Глава 23 Три тысячи лет

Соня ждала на балконе.
Когда Милана вернулась в номер — без объяснений, просто вошла и села на кровать, — Соня посмотрела на неё секунду, потом спросила:
— Это был он?
— Да.
— Тот, который следил?
— Да.
— И кто он?
Милана подняла на неё глаза.
— Помнишь, я рассказывала про военачальника? — сказала она.
Соня открыла рот.
Закрыла.
Открыла снова.
— Подожди, — сказала она. — Тот самый? Хоремхеб?
— Тот самый.
— Но он же... он же жил три тысячи лет назад.
— Да.
— А сейчас стоял у бара на набережной.
— Да.
Соня медленно опустилась в кресло — с видом человека, которому нужна опора, пока разум переваривает информацию.
— Как его зовут сейчас? — спросила она.
— Амон.
— Амон, — повторила Соня. — И он... всё это время жил?
— Три тысячи лет. Ждал, когда я вернусь.
Соня молчала довольно долго — для неё это было рекордом.
— Милка, ты понимаешь, что это самая невероятная история, которую я когда-либо слышала?
— Понимаю.
— И что большинство людей в это не поверит?
— Да, конечно.
— И что мне придётся в это поверить, потому что ты моя лучшая подруга и ты не умеешь врать убедительно?
— Соня.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, — сказала Милана. — Сегодня. Если ты не против.
Соня смотрела на неё.
Потом встала, одёрнула платье, провела рукой по рыжим волосам — приводя себя в порядок с той деловитостью, с которой готовятся к важным встречам.
— Он красивый? — спросила она.
— Соня!!!
— Это важно для общего впечатления.
— Да, — сказала Милана. — Красивый.
— Тогда договорились, — сказала Соня. — Только дай мне пять минут. Я не буду знакомиться с трёхтысячелетним египтянином в том, в чём сплю.
Они встретились на набережной в полдень.
Амон ждал там, где условились — у входа в небольшой ресторан, с видом человека, умеющего ждать, что неудивительно. На этот раз без белой рубашки — на нём была простая светлая льняная,  с закатанными рукавами и  никакой торжественности.
Соня увидела его раньше, чем они подошли. Взяла Милану под руку, чуть сжала — это был её способ сказать… вижу, понимаю, держусь.
— Соня, — сказала Милана, когда они подошли. — Это Амон. Амон — это Соня. Моя лучшая подруга.
Амон посмотрел на Соню — внимательно, без тени высокомерия или оценки. Просто смотрел, как смотрят люди, привыкшие читать людей с первого взгляда.
— Рад познакомиться, — сказал он по-русски.
— Аналогично, — сказала Соня, пожимая ему руку с выражением человека, пытающегося выглядеть невозмутимо. — Значит, вы тот самый.
— Тот самый, — согласился Амон.
— Три тысячи лет, — сказала Соня.
— Приблизительно.
— И всё это время вы ждали Милану.
— Да.
Соня помолчала секунду.
— Вы знаете, — сказала она наконец, — что большинство мужчин не могут ждать даже три дня?
Амон посмотрел на неё.
— Я слышал, — сказал он.
— Впечатляет, — сказала Соня и кивнула — серьёзно, как человек, вынесший официальный вердикт. — Пошли есть. Мне нужно много кофе для этого разговора.
Они провели за столом три часа.
Соня задавала вопросы — много, конкретных, иногда неожиданных. Она всегда умела спрашивать так, что собеседник не чувствовал допроса, а чувствовал настоящий интерес.
— Вы видели Наполеона? — спросила она между кофе и десертом.
— Видел, — сказал Амон.
— Каким он был?
— Меньше ростом, чем принято думать, — сказал Амон. — Но это правда. И очень быстрый в мыслях — такой быстрый, что иногда говорил уже о следующем, пока собеседник ещё переваривал предыдущее.
— А Пушкин? — загорелась Соня. — Вы же жили в России, наверное? За три тысячи лет?
— Жил, — сказал Амон. — В девятнадцатом веке — в Петербурге. Пушкина видел один раз, на улице. Он спорил с кем-то, размахивал руками и был совершенно поглощён этим спором.
Соня прижала руки к груди.
— Я учительница литературы, — сказала Милана. — Ты понимаешь, что только что сказал ей?
— Понимаю, — сказал Амон, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка.
— Расскажите подробнее, — сказала Соня, наклоняясь вперёд.
Он рассказал — немного, несколько деталей, которых не было в учебниках и которые именно поэтому были настоящими. Соня слушала с таким выражением, которое Милана видела у неё только на концертах любимых музыкантов.
Потом Соня откинулась на спинку стула и сказала:
— Знаете, я должна задать вам один прямой вопрос.
— Задавай, — сказал Амон. — Ты, кажется, не умеешь иначе.
— Это комплимент?
— Да.
— Тогда вот вопрос, — сказала Соня. — Вы любите Милану?
Пауза.
Милана почувствовала желание сказать Соне что-нибудь — но не сказала. Пусть.
Амон смотрел на Соню спокойно.
— Я люблю её три тысячи лет — сказал он.
— Три тысячи лет — это большой срок, чтобы проверить, — сказала Соня. — Я одобряю.
— Твоё одобрение важно? — спросил он — не иронично, искренне.
— Для Милы — да, — сказала Соня просто. — Мы дружим двадцать лет. Это не три тысячи, но тоже кое-что значит.
Амон посмотрел на неё — с тем выражением, которое Милана видела в нём, когда он встречал что-то, чего не ожидал и что ему нравилось.
— Значит, — сказал он, — ты тоже ждала её?
— Я всегда жду её, — сказала Соня. — Она всегда опаздывает. — Пауза. — Хотя теперь буду ждать с пониманием, что опоздание может означать несколько тысячелетий. Это меняет перспективу.
Милана засмеялась — впервые за два дня по-настоящему, без усилий, просто потому что смешно.
Амон смотрел на неё. И что-то в его лице — едва заметное, долго сдерживаемое — наконец отпустило. После обеда они пошли вдоль набережной — втроём, неторопливо.
Соня с той же органичностью, с какой она делала все важные вещи, через десять минут переключилась на телефон — не демонстративно, а именно так, как делают, когда хотят дать двум людям пространство, сохраняя при этом присутствие рядом.
Милана и Амон шли чуть впереди.
Набережная была шумной — туристы, торговцы, дети, музыка из открытых кафе. Они шли в этом потоке, и Милана думала, что это странно — идти рядом с человеком, который помнит эту землю ещё без всего этого. Без отелей, без туристов, без асфальта — просто берег, и Нил, и небо.
— Тебе не странно? — спросила она.
— Что именно?
— Всё это. — Она сделала жест в сторону набережной. — Видеть, как всё изменилось.
Амон думал секунду.
— Иногда, — сказал он. — Но меньше, чем ты думаешь. Люди не меняются сильно — только декорации. Вот этот торговец, — он кивнул в сторону лавки с сувенирами, — торгует так же, как торговали три тысячи лет назад. Немного другими вещами. Но так же.
— А что изменилось?
— Скорость, — сказал он. — Раньше жизнь была медленнее. Люди думали медленнее, двигались медленнее, ждали дольше. — Пауза. — Я привык к медленному темпу жизни. Ваше время — очень быстрое.
— Ты уже сказал «ваше время», — заметила Милана. — Это не твоё время тоже?
Амон посмотрел на неё.
— Сложный вопрос, — ответил он. — Я жил во многих временах. Ни одно из них не было по-настоящему моим. — Пауза. — Или все были.
Некоторое время они шли молча.
— Амон, — сказала Милана.
— Да?
— Ты рад? Что я вернулась? Не в смысле пророчества — просто. Ты рад?
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Это самый странный вопрос из всех, что мне задавали за три тысячи лет, — сказал он.
— Почему?
— Потому что ответ настолько очевиден, что любые слова покажутся меньше того, что я чувствую, — тихо сказал он.
Милана смотрела на него.
— Попробуй, — сказала она.
— Да, — сказал он. — Я рад. Это самое простое и самое точное слово.
Они нашли место у моря — не на шумном пляже, а чуть в стороне, где начинались скалы и кончалась набережная. Сели на камни над водой. Соня, к своей чести, нашла неподалёку кафе с wifi и устроилась там с телефоном, периодически посматривая в их сторону.
Солнце клонилось к горизонту.
Красное море в закатном свете было, как всегда, слишком красивым — той особой красотой, которая повторяется каждый день и от этого не становится меньше.
— Расскажи мне что-нибудь, чего не рассказывал никому, — попросила Милана.
Амон посмотрел на море.
— Однажды, в шестнадцатом веке, — сказал он медленно, — я жил в маленьком городе в Испании. Не в большом — именно маленьком, где все знали всех. Я работал учителем.
Милана повернулась к нему.
— Учителем?
— Учил детей читать и писать. — Пауза.
— Это было хорошее время. Спокойное, неторопливое. Тогда людям ещё казалось, что у них впереди целая жизнь. Дети были такими же, как везде — шумные, непоседливые, иногда невыносимые. — Он чуть улыбнулся. — Одному мальчику лет десяти никак не давалась буква «р». Он злился, плакал, хотел бросить. Я занимался с ним каждый день после уроков, отдельно. Три месяца. Потом — получилось. Он прочитал целое слово с этой буквой и посмотрел на меня так...
Он замолчал.
— Как? — тихо спросила Милана.
— Как смотрят, когда мир внезапно стал чуть больше, — сказал Амон. — Как смотрят на человека, который помог этому миру расшириться. — Пауза. — Я помню этот взгляд. Через пятьсот лет — помню.
Милана смотрела на него.
— Ты говорил, что иногда переставал верить, — сказала она тихо. — Что продолжало держать?
Амон думал долго — дольше, чем обычно.
— Маленькие вещи, — сказал он наконец. — Мальчик, который научился читать. Закат над каким-нибудь городом, который я видел впервые и который был неожиданно красив. Разговор с незнакомым человеком, который говорил что-то умное и уходил, и я никогда его больше не видел. — Пауза. — Жизнь не кончается, пока в ней есть маленькие вещи. Большие вещи — пророчества, бессмертие, три тысячи лет — это всё абстракции. Маленькое — настоящее.
Милана слушала.
И думала о том, что этот человек за три тысячи лет ожидания не стал ни циничным, ни сломленным, ни потерявшим способность замечать мальчика с буквой «р». И что это, наверное, самое удивительное из всего, что она узнала сегодня.
Солнце почти касалось горизонта.
Море стало оранжевым, потом розовым, потом — тем особым алым, за который Красное море, возможно, и получило своё название.
— Амон, — сказала Милана.
— Да?
— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Она повернулась к нему полностью. — Я не знаю, что будет дальше. Я живу в другой стране, у меня работа, тридцать два ученика, которые вернутся из каникул первого сентября. Моя жизнь — конкретная, обычная, с расписанием и родительскими собраниями. И ты — человек, который помнит Клеопатру лично. Я не знаю, как это сочетается.
— Я тоже не знаю, — сказал Амон.
— Но?
— Но я три тысячи лет не знал — и всё равно ждал, — сказал он. — Незнание — это не причина не пробовать.
Милана смотрела на него.
— Ты только что сказал самое разумное, что я слышала за эту поездку, — сказала она.
— За три тысячи лет приходит мудрость, — сказал он серьёзно.
— Или опыт говорить правильные вещи в правильный момент.
— Это тоже мудрость.
Они смотрели друг на друга — и Милана думала о том, что вот оно: ни пророчества, ни ритуалы, ни трещины между мирами. Просто два человека на камнях над морем, которое становилось темнее с каждой минутой.
Просто — что дальше.
Он сказал это тихо — почти в конце, когда небо уже стало тёмно-синим и первые звёзды проступили над горизонтом.
Не готовился. Просто сказал.
— Милана.
— Да?
— Есть ещё кое-что, что ты должна знать.
В его голосе было что-то новое — не тревога, не торжественность. Что-то тихое, немного растерянное, совсем не подходящее к трём тысячам лет.
— Говори, — сказала она.
— Сегодня утром, — сказал он медленно, — когда я шёл сюда — к кафе, где мы встретились — я почувствовал кое-что странное.
— Что?
Он помолчал секунду.
— Усталость, — сказал он. — Обычную физическую усталость. — Пауза. — Я не чувствовал её три тысячи лет. Тело существовало — но не уставало. Не болело. Не нуждалось в отдыхе так, как нуждаются обычные люди. — Он посмотрел на свои руки. — Сегодня утром — почувствовал. Просто устал, как устают от долгой прогулки.
Милана смотрела на него.
— Что это значит? — спросила она тихо.
Он поднял на неё глаза.
— Я думаю, — сказал он, — что это значит, что я больше не бессмертен.
Тишина.
Море внизу шумело равномерно, спокойно — не знало и не собиралось знать, что только что было сказано.
— Когда? — спросила Милана. — Когда это началось?
— Когда ты вернулась, — сказал он. — Когда ты вышла из воды, и я увидел тебя здесь — что-то изменилось. — Пауза. — Я ждал тебя три тысячи лет. Ожидание держало меня. Когда ожидание закончилось — исчезло то, что меня держало.
— Тебе... страшно? — спросила она осторожно.
Амон думал долго.
— Нет, — сказал он. — Это странно — но нет. — Он помолчал. — Три тысячи лет — это очень долго. Бессмертие — это не дар, это обязанность. Долг перед тем, чего ждёшь. — Он посмотрел на звёзды, которых становилось больше с каждой минутой. — Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Я чувствую облегчение, — сказал он тихо. — Впервые за три тысячи лет — облегчение. Как будто что-то очень тяжёлое наконец положили на землю. И не нужно больше нести.
Милана смотрела на него.
На это лицо — древнее и молодое, усталое и впервые по-настоящему спокойное.
— Значит, — сказала она медленно, — у тебя теперь одна жизнь. Обычная.
— Да, — сказал он. — Одна. Человеческая. — Пауза. — Наверное, первая за всё это время.
Звёзды отражались в море внизу — так же, как отражались в пруду дворцового сада три тысячи лет назад. Небо не менялось. Только люди под ним — менялись, уходили, возвращались.
— Амон, — сказала Милана.
— Да?
— Ты только что сказал, что у тебя первая настоящая жизнь.
— Да.
— Тогда не трать её на камнях у моря в компании учительницы литературы, которая ещё не решила, что с тобой делать.
Он посмотрел на неё — и впервые за весь день в его глазах было что-то совсем не древнее. Что-то молодое. Что-то, что бывает у людей, когда они только начинают.
— А что ты хочешь со мной делать? — спросил он.
Милана подумала секунду.
— Для начала — познакомить с моими учениками первого сентября, — сказала она. — Посмотрим на твою реакцию. Это лучший тест на совместимость, который я знаю.
— Тридцать два человека? — переспросил он.
— Тридцать два, — подтвердила Милана. — Восьмой класс. Не боишься?
— Я пережил осаду хеттов, заговор Аменхотепа и три тысячи лет ожидания, — сказал Амон. — Восьмой класс — это вызов, но не катастрофа.
— Ты так думаешь, — сказала Милана. — Ты не видел Козлова.
Он засмеялся.
Снизу послышались шаги — Соня поднималась по скалам с телефоном в руке и кофе в другой.
— Надеюсь, я не помешала? — спросила она, оглядев их обоих и мгновенно всё прочитав на лицах с той скоростью, с которой умела читать только она. — Просто хотела сказать, что Марко зовёт нас на ужин. Всех троих. Он нашёл ресторан с живой музыкой.
— Переводчик уже готов? — спросила Милана.
— Переводчик — это прошлое, — гордо сказала Соня. — Я выучила сорок восемь итальянских слов. Нам хватит.
Она посмотрела на Амона.
— Вы знаете итальянский? — спросила она.
— Знаю, — сказал он.
— Конечно, знаете, — сказала Соня без удивления. — Тогда идёте тоже. Будете переводчиком в сложных местах.
Она развернулась и пошла обратно к набережной — деловито, с кофе, с телефоном, совершенно не изменившаяся.
Милана посмотрела на Амона.
— Добро пожаловать, — сказала она. — В мою жизнь. Предупреждаю: Соня всегда такая.
— Я заметил, — сказал он. — Мне нравится.
— Все так говорят поначалу, — сказала Милана.
Они встали. Пошли следом за Соней — к набережной, к огням, к ужину с живой музыкой и итальянцем с сорока восемью русскими словами.