Избранница. Наваждение 7

…Первый перелёт случился уже в субботу вечером.
Она прибыла в Шереметьево на самолёт в том же прикиде, в котором полдня провела в зоопарке. С сыном. Как и обещала.
Лолка встретила её на входе в терминал с двумя стаканами кофе и ехидной улыбкой:
— Ну что, свободная женщина, как оно?
— Спроси через месяц, — сухо ответила она, забирая стакан и почувствовав, как завибрировал телефон в кармане джинсов.
Сообщение от няни: 
«Никита уснул с жирафом в обнимку. Говорил во сне, что в следующий раз вы обещали показать ему настоящих пингвинов».
Она прикусила губу. Ответила: 
«Купите ему пингвина. Надувного. Чтобы ждал». 
И едва ответ улетел, как снова вибрация. Не няня. 
«Привет, крошка. Ты где?»
Сжав зубы, она провела пальцем по экрану, оставив стекло в неприятных разводах от крема для рук, коим только что мазала руки. Написала: 
«Опять в небе. Без парашюта».
Ответ пришёл мгновенно: 
«Тогда лови мой».
И озорной смайлик.
Вот сволочь.
И уже очень скоро самолёт набирал высоту, а она как обычно сидела у иллюминатора и разглядывала уползающие в небытие огни Москвы, и в ушах всё ещё стоял спасительный смех сына — тот самый, когда он тыкал пальцем в жирафа и орал: "Мама! Мама! Смотри, у него язык синий!".
А сейчас она опять тупо сидела в тесном кресле бизнес-класса и, чувствуя, как крошки от зоопарковского попкорна застряли прямо между грудями в кружевном лифчике, слушала приближавшийся голос стюардессы…
Наконец, он раздался рядом с ними.
— Виски со льдом, — бросила она ей, не открывая глаз.
И почти сразу же перед ней оказался стакан. 
Первый глоток обжёг горло. Второй — заставил выдохнуть. А третий...
Третий совпал с Лолкиным тычком.
— Завязывай. У нас ещё куча дел.
И вот уже виски казалось недостаточно крепким. Потому что это...
Да, это была та самая игра, в которой все правила они придумывали на ходу. 
А самолёт, меж тем, нырнул в облака, скрыв и огни, и обещания, и всё остальное, что осталось там — в другой жизни, посему к моменту, когда они приземлились в Амстердаме, она уже была в чёрных джинсах, в худи, на пару размеров больше, чем нужно, и солнцезащитных очках, скрывавших усталость.
Причём, на сей раз они не стали пользоваться ресурсами конторы бывшего. Они просто арендовали стороннюю тачку, за рулём которой сидел Дидрик, местный парень, знавший не только все маршруты, но и клубную сцену изнутри. Рядом ржал Виттор, ещё один фанатичный местный гик, знавший тут, в Европе, каждый микшер и каждый кабель. А сам Шурик должен был присоединиться к ним лишь в Берлине.
Вот в таком полуусечённом составе они и ехали теперь в отель через весь весенний Амстердам — мимо каналов, велосипедистов и туристов, обвешанных фотоаппаратами.
В отеле тоже всё было рваным: брошенные на кровати вещи, открытые чемоданы, короткие команды в трубку, резкие движения, запах дорогого парфюма, смешанный с запахом дорожной пыли…
Лолка болтала о новом сете, который они готовили для берлинского клуба, а сама она опять смотрела в окно и думала о том, что впервые за последнее время не должна была никому отчитываться — где она, с кем и зачем.
И сам этот вечер в Амстердаме пах дождём и старым камнем, но…
Внутри самого клуба воздух был густым, как кисель, от дыма и пота. И когда пришло её время встать у пульта, толпа, тусившая здесь, даже не сразу поняла, кто перед ними.
Да, сегодня она даже переодеваться с дороги не стала — вышла в том, в чём сюда приехала, и теперь в своём огромном худи и с лицом, наполовину скрытым тёмными стёклами очков, она выглядела как случайный прохожий, забредший в эпицентр рейва…
Впрочем, и тогда, когда зал узнал её и взорвался рёвом, она не стала играть в «звезду». Просто положила руки на контроллер и…
Да, запустила первый бит — и воздух вокруг неё мгновенно ожил и запульсировал. Тело тоже стало словно продолжением аудио-системы, а пульс на запястье и в висках — единственным компасом. И сами руки, они будто двигались теперь уже не по собственной воле — они просто подхватывали и клали биты и, переплетая их между собой, технично, на лету выстраивали ту мелодию из её головы, что уже давно рвалась наружу.   
Что ж, мамочка уже была здесь. И у мамочки уже был… звук.
И был этот звук не тот вылизанный, который так любил сам ван дер Хольт.
Это был звук её собственного разлома: рваный, тяжёлый, с глубоким, почти животным басом, который вибрировал где-то в районе солнечного сплетения. И она не просто сводила треки, в которых были и все её холодные вечерние завтраки, и запах пионов в пустой студии, и та самая пустота, которая уже скрипела у неё на зубах. Она теперь просто её рвала в клочки. Потому что знала: только этим оглушительным шумом и можно было её заполнить — и толпа действительно велась на это, превращаясь с ней в единый, пульсирующий организм, который в такт её внутреннему хаосу, в общем-то, и двигался и…
Да, в этот момент она видела всё: и Шереметьево, и Берлин, и лицо сына.
Но всё это было лишь фоном для музыки. И, наверное, это было ненормально, но всё так и было: здесь, за пультом, она была не женой по контракту и не «полу-полу» из Москвы. Она даже матерью здесь не была. Она была единственным человеком в этом зале, который точно знал, как звучит свобода.
И...
Да, свобода звучала громко. И чертовски болезненно.
Посему, когда она спустилась с подиума и всё ещё чувствовала в кончиках пальцев вибрацию баса, ей нужно было только одно — глотнуть воздуха.
Но стоило ей лишь свернуть к обшарпанному углу, за которым скрывались подсобки клуба, как дыхание её и впрямь перехватило.
Там, в полумраке технической зоны, прислонившись к бетонной стене, стоял он.
Эрвин.
И выглядел он так, словно вообще не покидал этого места: тот же небрежный вид, тот же пронзительный, почти рентгеновский взгляд, который всегда заставлял её чувствовать себя обнажённой.
Только теперь он не улыбался и не пытался её обнять. Он просто смотрел на неё — долго, внимательно, с тем самым выражением лица из кабинета адвокатов, которое никогда уже не забудешь. Даже если захочешь.
— Твой звук стал злее, Аликс, — произнёс он своим низким, обволакивающим голосом. — В нём появилось что-то... надломленное. Мне нравится.
Она замерла, не в силах сделать шага ни назад, ни вперёд, а голове очередным калейдоскопом вспыхивали все эти тонны кадров: старые улицы, обрывки разговоров, которые она пыталась стереть — и это жуткое ощущение того, что всё, через что она прошла за последние годы, было лишь длинным возвращением к этому человеку снова.
Эрвин, наконец, и сам медленно оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней.
Она замерла пуще прежнего, ибо это было просто жутко: запах его парфюма — дорогого, с нотками табака и кедра — мгновенно вытеснил из памяти и запах дешёвого коробочного вина Бобби, и стерильность московских офисов, и нежный аромат одиноких пионов на окне.
— Я думал, ты больше не захочешь возвращаться в Амстердам, — добавил он, остановившись в опасной близости.
И она честно хотела ответить что-то едкое! Что-то в своём новом стиле «бизнес-леди»!
Но голос явно подводил её, поэтому она просто смотрела на него и понимала: её идеальный план по тотальной мимикрии только что дал самую масштабную трещину из всех возможных.
А Эрвин просто слегка наклонил голову, и в этом жесте было столько знакомого, почти пугающего спокойствия, что ей на мгновение показалось, будто она снова стала той девчонкой, которой он когда-то открыл дверь в мир настоящего электронного звука.
— Ты так и не научилась скрывать свои эмоции в музыке, — тихо заметил он, сокращая расстояние между ними до минимума. — Даже я услышал, как тебе больно.
И она опять хотела огрызнуться! Опять хотела сказать, что это всего лишь технический приём! Что она просто экспериментировала с дисторшном!..
Только слова снова жутким комком застряли в горле. Снова всплыл этот странный, системный сбой с Берлином…
О да, теперь она понимала: её мозг не просто «забыл» информацию. Он явно пытался выстроить стену между ней и этим человеком…
Эрвин же медленно поднял руку и, не касаясь её кожи, провёл пальцами вдоль линии её челюсти, и она, почти ощущая его тепло, сжала зубы, теперь особенно отчётливо чувствуя, как бешено колотился её пульс в основании шеи — как раз там, где когда-то эти его пальцы оставляли явные следы.
— Рассказывай, крошка, — почти шёпотом произнёс он. — Кто заставил тебя звучать так, будто ты только что вышла из пыточной камеры?
И она опять сглотнула, остро ощутив, насколько же фальшивым был её мир в этой дурацкой Москве.
Все эти игры в статус, социальные контракты с местным бомондом, маски «бизнес-леди» — всё это было лишь попыткой заглушить тот самый — первобытный! —  ритм, который сейчас бил в её висках.
Вот и Эрвин.
Он же не просто пришёл послушать её новый сет, не так  ли?
Он пришёл заклеймить то, что, по его мнению, всегда принадлежало ему: её музыку. Её правду. Её саму.
Повесить на неё ещё одно ярмо.
И зубы вновь непроизвольно сжались.
— Ты опоздал, Эрвин, — наконец выдавила она, хотя голос всё ещё дрожал. — Я больше не та девочка с виниловыми пластинками.
Он едва заметно усмехнулся — одними уголками губ.
— Вот именно поэтому ты мне и нравишься сейчас больше, чем всегда.
— Значит, ты должен понимать и главную причину, почему я приехала сюда.
Его усмешка стала ещё заметнее.
— Ты захотела похоронить всех призраков сразу?
Она же не мигая смотрела на него.
— Я приехала сюда работать.
— Работать? — Эрвин тихо рассмеялся, и этот звук был похож на шелест старой киноплёнки. — Нет, Аликс. Ты не работаешь. Ты кричишь. Весь твой сет был одним длинным криком о помощи. Вопрос только в том, готова ли ты услышать ответы, — и он медленно отступил назад, возвращая ей пространство, но ощущение его присутствия оставалось по-прежнему тяжёлым и властным.
— Я живу здесь в отеле «Amstel». Заходи, когда надоест притворяться, что тебе достаточно этого шума.
А она смотрела на него, смотрела…
— Эрвин, просто возвращайся уже к своей семье.
Вместо ответа он просто развернулся и ушёл в темноту коридора  — так же внезапно, как и появился, оставив её одну с гулом то затухавшего, то вспыхивавшего эйсид-техно от ещё одного диджея, игравшего в этом клубе сегодня ночью, и осознанием того, что её «свободная жизнь» только что превратилась в новую, ещё более запутанную игру…

… Брюссель встретил их серым небом и пронизывающим ветром…
Идеальное средство, начисто выдувавшее из неё остатки того странного оцепенения, в которое она впала после встречи с Эрвином.
Рядом сновала Лолка.
И с каждой секундой её суета становилась всё более лихорадочной: телефон прижат к уху, в другой руке — стакан с какой-то ярко-розовой хренью, которую она умудрялась не пролить, даже когда резко разворачивалась на своих каблучищах…
Сидя в уголке на диванчике в наушниках и ноутом, она же смотрела на кончик своего удобного кроссовка.
И всё-таки она её порой не понимала…
— Аликс, ты слышишь?! Продюсер говорит, что тайминг сдвинули на пятнадцать минут! — Лолка почти кричала, перебивая музыку в наушниках.
Тогда она просто спустила их на шею.
— Что?
— Я говорю, мой телефон вот-вот сдохнет! И вообще, где этот чёртов водитель?!
На парковке перед самым клубом всё стало ещё более сумбурным.
Холодный ветер трепал ей волосы, вокруг шумели машины, а Лолка, в своём вызывающем наряде, продолжала решать мелкие задачи прямо на ходу. Она что-то яростно доказывала менеджеру клуба, размахивая рукой с зажатым в ней телефоном…
Сама же она пыталась проверить, не поцарапался ли диск с её главным треком.
— Аликс, всё будет огонь! Главное — не думай о том дерьме, что было в этом амстердамском гадюшнике! — Лолка хлопнула её по плечу, обдав запахом сладких духов и адреналина, и стремительно направилась к входу, растворяясь в толпе людей в верхней одежде.
Сам клуб был индустриальным — бывший цех по переработке металла с высокими потолками и голыми бетонными стенами, которые усиливали любой звук, превращая его в грохот.
И когда она вышла к местному пульту, она не стала ждать. Она не хотела «входить в образ» или репетировать улыбку. В этот раз она просто выключила свет в своей голове, и если её сет в Амстердаме действительно был криком, то в Брюсселе он превратился в холодную, методичную экзекуцию.
Она начала с глубокого, почти гипнотического техно, которое медленно, слой за слоем, затягивало толпу в воронку. Бас здесь был таким плотным, что он перестал быть звуком и стал физическим ощущением — ударами в грудную клетку, которые заставляли забыть даже о том, как дышать.
И сама она — она вырезала из треков всё лишнее, оставляя только голый ритм и резкие, почти болезненные индустриальные шумы: скрежет металла, эхо пустых залов, обрывки синтетических голосов.
О да, она больше не пыталась быть «понятной» или «мелодичной».
В какой-то момент она просто закрыла глаза и чётко представила, что этот клуб — это её жизнь. А эти бетонные стены — это все её контракты, её обязательства, её маски…
Она почувствовала, как пальцы начали дрожать от напряжения, а челюсть почти свело от того, с какой силой она стиснула зубы.
И…
Да, она просто начала разрушать их звуком. С каждым новым переходом, с каждым резким сбросом темпа!..
Она словно сносила одну стену за другой, чётко видя, как и толпа внизу превратилась в единую, шевелившуюся в «ибическом» танце массу из тел. И шевелилась она в этом экстазе именно под её диктовку!..
Причём, они, кажется, даже не танцевали этот «ибический» танец — они  просто пытались выжить в этом звуковом шторме!
А потом была её любимая фишка — несколько мгновений внезапной и оглушительной тишины.
Она даже не открыла глаз сразу. Она просто чувствовала, как по спине течёт пот, а сердце бьётся в том же рваном ритме, который она только что навязала тысяче людей…
А потом она открыла глаза и, увидев внизу это море людей, во взглядах которых было не восхищение, а какое-то странное, почти религиозное потрясение, она подняла руку вверх и…
Да, её почти снесло новой волной звука. Только уже не от мониторов, а конкретно из зала.
О да, он просто взорвался рёвом, грохотом, диким вихрем из криков, вытянутых рук и выпученных глаз!..
В этот же момент она ощутила, как её собственный указательный палец, поднятый вверх, словно сам по себе взмыл ещё выше — и в этот момент зал взорвался ещё громче…
А потом она резко, почти жестоко, обрушила на них финал.
Один мощный удар бочки — как выстрел из пушки — и звук сменился на стерильный, ледяной эмбиент.
Его она тоже не стала затягивать. Не стала играть в «бис». Она просто скрутила звук в полную кашу. Тотальную.
А потом и вовсе оставив их в звенящей пустоте, она медленно сняла наушники и положила их на пульт.
В зале всё ещё стоял гул, но она его уже не слышала. Она смотрела на эту толпу с высоты своего подиума и чувствовала странное, почти пугающее облегчение.
Ещё раз подняв обе руки вверх, она отдала этой толпе ответные аплодисменты, а потом их обе же приложила к сердцу.
Всё.
Краем глаза заметила: ровно на этом же месте вышел и её тайминг.
Спустившись с диджейского стенда, она прошла сквозь людей, которые расступались перед ней, словно перед призраком.
Надо же. Они всё ещё были в трансе, их зрачки были расширены, а лица — бледны…
Она больше не смотрела на них. Она шла к выходу, чувствуя, как адреналин медленно покидал её собственное тело, оставляя после себя звенящую пустоту.
Рядом опять семенила Лолка, что-то треща…
… Когда они вышли на улицу всей командой — Лолка всё ещё что-то выкрикивала в телефон, Виттор молча тащил кейс с оборудованием, а Дидрик, молча закуривая, уже заводил двигатель их потрёпанного "Фольксвагена" — брюссельский ветер ударил ей в лицо.
Холодный. Очищающий.
Виттор ещё бормотал что-то про «перегруженный сигнал на левом канале», а Лолка по-прежнему сияла от восторга и размахивала своим телефоном…
— Боже, Аликс! Ты их просто уничтожила! Ты видела их лица?! Это было... это было что-то запредельное!
Она же посмотрела на неё, на парней, потом на серое небо и вдруг поняла: она больше не чувствовала того оцепенения. Но вместе с ним ушло и что-то ещё. Какая-то важная часть её самой осталась там, в этом клубе, растворившись в шуме эйсид-техно и криках толпы.
Дидрик же молча протянул ей сигарету — без слов, просто знал, что надо.
— Поехали отсюда, — тихо сказала она, выпустив длинную струйку дыма, ибо хотела она лишь одного сейчас — тишины. Настоящей тишины.
Впрочем, она знала: её хотелки были невозможны сейчас.
Ибо сама Лолка была просто в ударе сегодня. И она не просто устроила очередной «музыкальный баттл» прямо здесь — в машине, катившей по направлению к государственной границе. Она вырубила их привычный плейлист из плейера в машине на какой-то дико-попсовый из своего телефона, который в этом замкнутом пространстве и правда звучал как пытка.
— Выключи это немедленно, — почти прорычала она, не открывая глаз. — Или я выкину эту хрень в окно на скорости сто двадцать.
— Ой, да ладно тебе, мисс Мрачность! Лучше зацени, какой тут бит! — И Лолка даже попыталась что-то станцевать, размахивая руками и едва не смахнув с сиденья коробку с драгоценными Витторовскими паяльниками.
Сама же она просто молча натянула наушники поплотнее и сделала вид, что её вообще не существует в этой реальности.
Так они и мчались по автобанам Европы: ржущий за рулём Дидрик, Виттор, обложенный проводами и схемами, Лолка с телефоном в руке, раздававшая приказы всему миру, и она — Аликс. В наушниках, с закрытыми глазами, которая уже слышала звук следующего города.
Париж.
Ну и, соответственно, Лолку, на сей раз решившую, что сегодня они просто должны были попробовать «настоящую местную кухню». На одной из придорожных заправок, где и купила эти сомнительные сэндвичи с сыром, которые выглядели так, будто лежали в холодильнике ещё с момента основания Евросоюза…
… Спустя час в салоне и правда повисла тяжёлая, гнетущая тишина, которую прерывал только странный, утробный звук, именно с Лолкиной стороны и доносившийся.
— ДиДи... тормози... сейчас же... — прошептала она с лицом цвета свежевыстиранной простыни.
Дидрик же, который в этот момент поймал идеальную волну скорости и явно не собирался её терять, лишь сухо ответил:
— До ближайшего туалета пятнадцать километров. Терпи.
Следующие десять минут превратились в настоящий психологический триллер. Лолли замерла в неестественной позе, вцепившись в ручку двери так, что побелели костяшки пальцев, и каждое резкое торможение сопровождалось её приглушенным, почти животным стоном.
Виттор — только чтобы не слушать и этот «концерт»! — начал вслух зачитывать техническую спецификацию нового микшера, что довело Лолку просто до белого каления!..
— Заткнись! Просто заткнись уже со своими герцами! — вскрикнула она, едва не сорвавшись с сиденья на очередном повороте.
А сама она лишь медленно приоткрыла один глаз, с ленивым любопытством наблюдая за этой сценой.
Она даже начала тихонько настукивать пальцами по коленке ритм, который идеально совпадал с частотой панических Лолкиных вздохов. Наверное, это было даже своего рода живым сэмплом — «симфония кишечного расстройства в тональности Си-бемоль»…
Она мрачно хмыкнула.
И когда они всё-таки доехали до заправки, Лолка буквально вылетела из машины, оставив за собой шлейф из матов и летящих аксессуаров, а Дидрик спокойно посмотрел в зеркало заднего вида и тихо сказал:
— Теперь точно жрём только протеиновые батончики.
Она же просто развалилась на сиденье, уставившись в потолок.
— Надо же. Прямо-таки «Симфония в трёх частях: терпение, отчаяние, взрыв», — пробормотала она, протирая переносицу. — А вообще, ДиДи, если она всё же проломит тебе дверь своим лбом — чинишь за свой счёт. 
И тут из угла, где были туалеты, донёсся сдавленный стон, звон чего-то упавшего и уже отчётливый Лолкин вопль:
— ПОЧЕМУ И В ЭТОЙ ДЫРЕ ОПЯТЬ НЕТ БУМАГИ?!
Дидрик вздохнул, достал ещё одну сигарету и ткнул пальцем в сторону вопля:
— А это уже четвёртая часть. «Расплата».
Она фыркнула, вытащила из сумки пачку влажных салфеток и вышла из машины. В спину ей донеслось: 
— Если и после этого ты всё ещё хочешь с ней работать — я лично оплачу тебе сеанс терапии.
Она лишь рукой махнула.
Заправка, тем временем, тоже продолжала жить своей жизнью: где-то звенел колокольчик на дверце магазина, мимо проехал грузовик с ревущим в ночи радио, а Лолка...
Лолка наконец вышла, бледная, но торжествующая, и сразу зашипела:
— Кто-нибудь, убейте меня. Но сначала — его, — и ткнула пальцем в Дидрика.
Она опять лениво усмехнулась. 
— Поздно. Он уже мёртв внутри. Слушал твой перформанс.
Лолка замерла, медленно поворачивая к ней голову.
— Сучка, — наконец, выдала она, а Дидрик уже выруливал с парковки. 
— Следующая остановка — аптека. И молчите. Все. Ясно вам?
 
… Сам Париж стал для неё экспериментом с «цифровым декадансом».
Сет она играла в подвальном клубе с низкими сводами, где запах сырости смешивался с ароматом дорогих сигарет. И начала она с обманчиво лёгкого, почти эфирного хауса, который постепенно, слой за слоем, заменяла на грязный, перегруженный дисторшном индастриал…
Сия тактика изматывания имела успех — к середине ночи зал превратился в ещё один сплошной, потный комок тел…

… Тем стерильнее после оглушительного парижского рёва оказалась тишина бизнес-класса, летевшего назад, в столицу.
Она сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела в иллюминатор на бесконечные слои облаков, которые казались ей застывшим белым шумом…
Наверное, именно так и выглядела сейчас её жизнь: красиво, стерильно, бесконечно — и абсолютно пусто. Или…
Нет, не пусто. Просто... отложено. Или…
Да, приостановлено. Как трек на паузе.
И пусть в её голову уже выстаивался ладненький ход сто двадцать восьмого эпизода её вечернего шоу, но…
Тут Лолка громко хлопнула крышкой своего ноута, где сохраняла отчёты, чтобы при первых же проблесках наличия интернета скинуть их промоутерам.
Она перевела взгляд с облаков на подругу, которая смотрела на неё с усмешкой, будто читала её мысли в режиме реального времени.
— Нервничаешь? — произнесла она и, вальяжно развалившись в соседнем кресле, вытянула длинные ноги в чёрных колготках, а потом и вовсе устроила ступни на столике, где только что она работала с ноутом.
— Нет, — отмахнулась она, отворачиваясь к иллюминатору. — Просто...
Но она не знала, что сказать дальше. Слов не было — только смутное, нечёткое ощущение тревоги, которое нельзя было выразить словами.
— Ясно, — хмыкнула Лолка. — Ну давай уже, разворачивайся. Потопчу.
Но и то, когда она ощутила, как Лолка положила подошвы своих ступней прямо ей на спину, тоже не очень помогло...
— Эй, да расслабься ты уже, — проворчала та, давя ей на спину своими крепкими сильными ногами. — Хотя, я знаю, что тебя напрягает больше всего.
— И что же? — процедила она сквозь зубы, борясь с желанием оттолкнуть эти ступни.
И сам Лолкин голос стал тише, но от этого только опаснее: 
— Ты боишься, что всё это — клубы, толпы, адреналин — вдруг закончится. И тогда ты останешься одна.
Пауза, к которой отчётливо слышалось жужжание двигателей.
— А когда ты одна, то даже не знаешь, кто ты без этого. 
Она резко дёрнулась, освобождаясь от Лолкиного «массажа», и снова натянула плед до подбородка: 
— Заткнись. И убери ноги. Или я расскажу всем, как ты в Амстердаме...
И Лолка сама мгновенно зашипела:
— Даже не вздумай! 
На соседнем кресле проснулся какой-то важный бизнесмен в костюме, неодобрительно покосился на них и демонстративно надел маску для сна.
— Хотя валяй. Тебе всё равно не поверят. 
Она выдохнула, закрыла глаза и... снова начала мысленно сводить тот самый, идеальный, микс. Просто потому что хотя бы тут можно было контролировать каждый звук.
И сама Лолка теперь и то и дело засыпала в самой неудобной позе — через все подлокотники привалившись к её плечу.
Минуты через две она тоже притулилась к ней…
… В такой позе они и проснулись, когда их растолкала стюардесса — самолёт уже начал снижение над Москвой, и — словно в доказательство — в окне показалась серая, затянутая розоватой дымкой рассвета бесконечная сетка городских кварталов.
И она сразу же почувствовала, как внутри снова натягивалась струна, — она снова возвращалась туда, где её ждал «социальный контракт», холодные стены квартиры и человек, который стал для неё самым понятным и самым невыносимым зеркалом, — она сама.
Выйдя из терминала, Лолка сразу же деловито рванула к такси, но сама она застыла у выхода, глядя на серое небо.
Просто потому что знала: сейчас Лолка рванёт дальше — к подружкам, а сама она приедет домой, откроет дверь — и квартира встретит её тишиной. Пустой, вежливой, холодной.
Как тот самый человек, который больше не знает, о чём с тобой говорить.
Одно радовало — уже очень скоро вечер. Ну и несколько часов блаженной отключки.
И, разумеется, оно: начало настоящего перформанса: уже сегодня вечером — синхронно, по всему центру Москвы из скрытых динамиков в витринах магазинов и из колонок у остановок — зазвучит один и тот же звук.
И будет это совсем не музыка. Это будет нарастающий гул. Переходящий в сердцебиение. Которое заставит прохожих непроизвольно замедлить шаг. Возможно, даже оглядываться по сторонам.
В этот же момент на всех экранах города — от огромных медиафасадов до крошечных мониторов в вагонах метро — на несколько секунд вспыхнет один и тот же кадр: чьи-то широко открытые глаза. В которых будут отражаться небоскрёбы большого города. И резкий обрыв звука.
Тишина…
И снова гул.
… Да, это длилось ровно семь секунд!..
Но этого хватило, чтобы центр столицы замер. Люди вытаскивали телефоны и звонили друзьям — все спрашивали одно и то же: "Ты это слышал? Что это было?"
А она знала, что это было: продолжение банального, но очень агрессивного промо нового голливудского фильма. Про то самое. Про 11 сентября.

… И уже в пятницу в Берлине их ждал «Tresor» — легендарный клуб в бывшем бункере, где это роскошное техно звучало как молитва.
Она вышла на сцену в два часа ночи с пятницы на субботу, и толпа, встретив её рёвом, сразу же врубилась в первый трек — жёсткий, индустриальный, с басом, который бил по рёбрам, и…
Да, ещё на несколько часов перестала существовать как Эккерт Валенсия Михаэльевна.
Была только музыка — и это бас.
О да, бас в "Tresor" бил так, что вибрировал бетон под ногами!..
И она чувствовала его рёбрами, диафрагмой, костями черепа. Это было как стоять внутри сердца огромного зверя, которое билось в ритме 140 bpm и не собиралось останавливаться до самого рассвета...
А после шоу они сидели в backstage с Лолли, Шуриком и продюсером клуба — пили текилу, смеялись над какими-то идиотскими интернетовскими шуточками, и она вдруг поймала себя на мысли, что уже несколько часов не думала даже о Бобби.
И это была ещё одна маленькая победа.

… В Барселону они прилетели втроём: она сама, Лолка и Милочка, которая везла с собой три чемодана документов, контрактов и какого-то хаоса, который она называла «рабочими материалами».
— Мила, мы же едем туда всего на три дня, а не переезжаем насовсем, — устало заметила Лолка, таща один из чемоданов.
— Валенсии Михаэльевне может понадобиться что угодно! — парировала та.
Когда они всё же добрались до клуба Razzmatazz, Виттор уже тусил там — в этом огромном пространстве с пятью залами и толпой, которая и здесь не останавливалась до утра. И сегодня она играла в главном зале, и её сет опять был жёстким: acid-линии, ломаные ритмы, никакой пощады!..
… После выступления к ней подошёл местный диджей — парень с дредами и татуировками на руках — и сказал на ломаном английском:
— You are fucking goddess. Seriously.
Она устало улыбнулась:
— Thanks. I try.
А потом они с Лолкой сидели на террасе отеля, выходящей на ночную Барселону, и Лолка вдруг спросила:
— Думаешь о нём?
Она не сразу ответила. Смотрела на огни города, на море вдали, на луну, висевшую над горизонтом…
— Иногда, — тихо призналась она. — Но всё реже.
Лолка кивнула, не настаивая.
… На следующий день их команда опять распалась: Милочка улетела в Москву — утрясать последние нюансы перед большим стадионным шоу на первое мая и запустить в оборот «золотые билеты».
Да-да, промо выходило на финишную: в самые модные клубы Москвы — те, куда пускали только по спискам и в определённом дресс-коде — начали доставлять чёрные конверты. Из тяжёлой бумаги. С сургучной печатью, внутри которого был только один билет — на закрытый предпоказ.
И адрес секретного места.
Никаких имён. Никаких подробностей.
Просто дата, время и координаты — за энную сумму денег.
И...
Да, это было эксклюзивно. Это было дорого. Это было недоступно большинству — а значит, все хотели туда попасть.
Сам же Шурик улетел на встречу с лейблом в Лондон.
Ну а Виттор просто затусил с какой-то девчонкой с бэкстейджа…
Так они с Лолкой опять остались вдвоём.
И это было… легко.