Слово о нечестивой бабе и внезапном возмездии

Слово о нечестивой бабе и внезапном возмездии

Иду я по граду Подольску путём своим тернистым, по грешной земле ступаю, а вкруг меня жизнь бурлит, словно котёл медный на великом огне. Солнце полуденное нещадно печёт темя, пыль дорожная столбом стоит, забиваясь в очи и гортань, а дух мой от того крепнет, ибо в испытаниях плоти очищается разум. Вижу пред собой позорище спортивное, в загоне том сетчатом, железными прутьями ограждённом, отроки малые да юноши в мяч играют. Скачут они, словно козлища весенние на лугу зелёном, вопят подобно диким зверям в лесах заморских, радуясь силе своей и ловкости. Иной раз и мне в лоб мячом кожаным, туго набитым, прилетит — и то благо, и то радость великая! Ибо от мыслей суетных, что вползает в душу незаметно, как тать в ночи, тот удар враз отрезвляет. Гляжу на них, на поросль эту юную, неокрепшую, и сердце моё тихим светом радуется: вот оно, племя младое, незнакомое, корень наш и надежда на дни грядущие! А что шумят без меры да озоруют, что одежды рвут да пот ручьями проливают — так и мы в их поры не ангелами бесплотными по земле ходили, путь свой в потёмках искали, лбы в кровь расшибали.

Но в сей раз зрю картину иную, мрачную: выступает из тени древесной баба, с виду вполне честная, не старая ещё годами, телом крепкая и в одеждах приличных, кои подобало бы носить жене добродетельной. Встала она у самого края поля, руки в боки упёрла, очи её яростью налились, аки угли в печи, и давай на ребят тех лаяться, не жалея связок! Словно гиена плешивая или шакал трусливый. «Падальщики, — кричит голосом сорванным, — окаянные! Чтоб вы мячом тем проклятым друг друга поубивали, чтоб кости ваши молодые в прах и пепел порассыпались! Чтоб вам ни дна, ни покрышки в играх ваших!» И такими словами их костит, такими проклятиями чёрными, из самых глубин ада извлечёнными, осыпает, каковых я при самых лютых мужицких разборках и сечах кровавых отродясь не слыхивал. Парни стоят, рты раззявили, мяч из рук выронили, не поймут, бедные, за что на них такая гроза чёрная свалилась, за что их, малых и неразумных, так поносят и клянут средь бела дня.

И взыграло во мне сердце от обиды горькой за малых, за души невинные, ещё не познавшие коварства мира сего! Мысль греховная, точно змий лукавый, в уме проскользнула, и не смог я её отогнать: «Ох, матушка, кабы ты враз обделалась прилюдно, на позор всему миру, чтоб и места в тебе для вони этой ядовитой не осталось! Чтоб нутро твоё плотское не выдержало злобы великой, в тебе годами накопленной, и извергло её вон, очистив сосуд души твоей столь горьким способом!» Не рек того вслух, побоялся гнева небесного, только в тайниках помысла сжал, содрогаясь от собственного дерзновения.

И что же? Не успел я и десяти шагов отступить, не желая более лай тот мерзкий впитывать, как вдруг слышу — треск великий, сухой и страшный, будто гром среди ясного неба! Будто дерево вековое, морозом скованное, пополам лопнуло или холст крепкий под рукой великана по шву разошёлся. Обернулся я в трепете — о, чудо! Стоит баба та, замерла на месте, как соляной столп, глаза из орбит вылезли, сделавшись огромными и неподвижными, лицо сперва багровым пламенем вспыхнуло, после синевой мертвенной подернулось, а в конце и вовсе белым, как полотно, сделалось. И в тот же миг из-под подола её, из недр нечистых, хлынул поток смрадный, густой да тёмный, точно жижа из болота самого застойного, где гады плодятся!

Она же, срамом нестерпимым объятая, расставила ноги свои дрожащие, словно циркуль железный, и почапала прочь от поля спортивного, от ребят, в изумлении застывших. Бежала она, изливая из себя всё нутро гнилое, всю желчь, ненависть и злобу, что в ней годами копилась, отравляя всё живое вокруг. Бежит, сердешная, не разбирая дороги, а за ней след тянется чёрный, липкий, и вонь такая пошла по всей округе, что птицы на лету крылья складывали да падали, задыхаясь, а собаки дворовые, почуяв неладное, хвосты поджали и завыли от ужаса первобытного.

Так гордыня непомерная и злоречие лютое смирено было! Ибо не подобает устами, кои даны человеку для доброго слова и утешения ближнего, детей проклинать да пророчить им смерть и увечья. Что в сердце у неё в избытке было — то и наружу вышло, не вместилось более в сосуде плотском. Посрамилась кликуша на глазах у всего честного люда, дабы впредь и ей, и всякому другому неповадно было на малых язык без причин поднимать и ядом своим мир осквернять.