверное, в некоторой степени козлы. Может быть, даже в большой. Ну, что не нашли времени деду объяснить – что и зачем мы делаем с его бабушкой. Ни во время реанимации, ни после неё. Это косяк, согласен. Но, ёперный театр, как можно сидеть и просто хлопать глазами,  когда твою женщину кто-то избивает? По-моему, в такой ситуации следует либо драться-кусаться-царапаться-плеваться, да хоть истошным визгом противника поражать, либо резко погибать от бессилия и лютого огорчения.

     Почему он нам тогда даже «мяу» не сказал? Не понимаю.

     Вы только не подумайте, я на деда не сердился и не сержусь. Не понимаю, но не сержусь. В конце концов, он мог ту жалобу в невменяемом состоянии писать. Скажем, сразу после того, как умерла наша бабушка. То есть его бабушка. На пятые сутки нахождения в стационаре. Прямо в палате интенсивной терапии кардиологического отделения. Повторный тромбоз левой коронарной артерии, осложнённый клинической смертью, более часа попыток сердечно-лёгочной реанимации силами двух бригад… Спасти не удалось. А дед всё это время сидел на казённом железном стульчике под дверью той самой палаты интенсивной терапии. Ждал.

     Такие дела.