Лидия Русланова

Я хочу рассказать вам о Лидии Руслановой. Не просто как о легенде, а как о живом, огненном человеке, с которым пересеклась моя жизнь. Я была знакома с её падчерицей Марго.
Лилия Андреевна была настоящей.
В ней не было игры.
Она была самородок. Истинный, глубинный, русский самородок. Без консерваторий, без школы, с одним лишь голосом — необъятным, как Волга. Она пела так, что у мужиков слёзы наворачивались, а бабы крестились. Она не училась петь — она так жила.  Её талант был не от преподавателей, а от земли, от степи, от тех песен, что матери поют у колыбели.

Война застала её уже зрелой артисткой. Но она не уехала в эвакуацию отсиживаться. Она сама попросилась на фронт. Сколотила бригаду — артистов, гармонистов, баянистов, и они ездили по окопам, по госпиталям, по передовой. Я слышала от Марго, как мать рассказывала: «Бывало, приедем — кругом грязь, снаряды рвутся, а ребята затихают, когда я запою. Значит, жива Россия». Она пела для солдат, которые завтра могли не встать. И они вставали. Она лечила голосом, как травница — травами.

Её фронтовые бригады давали по три-четыре концерта в день. Под бомбами, под обстрелами, в разрушенных избах, в лесу, в палатках. Она не берегла себя. Она считала, что если её песня помогает выжить — значит, так надо. И она вытягивала из себя каждую ноту до дна.

А потом был Рейхстаг. 2 мая 1945 года. Её вызвали выступать прямо к его стенам, ещё дымившимся. Она вышла в своём цветастом платке, без микрофона, просто встала на ящик из-под снарядов. Говорят, что вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как ветер шевелит бумагу на мостовой. Она запела «Валенки». И когда залп из «Катюш» прогремел в честь победы, её голос не заглушили даже залпы — он просто взлетел выше всего. Это был её час. Час самородка, который пел за всех — за живых и за павших.

И тут же — после такой победы, после такой славы — её арестовали. 1948 год. Придумали, что она связана с троцкистами, что она враг народа. У неё отобрали всё: дом, награды, имя. Посадили в лагерь. Марго осталась одна. Я помню, как Марго рассказывала: «Мама пела и в зоне. Её заставляли петь для заключённых, и она пела. Они плакали. А конвоиры стекленели. Потому что она пела правду».

Она выжила — чудом, характером, талантом. После смерти Сталина её реабилитировали. Она вернулась на сцену, но годы в лагере украли у неё здоровье. Голос остался, но в нём появилась такая глубина, такой надрыв, что слушать без слёз было невозможно. Она словно выплакала все лагерные ночи в каждой песне.

Лидия Русланова была более чем певица. Она была голосом народа — того самого, что вынес на себе и войну, и репрессии, и голод. Самородок, который не сломали ни немцы, ни свои. И я горда, что знала её — хотя бы через Марго, через её рассказы, через её глаза, в которых навсегда остался тот майский день у Рейхстага и тот ледяной ветер лагерной зоны.