Цвет пепла - 4. Отбытие

Фрагмент повести-фанфика по отдалённым мотивам творчества Кира Булычёва, Анджея Сапковского, Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Исаака Бабеля, Викентия Вересаева, братьев Вайнеров, Джоан Роулинг, Джона Кармака и многих других авторов.

До публикации на "Прозе" текст был размещён на моей публичной странице ВК.

Начало истории:
http://proza.ru/2026/07/16/1209

Предыдущий фрагмент:
http://proza.ru/2026/07/16/1286

Все события и действующие лица вымышлены, любое совпадение с реальностью случайно.

Возрастная категория 18+ (запрещено для детей).

*

Место и время действия: Москва, Земля-Н; апрель 1930 года.

Мысли Матвея Андреевича крутились, как шестерёнки в расстроенных часах: суматошно, редко цепляясь друг за друга и не производя какого-либо полезного эффекта.

"Какое, к чёрту, задание за рубежом? Ясно, что арест… Но за что? Наверное, ошибка, начальство разберётся. Хотя, какой, к чёрту, арест? Так не арестовывают. А как сейчас арестовывают? Я же не знаю, какие у них теперь порядки. Может, сбежать? Вроде, оружия у неё нет. Да и не будет она стрелять на улице. Или будет?" — Берлинталь, торопливо шагая по левую руку от Киры, терзался раздумьями.

Женщина шла стремительной упругой походкой, так что Матвей Андреевич с трудом за ней поспевал. С каждым шагом редактор МосПроЛита всё сильнее чувствовал годы сидячей работы, пренебрежение утренней зарядкой и всевозможные вкусности, с удовольствием съеденные в ресторане Дома писателей. Утирая пот, выступивший на челе, несмотря на прохладу позднеапрельской ночи, Матвей Андреевич понял, что план дерзкого побега ему лучше отбросить: "Убежать не убегу, только опозорюсь. Да и куда я от них денусь?"

С досадой оборвав бесполезный внутренний диалог, Берлинталь поднял взгляд от мостовой и осмотрелся, пытаясь понять, куда Кира его ведёт. Вдоль неширокой, почти безлюдной улицы выстроились жилые дома в два-три этажа, тускло подсвеченные редкими фонарями. Кое-где за кухонными занавесками горели лампы — жильцы заканчивали поздний ужин, — но большинство окон чернело сонной темнотой.

— А куда, собственно, мы направляемся? — поинтересовался Матвей Андреевич.

— В Трою, — ответила Кира. — Только не в ту, где Гектор, Парис и Елена Прекрасная. Троя, которая нам нужна — городок в округе Форест штата Сильвания. Точнее, не городок, а "боро". Это в предгорьях Аппалачей.

Ответ был так далёк от смысла вопроса, что с минуту Берлинталь недоуменно моргал.

— Но ведь это в Северной Америке! — сообразил он наконец.

— Сразу ясно, что вы интеллигентный, образованный человек, — похвалила Кира. — Всё верно. Аппалачские горы лежат в Северной Америке. В восточной её части.

— Вы действительно берёте меня на задание за рубеж? — поразился Берлинталь.

— Я ж вам сразу так и сказала, — удивлённо отозвалась Кира. — Что ж вы думаете, я вам вру?

Тут оперативница посмотрела ему в лицо такими кристально-честными глазами, что Матвей Андреевич понял — если она и не лжёт напрямую, то очень многое недоговаривает. А ещё Берлинталь понял другое: почему-то он действительно нужен этой самоуверенной, насмешливой и нагловатой женщине.

Некоторое время, пока Матвей Андреевич пытался уложить в голове происходящее, пара двигалась молча. Затем лучший друг литературных талантов отважился на очередной вопрос:
— Мы полетим самолётом?

Собственные слова натолкнули Берлинталя на мысли о практической стороне путешествия, и следом он выпалил:
— Но ведь у меня нет с собой ни смены белья, ни даже зубной щётки!

— На месте получите всё необходимое, — успокоила его Кира.

Матвей Андреевич хотел было напомнить Кире свой вопрос о виде транспорта, но передумал:
"Зачем спрашивать? Понятно, что самолётом. На поезде до Америки не доедешь — или самолёт, или морем. Морским рейсом через Атлантику… Так мы не успеем обернуться за неделю. Наверное, идём сейчас к машине, которая отвезёт на аэродром. Она говорила о недельной… творческой командировке. А ведь нужно ещё добраться до самого городка в этом округе Форест. Не с парашютом же нас сбросят. А если сбросят? Я никогда не прыгал с парашютом. Форест… Наверно, в округе много лесов. А вдруг парашют за дерево зацепится? Хотя неделя — это на словах, я же не видел документы, которые ОГПУ прислало в дирекцию МосПроЛита. Да и были ли они, эти документы? Ох, как же всё неопределённо! И странно! Зачем я ей понадобился?"

Последнюю мысль Берлинталь всё же решил озвучить:
— Но почему именно я? Ведь я — литературный редактор!

— Что вы делаете на работе? — задала встречный вопрос Кира.

— Ну… Исправляю ошибки. Правлю неудачные фразы. Отжимаю "воду" из текстов…

— Вы хороший редактор? — в словах оперативницы прозвучал такой интерес, словно в свободное от службы время она сочиняла авантюрно-детективный роман, и теперь решилась отдать его на суд читателей.

Матвей Андреевич задумался, стараясь беспристрастно оценить свою деятельность в МосПроЛите.

— Думаю, неплохой, — скромно ответил он.

Затем, озарившись догадкой, торопливо добавил:
— Но я редактировал только русские тексты. Английский мне знаком, но, если вам требуется отредактировать какую-то брошюру на английском… или, не знаю, воззвание к американским рабочим, то лучше найти англоязычного редактора.

Кира отрицательно покачала головой, как бы говоря, что дело не в этом, и продолжила странное "интервью", смысл которого от Берлинталя пока ускользал:
— Что делает вас хорошим редактором? Скажите, Матвей Андреевич, без лишней скромности.

— Внимательность. Начитанность. Образование. Эрудиция, — перечислил Берлинталь после паузы.

Кира снова покачала головой, будто учитель, который задал ученику наводящий вопрос, а тот всё равно не угадал с ответом:
— В первую очередь, Матвей Андреевич, вас отличает другое. Вы можете замечать то, чего не видят остальные. Пройдём сюда, в переулок.

Берлинталя озадачила такая характеристика его профессионального таланта, но он списал эту фразу товарища Цинтровой на то, что для неё русский язык — не родной.

"Был бы я такой приметливый, вовремя бы заметил разлитое масло, — подумалось Матвею Андреевичу. — И не был бы теперь ей жизнью обязан".

Он послушно позволил увести себя с улицы — взгляд выхватил табличку "Пер. Сермяжный" на углу дома — и остановился рядом с Кирой меж двух заборов, в тесном "ущелье", исторгающем ароматы городской весны. Здесь женщина снова взяла его за руку:
— Готовы, Матвей Андреевич? — насмешливые искры в её глазах погасли, взгляд стал серьёзным.

"Какие у неё, однако, сильные пальцы, — подумал Берлинталь. — Как у той несчастной девушки, с которой я познакомился в госпитале после третьего ранения. У Оленьки Зотовой. В семнадцатом закончила гимназию, хотела в сельскую школу учительницей поступить, крестьянских детей грамоте учить…
— Для чего, Оленька, у вас такие пальцы сильные?
— А для того, Матвеюшка, чтобы саблю не выронить…
Интересно, где она теперь? Что с ней стало?"

Глаза вдруг заволокла пелена. "Только не снова, только не сейчас", — успел подумать Берлинталь — и мир вокруг пропал, сменившись жутким видением.

Тесный, тёмный трактир с почерневшими от дыма деревянными балками низкого потолка. На неровном земляном полу — свежие лужи крови. И пять поверженных тел — рослых, сильных, устрашающего вида мужчин. Двое — в кольчугах, трое — в бригандинах. Рядом с телами на полу — оружие бывших владельцев: кинжал, боевой топор с маленьким хищным бойком, два прямых меча и булава.

Четверо убитых застыли неподвижно. Пятый ещё корчится в предсмертных конвульсиях, бесцельно и бесполезно скобля землю скрюченными пальцами с сорванными ногтями.

Посреди побоища высится единственная живая фигура. Кира. Она намного моложе той женщины, что вытащила Берлинталя из-под трамвая. Здесь она — совсем юная девушка. Но это несомненно она.

Пепельные волосы — длиннее, чем теперь, собраны в "хвост". Шрам от глазницы до края челюсти — сизо-багровый, вздувшийся, словно от недавней, плохо зажившей раны.

Вместо гимнастёрки и солдатских шаровар — груботканая шнурованная рубаха неопределённого цвета, замызганная чужой кровью, широкий кожаный пояс с варварски-щегольской серебряной пряжкой, облегающие чёрные штаны, заправленные в высокие мягкие сапоги.

И в правой руке — нет, не сабля — прямой меч, по форме напомнивший Берлинталю иллюстрацию из альбома флорентийского холодного оружия. Этот альбом Матвей Андреевич взял в библиотеке, редактируя исторический роман о позднем средневековье. Ему запомнился изящный клинок с диким и несуразным для современного человека названием: "меч для прогулок".

Для оружия Киры место на страницах художественных альбомов уделять бы не стали — ни инкрустаций эфеса, ни гравировки на клинке, ничего лишнего. Безыскусное орудие смерти.

Одним точным ударом, с привычным безразличием Кира добила умирающего. Затем осмотрелась вокруг с видом человека, сделавшего рутинную, неприятную, но необходимую работу. Обтёрла клинок от крови какой-то тряпкой, подобранной со стола, и вкинула меч отработанным до автоматизма движением в ножны у пояса.

Видение заколебалось, как зеркало пруда под внезапным порывом ветра, и пропало. Взору предстал московский переулок. И глаза Киры, светящиеся отражённым светом Луны и вопросом, заданным в прошлое мгновение: "Готовы, Матвей Андреевич?"

"Ни к чему я не готов, — хотелось ответить Берлинталю. — У меня одышка, и колотьё в боку от быстрой ходьбы. И при перемене погоды жутко болит плечо, простреленное в войну.
А ещё меня мучают видения. С того проклятого боя, где нас обстреляли снарядами с ипритом, накрывшими почти всю роту. Иногда я годами живу нормальной жизнью. А иногда по два раза на дню вижу то, чего не может быть. Странные фигуры, возникающие из ниоткуда. Искажённые тени, которые некому отбрасывать.
А только что я видел вас, товарищ Кира. В сцене, будто из старой страшной сказки — того рода сказки, где добрая Золушка заставила злую мачеху плясать в раскалённых железных башмаках — такой сказки, из которой нужно выкинуть две трети сюжета, прежде чем рассказывать детям.
Я боюсь этих видений, и я боюсь о них говорить. Боюсь, что меня упрячут в сумасшедший дом.
Я не готов, товарищ Кира. И никогда уже не буду готов. Я досыта навоевался и хочу одного — спокойно дожить свою трижды изломанную жизнь.
Простите, товарищ Кира, но вам и мировому пролетариату — если вы не лгали, и вам есть дело до мирового пролетариата — придётся обойтись без меня".

Ничего этого Матвей Андреевич не сказал. Посмотрев в глаза Кире, он снова почему-то вспомнил Оленьку из госпиталя, хотя Кира на неё совсем не походила — и ростом выше, и глаза светло-голубые, а не карие, и черты лица другие, и волосы иного цвета. Переведя дух, будто перед прыжком в ледяную воду, Берлинталь произнёс единственное слово:
— Готов.

Хватка женщины стала ещё крепче. Её тёплые жёсткие пальцы налились нестерпимым жаром, будто мириады звёзд апрельского неба поделились с ней на миг своим бушующим пламенем, и это пламя разлилось в её жилах вместо крови. Из черноты её зрачков, устремлённых в лицо Берлинталя, хлынул мертвящий холод открытого космоса — необъятной бездны, где нет жизни, нет движения, где миллиарды лет пролетают, как одно мгновение, а доля секунды растягивается в вечность; холод пустой бездны без единого атома, но в то же время наполненной до краёв чем-то невидимым, чему ещё не придумали названия.

Ермолай Лоханкин, скромный совслужащий, проживающий по адресу: Сермяжный переулок, дом два, квартира один, проснулся среди ночи от двух разнонаправленных стремлений. Ему хотелось помочиться, и в то же время он испытывал жажду. Что и не удивительно, поскольку ужинал он солёной рыбой, обильно запивая её квасом.

Посетив уборную, а затем, по рекомендации плакатов Санпросвета, тщательно вымыв руки, Лоханкин пошёл на кухню, где с наслаждением напился прямо из чайника остывшей кипячёной воды с уютным вкусом многолетней накипи.

Удовлетворив первичные потребности, Ермолай через открытую форточку вдруг услышал голоса с улицы. Женский голос спросил: "Готовы, Матвей Андреевич?" А мужской голос, тяжко вздохнув, будто решаясь на злодейство, ответил: "Готов".

Лоханкин осторожно выглянул в окно, чтобы посмотреть, к чему это там готов неведомый Матвей Андреевич, и что они с женщиной будут делать в тёмном переулке, но, к своему удивлению и разочарованию, ничего необычного не увидел — переулок Сермяжный был пуст и безлюден, словно говорившие растворились в воздухе.

"Наверное, радио у соседей", — подумал Лоханкин и лёг спать.

*

Следующий фрагмент:
http://proza.ru/2026/07/16/1382