Глава 2

     Так случилось, что в их семьях уже с новыми избранниками родились дети. Мистическим образом с разницей в два года и у Айвена, и у Изы появились дочери. И обеих, никогда не сговариваясь заранее, назвали Аннами.

     Анна досталась Айрис очень тяжело. И ей совсем не хотелось бы все это вспоминать. Но даже такие эпизоды в ее жизни были связаны с этим человеком. И сегодня, вспоминая о нем, пришлось вернуться мысленно в тот период прошлого.
 
     Однажды, прогуливаясь у своего дома с коляской, Иза снова встретилась с Айвеном. Вернее, это он ее догнал и окликнул. Молодая мама чувствовала себя неважно, на улице было сыро и неприятно. Чтоб не застудиться, она под просторное пальто повязывала шаль из шерстяной пряжи. Но и с ней уюта не добавлялось. И, честно говоря, она уже собиралась вернуться с дочкой домой. Айвен притронулся к ее локтю, удерживая от бегства. Поздоровались. Иза скупо отвечала на вопросы о дочери.
 
     -- Можно посмотреть на нее? – вдруг попросил мужчина.

     -- Нет! -- почти грубо отрезала она. -- Я не разрешаю никому заглядывать в коляску, -- пояснила уже немного мягче.
 
     И это было правдой. Совсем недавно Иза отошла от очень неприятной мистической истории, связанной с патронажной сестрой.

    А дело было так. После выписки из роддома к роженице с малышкой пришла медицинская сестра. В ее обязанности входила постановка на учет младенцев в районную поликлинику. Она опрашивала молодую маму о ее самочувствии, о том, как себя чувствует малышка. Спросила, как кушает. И хватает ли грудного молока девочке. Мать бесхитростно отвечала на все вопросы.
 
     Тут, совсем не к месту, сестра стала расспрашивать, насколько много у Изы молока. Услышав, что молоко прибывает с избытком, сестра вскочила со стула и подошла к столику, где в бутылочке стояло приготовленное сцеженное молочко.
 
     -- Ой, какое же оно жирное! Ой, какое прекрасное молоко! Ох, да как же его много! А куда излишки деваете? -- прозвучал вопрос.
 
     Иза откровенно призналась, что девочка, рожденная сильно недоношенной, просто не съедает все, приходится сцеживаться и выливать молоко.
 
     -- Ой, да как же можно! Это ж такой ценный продукт! Вот я вас сведу с вашей соседкой. Она живет неподалеку. У нее такой слабенький мальчик родился, а молока нет совсем у мамы. Будете ей сцеживать бутылочку, -- тетка все никак не могла убрать свои руки от бутылки с грудным молоком, облизываясь, как кошка, жадно разглядывая внушительную жирную пленку на поверхности.

     На следующий день пришла соседка. Познакомились, ее звали Ванессой. Молодой маме Иза совсем без сожаления отдала молоко. Вечером та пришла еще раз за очередной порцией. А уже ночью Айрис сгорала в горячке. Температура поднялась до сорока градусов. Муж, вынужден был отпроситься из военной академии, где доучивался последний год, чтоб быть с маленькой дочкой, пока жена металась в поту на кровати. Состояние ее все ухудшалось. Жар не спадал, головные боли сводили с ума.

    Пришлось вызвать неотложку, однако они не смогли посоветовать молодой матери ничего, кроме обильного питья. Антибиотики принимать кормящей женщине было невозможно. Обезболивающие тоже были под запретом. Из оставшегося ассортимента, лишь вьетнамский бальзам, нанесенный на горячечный лоб и виски, хоть как-то облегчал мучения Изы. Каждое кормление картину усугубляло. Дочь с материнским молоком питалась еще и ее кровью. Десны малышки вгрызались в сосок.

     В конце-концов вызванный семейный доктор, выписал направление в хирургию. Болезнь зашла далеко, и диагноз был неутешительный, мастит. Болезнь быстро прогрессировала, промедление становилось губительным.  Операция была неизбежна. Уже однажды пережитый кошмар еще в стенах роддома, снова повторялся. Айрис охватили ужас и отчаяние. Она постоянно плакала, оттягивала момент, когда надо было принять неотвратимое и лечь под нож. И продолжала кормить ребенка, закусывая губы до боли.

     Изу спас ее муж, Роланд. Поняв, что уговоры стали бесполезны, действовал решительно. Он грубо скрутил жену, заломив ей руки за спину, словно преступнику. Повалил на спину, прижав ее локти ее же телом, сам сел сверху и просто стал массажировать грудь до тех пор, пока каналы не открылись и молоко не полилось свободно. Крича от адской боли, пытаясь вывернуться из-под мужского прессинга, Иза посылала угрозы и оскорбления, перемежая их криками и стонами. Родители жены, увезли малышку на прогулку, чтоб воплями не испугать ребенка. В конце концов нужный результат был достигнут. Застоявшееся молоко вышло наружу, женщине сразу стало легче. Жар постепенно стал спадать.

    Правда, после того, как Айрис освободили от крайне болезненной процедуры, дело чуть не дошло до развода. Она металась по квартире, судорожно собирая вещи мужа. Ей в тот момент не хотелось, чтоб он находился с ней под одной крышей. Она не могла простить причиненные страдания. Он просил прощения, объяснял, почему так поступил. Но потом страсти улеглись. И немного поостыв, она поняла, что иного выхода просто не было в тот момент, чтоб спасти ее или от сепсиса, или от ампутации груди. Но и для Анны вся эта история могла иметь негативные последствия.

     И вот теперь посторонний человек хотел приблизиться к ее сокровищу. Она панически боялась сглаза. А о том, что это был именно сглаз, ей поведали молодые мамаши, родившие с ней в один и тот же месяц. Почти все отказались пускать патронажную сестру в дом после похожих и запомнившихся эпизодов. В двадцатом веке было тяжело поверить, что такие вещи возможны. Но черноротая, глазливая медсестра уже стала притчей во языцех среди рожениц. Ее избегали и откровенно боялись.

     Иза уловила свою мысль, что про себя назвала Айвена посторонним. Ну, да, он отстранился от ее судьбы, отошел в сторону. Вот теперь и посторонний.
 
     -- Изи, как ты? Как живешь? Как дочь назвала? -- заискивающе, заглядывая в глаза женщине, тихо и участливо спросил Айвен.
 
     -- Хорошо живу, счастливо! Дочь мы с мужем назвали Анной! -- склонившись над коляской, словно пытаясь собой закрыть девочку от чужого взора, буркнула Иза.

      -- Да, ладно! Нет, так не бывает! И у меня дочь, Анна! -- Айвен резко выпрямился.

      -- Да уж, совпадение! Пока! Мне идти надо, -- с кривой усмешкой ответила Айрис.
   
      -- Подожди, Иза, я переживал за тебя, узнавал, как ты. Я знал, в каком роддоме ты лежала! -- тут мужчина снова удержал ее за локоть.
 
     Молодая мама отшатнулась от него, ни на секунду не поверив его словам. Как он мог знать хоть что-то о ней. Роды были преждевременными. Да и до них она много времени лежала на сохранении. Все это было бредом!
 
     -- Ты помнишь Вивитт? Она о тебе мне рассказывала. О тебе и малышке. – Произнес Айвен в подтверждение своих слов.

     -- Да-а-а, конечно, я ее помню очень хорошо. Странно только, что мне она про тебя ничего не сказала в те девятнадцать дней, что я провела в госпитале! -- Иза медленно повернула голову в его сторону.
 
     Эта новость ее неприятно поразила. Зачем? Зачем ему было узнавать о ее состоянии, зачем он волновался о ней? Ей было проще думать о том, что и она для него, так же, как он для нее, стала посторонней.

     Одновременно с этой мыслью в голове ее проносились выдернутые из памяти события, связанные с рождением дочери. Все они были очень тяжелыми и болезненными. Но в них действительно принимала участие упомянутая Вивитт.

     Изе пришлось ох как несладко, вынашивая ребенка! Пару раз ее из-за угроз выкидыша помещали в роддом на сохранение. И родильные дома в тот период времени не отличались друг от друга в лучшую сторону. Они в городе были плохие и еще хуже. Уколы и отвратительный уход за беременными в таком заведении привел к тому, что с Айрис случилась весьма распространенная неприятность. Абсцесс! Страшное слово… Он возник и созрел после выписки. Это повлекло за собой очередную госпитализацию. Так как произошло нагноение, повысилась температура. Ну, и по законам жанра Изу, естественно, поместили ни куда-нибудь, а в гнойную хирургию. Предстояло вскрывать нарыв. Оперировать ее собрались, когда беременность достигла семи месяцев.

     Несчастную, перепуганную, с температурой, ее завели в палату, где лежали женщины и старушки с различными весьма неприглядными заболеваниями. Их внешние проявления так пугали, что от шока она в отделении боялась есть. Тем более, что ее предупредили, ходи и бойся всего, взять чужие вещи в руки, браться за ручку двери, ходить в туалет. После каждого выхода из палаты тщательно мыла руки, стараясь не смотреть по сторонам.
 
     Наступил день операции. Ей привезли каталку. Иза с трудом взгромоздилась на дребезжащую ледяную белую повозку. В операционной ее поджидал молодой практикант. Когда он увидел Айрис, у него на лбу выступила испарина и округлились от ужаса глаза. Оказывается, молодого парнишку никто не предупредил, что оперировать без наркоза ему предстоит уже глубоко беременную девицу.
 
     Он с беспомощным видом стоял рядом с каталкой. Руки его, как плети, безвольно повисли вдоль тела, плечи опустились. Айрис попыталась спуститься с каталки. Он подскочил к ней с намерением схватить на руки и переложить на операционный стол.

     -- Сама! -- одним словом опередила его.

     -- Ладно, только осторожно, мисс! -- молоденький хирург жалобно всхлипнул.

     Айрис задрала жуткого вида сорочку выше талии. Вообще-то при таких операциях нужно бы лежать попой кверху. Но внушительных размеров живот мешал. Поэтому пришлось моститься набок.

     -- Доктор, миленький, ты не бойся! Я все вытерплю, я терпеливая. Коли анестезию. И не спеши. Пожалуйста, постарайся весь гной вычистить тщательно. Я потерплю, сколько надо! -- Иза видела несчастное и перепуганное лицо практиканта, решила ободрить его и себя заодно.

     -- Ты только не вздумай начать мне тут рожать, ладно? -- Парень улыбнулся и уверил Изу, что сделает все в самом лучшем виде.

     -- Ладно, -- пообещала она тоже с улыбкой.
 
     Уж очень не хотелось, чтоб операцию провел наспех. А то снова в этот кошмар придется возвращаться. Но Айрис не знала, что кошмар все же еще ждет ее впереди.
 
     Подействовала анестезия. Операция была окончена.
 
     -- Вот, все выкачал, до последней капельки! -- доктор показал пациентке огромную плошку с приличным количеством гноя, похвастался.
 
     -- Спасибо, доктор! -- ответила с вымученной улыбкой. Лежать было уже невмоготу, болело бедро.

     «Ой, какой ты молодец! Лучше б не показывал», -- подумала про себя, борясь с подступившей тошнотой то ли от наркоза, то ли от вида гноя с кровью.

     -- Я тебе такие шикарные шовчики соорудил! Красота просто! -- все не унимался тот от чувства нахлынувшей гордости.
 
    Прошло три дня. Ягодица болела, заживала, чесалась через боль. Практикант был удовлетворен своей работой, на перевязку пришел полюбоваться швами и справиться о своей необычной пациентке.

     -- Иди ты отсюда, милая, от греха подальше! Чтоб не подхватила чего ненароком! – заведующий отделением выписал беременную раньше положенного.

     Она и пошла… Долечиваться дома. Спасибо им обоим! А когда рубец зажил, и Айрис избавилась от швов, то единственным ее желанием было его как-то замаскировать. Очень хотелось сделать татуировку в виде двух рыбок, плывущих в противоположные стороны. Ее знак Зодиака «рыбы».
 
     Беременность протекала с осложнениями. И когда утром двадцать первого октября молодой супруг Айрис собирался на учебу, ей опять было как-то не по себе.
 
     -- Может, останешься со мной? – жалобно канючила она, заглядывая ему в глаза.
 
     -- Ну, чего ты? Я ж не надолго! -- поцеловав в нос, постарался успокоить жену.
 
     За Роландом закрылась дверь. Еще какое-то время Айрис в полудреме провела в постели. А потом пришла боль. Болел низ живота. Эта боль была ей незнакома, она заставила встать. Что-то горячее потекло по ногам. Иза закричала. Мать с кухни принесла свои причитания, охи и суматоху.
 
     -- Ты, дочка, не бегай, а лежи и жди скорую. Я сейчас, пошел звонить, -- отец Изы Витней сохранял хладнокровие.

     Приехала карета скорой помощи. Хотя и карета, и скорая это было очень громко сказано про драндулет, как потом станет видно.

     Иза с внутренним беспокойством прислушивалась к себе, не обращая внимания на суету вокруг. Все гладила и гладила себя по животику. Ее обеспокоило то, что она не чувствовала шевеления ребенка. Вдруг под пальцами ощутила сильный толчок. Ребенок поворачивался, видимо устраиваясь удобней перед путешествием к свету божьему. Вызывало опасение только преждевременное его появление. Уже ни у кого не возникало сомнения, что начались роды. Но у Айрис было пару минут, чтоб наспех написать мужу несколько успокаивающих строк о том, что она поехала рожать, что ребенок шевелится, значит, он жив. И значит, все будет хорошо!
 
     Карета скорой помощи поразила своим видом. Это была совершенно изношенная машина. Изу положили. И, чтоб сохранять равновесие при быстрой езде, ей пришлось упереться ногами в стенку автомобиля. А сбоку ее придерживала мама. Айрис сложила руки на груди.
 
     -- Ты что? Не смей руки на груди складывать, как покойница! -- заорала мама
    Иза даже прыснула со смеха, ей в голову такая мысль не пришла. Но суеверие суеверием, а все же лучше перестраховаться. И поскольку из дома она выходила одетой в свой черный плащ, то засунула руки в карманы.

     В приемном покое осмотр и опрос шел, не спеша. Тринити, мама, истерила. Айрис же была в каком-то странном, почти сомнамбулическом состоянии. Как будто со стороны наблюдала за всем происходящим.

     В родильном отделении ее определили в предродовую палату, где к тому времени уже лежала одна роженица. Кровати в палате были очень аскетичного вида. Железные, со следами ржавчины, с матрасом, застеленным синей старой медицинской клеенкой, и худосочнойй подушкой, продавливающейся под тяжести головы до обратной стороны наволочки. В палате стоял стол со стульями, и воняло чем-то сладко и тошнотворно одновременно.

     Схватки пришли в тот момент, когда одна из медсестер вызвала Изу для заполнения карты. Сидя на стуле у стола, пришлось отвечать на вопросы между повторяющимися все чаще схватками. Где-то что-то ей укололи, что-то запихнули в рот, как-то измерили давление. Все это в сопровождении адской боли, накатывающейся волнами. Беременная женщина мечтала поскорей отстреляться на этом допросе и прилечь.

     Соседнюю кровать занимала веселая толстушка. Хотя, конечно, в отношении беременных это спорное утверждение.
 
     Айрис подумала:
 
     -- Видимо, для кого-то и я сейчас выгляжу пышкой, набрав за беременность целых двенадцать килограммов!
 
     Разговорились, познакомились. Соседку звали Зелма. Чтоб хоть как-то отвлечь друг друга от тревожности и боли, стали травить анекдоты. Тихо, сдержанно гоготали и охали, замолкая на время очередной схватки, потирали прострелянные поясницы. Это немного уменьшало боль, но все же кости, разъезжавшиеся в разные стороны, ныли ужасно.

     Рожениц оставили одних. Сначала они радовались возможности передохнуть от медицинского персонала. Но с течением времени пришло опасение, что в самый ответственный момент, который неумолимо приближался с каждой минутой, никого не окажется рядом.
 
     -- Врача-а-а! -- истошно заорала на все отделение Иза, когда у нее начались потуги.
 
     В дверь заглянула санитарка:
     -- Чего орешь?

     Айрис с соседкой объяснили, что уже пора.
 
     -- И ничего не пора, -- уверяла санитарка. -- Вы объясните свое состояние, что чувствуете.
 
     Вот новости, они еще только сантехнику ничего не объясняли про роды, которые у них уже полным ходом.

     -- А-а, так чего ж вы, девки, молчите, что у вас уже потуги идут?

     Ну, да, конечно, роженицы виноваты, что в палату никто носа не кажет. Иза с соседкой позвали санитарку. Позвала санитарка акушерку. Акушерка позвала врача. Как в сказке о картошке, которую все тянули, а вытянуть не могли.

     Иза вспоминала:

     -- О, лучше б этой врачихи не было ни рядом с моим креслом, ни в моей жизни вообще!

      Во время родов с Айрис работала акушерка, строгая, сосредоточенная, уверенная в себе тетка. Она наставляла и направляла Изу, ее энергию и желание родить здорового ребенка. Та старалась, как могла, выполняя все указания.

     Роженица тужилась, сцепив зубы, не кричала. Крики истерично прерывались и осуждались персоналом. Поэтому только звериное рычание сопровождало усилия Изы. Она изо всех сил старалась вытолкнуть из своего тела малыша. Акушерка ее хвалила, то подгоняла, то останавливала, давая время отдышаться, собраться с силами.

     И вот, когда кульминационный момент был уже близок, у кресла появилась заведующая отделением. За ее надменность она получила прозвище «принцесса Бригитта». В нем отразилось отношение окружающих к ее персоне. Ее боялись, презирали и принимали ее власть над простыми смертными одновременно. Ведь от ее воли зависели порой жизни и молодых матерей, и их деток.

     Заведующая с недовольным лицом подгребла к креслу. Иза сквозь мутную пелену рассмотрела ее накрашенное лицо и руки с маникюром алого цвета в кольцах с бриллиантами.
 
      Она заглянула куда-то внутрь роженицы и заорала дурниной:
 
     -- Ой, голова зеленая лезет!

     Услышав это, Иза замерла с открытым ртом, перестав дышать. Глаза от ужаса полезли из глазниц. Ее реакция не на шутку испугала акушерку.
 
     -- Ты что несешь? А ну, иди отсюда. У нее родовая деятельность прекратилась из-за тебя! -- резко повернулась та к Бригитте.

     Врачиха, фыркнув, на счастье Айрис поспешила удалиться из родильного зала.

     А акушерка повернулась снова к роженице, облокотилась на ее коленки и, как гипнотизер, стала внушать:
 
     -- Девочка, слушать только меня! Смотреть только на меня, поняла? Давай работай, а то ребенок задохнется. Работай, тужься, дыши!

     Она уже рычала вместе с Изой, помогая ей эмоционально сосредоточиться на самом главном, на самом важном предназначении женщины.
 
     В какой-то момент у нее возникли сомнения, что Изе хватит сил вытолкнуть ребенка после пережитого стресса. И тогда акушерка взялась за ножницы.

     Роженица испугалась:
 
     -- Зачем, не режьте, я сама!» -- просила.
 
     Но акушерка объяснила, что ребенок недоношенный, слабенький, надо облегчить ему выход. Чик! Не та боль, которую нельзя потерпеть, по сравнению со страхом навредить ребенку.

     Вот и она… Ее девочка, долгожданная и внезапная одновременно, ее радость. Она (малышка) почти сразу после хлопка по попе странно запищала, озвучивая свой первый вдох, движение, настроение.
 
     Ребенка поднесли Изе, положили сверху на скомканную жгутом на груди сорочку. Зрение плохо фокусировалось. Но, сильно скосив глаза к центру, мама рассмотрела худосочное тельце, желтую кожу, тощие сморщенные ручки и ножки, странную кривую, скособоченную на одну сторону макушку головы.
 
     -- Ну, как тебе дочка? Красивая? -- спросила улыбающаяся акушерка.
 
     -- Угу! Красивая! -- ответила Иза, мысленно плюнув на кривую голову новорожденной. Так говорят в деревнях, боясь сглазить похваленного ребенка. Тьфу, тьфу, тьфу, плохая девчонка! Боже, как же я люблю ее, такую страшненькую, малюсенькую, родную!

      Однако еще не все, что связано с появлением на свет ее кровинушки, закончилось в этот момент. Послед вышел, как и положено в процессе еще немногих усилий. В одну руку Айрис втыкали иглу, подключая к капельнице, зашивали на живую промежность без всякого обезболивающего, а на правую руку вязали клеенчатую бирку, на которой были коряво выписаны пол, фамилия и имя ребенка, время и дата рождения. Немного погодя, под ягодицы подложили лоток для стекающей крови, а на живот резиновый контейнер со льдом, чтоб остановить кровотечение.

     Все ушли… Айрис осталась одна. Рожала она днем при ярком свете солнца за окном. И теперь она лежала, распятая, на этом неуютном старом гинекологическом кресле. Лед уже не просто охлаждал, а морозил живот до онемения. В ягодицы впился железный край медицинского лотка. Изу стала сотрясать мелкая дрожь. Не понятно, то ли это нервное напряжение так проявлялось, то ли мерзнуть по-настоящему стала. Солнце на небе завершало свой ход. И лучи переползали с груди и лица Изы в сторону, куда-то в угол родильного помещения. Она инстинктивно пыталась согреться, передвигаясь по сантиметру вслед за уползавшим октябрьским солнечным светом.

     Но через неопределенное время на нее все же решили обратить внимание. Освободили от металлического лотка, накрыли простыней и повезли в палату.
 
     С издевательской улыбкой медсестра спросила:

     -- Ну, что понравилось? Больше рожать не захочешь?

     А Айрис внезапно удивила ее своим ответом. Стуча зубами, еле слышно прошептала:
 
     -- Ага, понравилось! Через пять лет за мальчиком приеду!

     У медсестры брови от удивления приподнялись домиком:
 
     -- Ну, надо же!

     Видно, по статистике, каждая женщина, перенесшая муки рождения, в первые минуты ненавидит за них весь мир. Акушерки злорадствовали. Как будто целью персонала было, сделать процесс появления детей невыносимым и отвадить баб от родов.

     Неприятности для Айрис не закончились. В связи с тем, что она совсем недавно перенесла операцию и лежала в гнойной хирургии, ее положили опять в инфекционное отделение. Причем заставили пешком подниматься на третий этаж стразу после родов. И естественно без ребенка. Как вы думаете, кто же у нее оказался в соседках? Одна девушка с гриппом, другая с чесоткой непонятной природы, ну, может, экземой. И еще одна с лишаем. А Иза со своим рубцом и напоминанием о бездарных врачах, что там забыла?

     Айрис в каком-то оцепенении лежала на кровати. Изменения в ее внешнем облике стали настолько заметны, что повергли ее в шок. Куда делись ее двенадцать килограммов? Вместо живота – глубокая яма, казалось до самого хребта. Ноги были обернуты полупрозрачным желтым пергаментом. Это истончившаяся кожа обтянула все косточки. Руки с огромными синяками от капельниц просвечивались насквозь так, что каждую вену было видно, каждый сосуд синел, словно нарисованный сверху синей тушью. И только лицо свое она видеть не могла. Пока ей еще не принесли в передаче ни личных вещей, ни зеркальца. Косметика, нижнее белье, парфюмерия в роддоме были под строжайшим запретом. И даже украшения нужно было снимать женщинам на время кормления грудничков. Такие правила!

     Невезение, которое преследовало с самого ее собственного рождения неизменно, как только она попадала к врачам, настигло и во время рождения уже ее дочери. Девочку не только не показывали ни разу, но даже не говорили о ее состоянии. Долгие семь дней безвестности сводили Изу сума.

    А уже на вторые сутки у нее пришло молоко. И девать его было некуда. Никто к ней не явился, не рассказал, что с этим делать. Девушка-первородок, неискушенная в тонкостях и особенностях послеродового периода естественно не знала, что молоко нужно сцеживать. Мастит – тут как тут. Каменная грудь горела огнем, температура тридцать девять градусов. А в инфекционку никто не заходит лишний раз.
 
     Горячка, депрессия… Иза была на грани нервного срыва. Плакала без конца. Но пожаловаться было некому. Родню к ней не пускали, начальства не дозваться. Сжалились соседки.
 
     Одна из них уже опытная, имевшая детей, тридцатилетняя молодуха подсела и прочитала лекцию Айрис:
 
     -- Если ты будешь распускать нюни, не выкарабкаешься. Загнешься. А если и не загнешься, то молоко пропадет, ребенок твой загнется. Реветь прекращай и жалеть себя прекращай. И давай, Изи, молоко цеди.

     Утерев заплаканные глаза, Иза простонала:
 
     -- Как цедить, если там вместо молока камень. Больно!
 
     Соседка пошла вызывать медсестру, но никто не пришел. А ведь они должны были роженице объяснить все сами, без просьб.

    Посокрушались, поматерились две соседки, да и стали, словно корову, доить Изу. Она кричала и плакала. Одна девка держала ей руки, чтоб не соскочила с койки, вторая мяла грудь. Все ругались страшно. Неожиданный фонтан, брызнувший чуть не до потолка, всех отрезвил.
 
     Соседка, уставшая и вспотевшая, отодвинулась от Айрис и выдохнула:

     -- Ну, все, мать, дальше сама. И не жалей себя, цедись тщательно, а то опять молоко застоится.

      Вот так спасали Изу совершенно посторонние девчонки в отсутствии интереса к ее судьбе со стороны тех, кто за нее сейчас должен был нести ответственность в больнице.

      Физическое состояние молодой мамы постепенно улучшалось. А вот с душевным была беда. Она устраивала скандалы, требовала, чтоб к ней поднялась из родильного отделения неонатолог или детский педиатр и поставили в известность о состоянии ребенка. Родители Изы требовали того же. Но грубость и холодность персонала возвела надежный заслон между Изой и дочерью. Она не знала о ней ничего. Только на пятые сутки ей передали, что ребенок кушает сам. Так получается, что она до этого и не ела сама, через капельницу кормили. Страхи все множились, сон исчез, сердце сковала какая-то леденящая тоска.

   В коридор выходить разрешали только для звонков по телефону и для посещения туалета. В отсутствии белья у рожениц вырабатывалась своеобразная походка. Они ходили, как японки, маленькими семенящими шажками, сводя плотно коленки. А Иза, ощущая свежие швы, еще совсем плохо передвигалась, опираясь рукой на стены.

     Следующие долгие двое суток без всякой информации. Успокаивало лишь только осознание того, что, если бы дочь умерла, то сказали бы сразу. Значит надо ждать и надеяться. Родители Изы то ли были действительно заняты, то ли новостей не было никаких утешительных, почти не проведывали ее. А ей нужно было выговориться, но как?

    Семь дней… Неделя… Безысходности, почти отчаяния… Молитвы… И вот, ее переводят в родильное. Карантин закончился. Бедная Иза ждала, что она сразу же увидится со своей малышкой. Но нет, врач сказала, что ребенок слаб, что грудью ее кормить пока нельзя. А молоко нужно сцеживать для кормления из бутылочки. Да и посмотреть пока не дают.

     На смену отчаянию приходит зависть и злость. Злость на персонал, зависть к мамашкам, которые имеют возможность кормить своих детей и видеть их каждые четыре часа. А ей бы хоть один разок, хоть бы одну минутку увидеть дочь и вдохнуть ее запах. Как зверю, хотелось ее нюхать и облизывать. И как зверю, хотелось ее защитить от всех!

     А потом случилось страшное! В отделении умерло несколько детей. Палату Айрис на шесть человек называли палатой недоносков. Вот такой черный юмор! Дети у всех мамок были недоношенные. Правда, ее-то палату Бог миловал. А вот в другие пришло горе!

     Иза старалась прогуливаться поближе к детскому боксу, чтоб иметь возможность при случае выспросить у детских медсестер, как там ее дочка себя чувствует. Но такой возможности не представилось. Однажды во время ее негласного дежурства дверь в отделение из коридора распахнулась. На пороге показалась странная процессия. Шли врачи, группой из четырех человек, одетые в черную форму с черными повязками на лицах. Мамки растекались от них к стенам. Женщина смотрела на этих посланцев, словно в замедленной съемке проходивших мимо, теряя сознание. Врачи скрылись за дверью в детское отделение. Почему-то она сразу поняла, что с каким-то ребенком беда. А с кем, точно не знала. Вдруг ее дочке стало хуже? Что-то надо сделать. Отлепив себя от стены, она поспешила за объяснениями в ординаторскую. Но там говорить отказались. По родильному отделению пронесся тревожный шепот. Мамочки высыпали в коридор, переглядывались, высказывали предположения, кто же из детей плох. Впоследствии, уже во время выписки, Айрис узнает, что за то время, что она провела в роддоме, умерло семь детишек. Семь!
 
     А эти врачи… Почему же в черном? Объясняли, что это бригада реаниматологов. Так в черном почему? Они же больше на похоронную бригаду походили. Женщин перепугали… Необъяснимо.

     А пока ее мучила мысль, что такое придумать, чтоб можно было проникнуть в отделение к детям. Убедиться, что с малышкой все хорошо. Тут появилась та самая Вивитт, которая стала информатором для Айвена.

     Вот тогда Иза и пошла на пост к медсестре поздно вечером. За столом высилась фигура рослой девушки в халате.
 
     -- Скажите, моя дочка как себя чувствует? Я ее уже девять дней не видела, с самых родов. Пожалуйста! -- тихо спросила Иза.

     -- Привет! Вот это да! Кто бы мог подумать, что встретиться можно в таком месте! -- медсестра встала со стула и повернулась к Изе.

     В слегка замутненном сознании Изы стали медленно вплывать какие-то образы из детства. Да, несомненно, лицо знакомое, точно где-то виделись. И виделись там, где жила Иза.
 
     Медсестра, поняла, что роженица пытается вспомнить ее, помогла своей подсказкой:
 
     -- Я Вивитт Киффорд. Летний школьный лагерь помнишь? Ты же Изи Бэйланд?

    Айрис растерянно кивнула. Хотя уже после нескольких замужеств фамилию мужей брала.

     -- Ну, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год. Соревнования по волейболу между скаутами… Рассвет на зеленых холмах. Ночи у костров в кэмпе.

     Да, конечно. Вдруг всплыла из закоулков памяти групповая фотография всего отряда бойскаутов, где очень выделялась своим ростом та самая Виви, дылда с каштановыми волосами, собранными в конский хвост, и веснушчатым лицом.

     Рассказала этой старой знакомой все свои беды и попросила помощи. Виви ответила, что сейчас не разрешат пройти в детское отделение. Но она постарается организовать в свое дежурство посещение, несанкционированное, в тайне от всех. Иначе все мамашки, которые за детей переживают, проситься начнут. Тогда ей по шапке дадут. Иза пообещала не болтать.

    Уже успокоившейся на время, вернулась в палату. Легла… Основной свет выключили после того, как накормленных детей унесли. Через стекло в дверь пробивалось тусклое дежурное освещение. Айрис задремала. Первый раз дышала почти ровно, не ощущая в груди сдавленный нервный комок, вместо сердца.
 
     Ночью, уже когда все отделение затихло, когда завершились все гигиенические процедуры и кормления, в палате скрипнула дверь. Изу за плечо тронула Вивитт. Жестом пригласила за собой. Приложила палец к губам. Они тихо выбрались из палаты. Виви из кармана достала повязку из марли и заставила ее надеть на лицо.

     В палате стояли кувезы для недоношенных детей. К одной из них Вивитт подвела Изу. Малышка спала, раскинув ножки и ручки. На одном из запястий был катетер для капельницы, сама девочка была накрыта пеленкой. Она мерно сопела, чуть приоткрыв ротик. Изу поразила ее желтая кожа, которая была даже в тусклом освещении заметна. Она спросила Вивитт, почему такой цвет. Та успокоила тем, что многие недоношенные дети с желтухой рождаются, пройдет. Постоять у ребенка Изе дала медсестра только пять минут, опасаясь, что могут застукать посторонних в отделении. Да! Посторонних. Мать, которая от неизвестности и тревоги готова рехнуться. Она, посторонняя.

     Вот так произошло первое свидание Изы с ее дочерью.

     А уже через день в палату вошла санитарка, которая разносила детей и почти торжественно объявила:
 
     -- Мамаша, готовьтесь к кормлению!

     -- Это она кому? -- не могла поверить Иза.
 
     -- Да тебе, тебе, поздравляем! -- воскликнули соседки по палате.
 
     Вот и кончилась безвестность, ушла зависть. Теперь и она не просто роженица, а кормящая мать.
 
     Дочку принесли, с головы до пяточек замотанную в зеленую пеленку. Головенка, плечи, попка были затянуты плотно ситцевой тканью. А вот от колен вниз сверток растрепался и свободно топорщился. Иза осторожно взяла дочку на руки. Заподозрила в какой-то момент, что с ней что-то не так. Сдернула с ножек конец пеленки. Увидела, что у ребенка, на месте правой – левая ножка, а на месте левой – правая нога. Айрис в ужасе стала торопливо раздергивать пеленку. Когда малышка оказалась на кровати раскрытая, стало понятно, что ей просто заплели ноги, одну за другую. А рядом они не ложились, так как были очень кривенькие. И головка у девочки была, как кривая тыковка, свешивающаяся на бок. Молодая мама задала санитарке вопрос. Но та успокоила, что рахита нет, а кривизна выправится со временем:
 
     -- Вот будешь купать ее дома, так ты ее распаренные косточки и выглаживай, выправляй. Они же мягкие сейчас.

     Все, вот она, моя… Рядом… Живая… Сопит… Сосет… Желтая… С черными волосиками… Иза могла от прилива чувственной нежности только короткими словами говорить о дочери. Задыхаясь от счастья, наконец основавшегося в ее душе.

      Стоп! Про желтую кожу понятно, про кривые ноги тоже. Это в папу. А волосы почему черные? Иза снова раскрыла малышке головенку. Ну, да длиннющие волосищи спускались с затылка на шею. И с макушки на лоб свисали двумя хвостиками. И были черные, как смоль. Стала вслух высказывать сомнения, ее ли чадо принесли. Санитарка уверила, все правильно. Девчонки в палате над Изой и ее приплодом подшучивали. Они уже видели в окно мужа Изы. Роланд был крепкого телосложения, с чуть кривыми ногами, но светловолосый. А дочь явно не в него ни цветом кожи, ни цветом волос. Вот только кривые ноги и унаследовала. «Ох, Изи! Не нагуляла ли ты с китайцем? Сама-то тоже русоволосая!» -- ржали над ней бабы.
 
    Иза шутку принимала беззлобно. И в свою очередь подшучивала над соседками. В их палате была роженица, которая запомнилась своей трагикомичной историей. Эта великанша появилась буквально на третий день после того, как состоялось первое кормление у Изы.

     Роддом не сильно заботился о наличие больничной одежды всех размеров. Максимум, который можно было отыскать в кладовках у кастелянши, был сорок восьмой размер. С появлением новой пациентки встала острая необходимость в халате пятьдесят четвертого размера при росте сто восемьдесят сантиметров. Тапочки, подходящие на сорок второй размер, в родильном отделении отсутствовали. Мало того, что нужных размеров одежды, обуви и белья не нашлось на соседку по палате, так еще на всех предметах одежды отсутствовали пуговицы. Все роженицы ходили в распахнутых халатах, одетых поверх сорочек. И если сорочки были как раз безразмерными, то халаты практически всем были малы. Что уж говорить о новой великанше.
 
     Ее обрядили в широкую, но короткую сорочку. Добыли халат, который едва прикрывал попу. Но он не прикрывал ни грудь, ни живот. Полы просто не сходились на ее фигуре. Сжалились медсестры и выдали кусок бинта, чтоб халат можно было подвязать на талии. Однако это плохо помогало роженице. Она наклонялась, халат полз вверх, да так и застревал где-то под богатырской грудью. Тапки были на три размера меньше, чем требовались. Посему девушке пришлось смять задники. Пятки ее всегда зависали в воздухе, поэтому ходить приучилась почти на цыпочках.
 
     Роддом испытывал необъяснимый дефицит в банальных пеленках. А без них ни одна роженица обойтись не могла. Пеленки заменяли нижнее белье. Лимит, рассчитанный на неделю, все расходовали дня за три. Свое белье приносить было запрещено. Пеленками останавливали кровь и молоко. Ими перетягивали грудь. Сами ничего не стирали, сдавали прачке. Поэтому и не хватало на все родильное отделение этого самого необходимого предмета, размером семьдесят на семьдесят сантиметров.
 
     Чтоб завладеть лишней чистой пеленкой, роженицы ходили на дело, как заправские грабители. Сбивались в преступную группу, распределял задачи между членами. Одни стояли на стреме у одного входа, другие – у второго. Следили, чтоб сестра хозяйка на горизонте не показалась. Третья часть шайки воришек тырила пеленки. По две на нос, чтоб не сильно было заметно разницу в количестве. Как правило операцию разграбления кладовки проводили глубокой ночью. Именно в это время даже постовые сестры куда-то испарялись. Было смешно и страшно одновременно. Идиотская ситуация заставляла взрослых по сути людей заниматься тем, чем многие из них и в детстве не успели погрешить. Воровали далеко не все, будучи детьми.

     Ну, так вот, о новенькой. Она вынашивала двойню. Однако мальчик не выжил, умер во время родов. Девушка очень переживала смерть сына, но ее психику сохранила выжившая дочка.

     А вскоре и с ней начались проблемы. Молодая мама никак не могла накормить свою малышку. Колоритная мамаша имела неординарную внешность и внушительные габариты. Однако в ее необъятной груди почти не было молока. А кроме того у девушки было гигантским буквально все. Рост, вес, размер ноги, огромные голубые глаза. Они больше походили на десертные тарелки. От этого она имела всегда не просто наивный, а даже глуповатый вид. Ноздреватый нос картошкой на пол лица. И волосы, сплетенные в толстенную косу. Этим она напоминала Изе ее бабушку Полли. Густые волосы в обычной жизни, наверное, были ее гордостью, а в условиях этого роддома доставляли немало хлопот. Грудь, размера эдак восьмого, венчалась огромными сосками с ареолой темно-коричневого цвета размером с блюдце для кофейной чашки. Вот, такая мадам!
 
     Роженица получила свое сокровище на первое кормление. Попыталась дать грудь, но ребенок был просто не в состоянии вместить в свой крошечный ротик огромный сосок. Мать вертелась и так, и эдак, дочь плакала. Девочка чувствовала тепло материнской груди, запах вкусного молока, а поесть не могла. Мама пыталась свой сосок буквально в рулончик свернуть, чтоб в рот малышке поместить. Ничего не получалось. Измучившись до прихода санитарки, отдала дочку голодной и орущей во се горло. Девушка расстроилась! Напугали, что сосательный рефлекс не вырабатывается у младенца. Что соску сосать легче.  Ей пришлось сцеживаться и отдавать молоко на кормление из бутылочки. А потом, после очередной неудавшейся попытки, Иза предложила девочку покормить, так как у нее молока было предостаточно. Она сначала кормила свою дочь, потом докармливала соседскую. Но так продолжаться долго не могло. Поэтому огромной маме пришлось смириться с тем, что ребенок перешел на искусственное питание. Тем более, что молоко сразу стало убывать.

     Но при всей своей комичной внешности она обладала смешливым нравом. Вскоре отошла от трагедии. И поскольку лежать в одной палате Изе пришлось с ней долго, то и представилась возможность больше узнать о человеке. Они с мужем познакомились в Перу. Ездили туда учиться. А потом стали возить на продажу из Перу всякие серебряные украшения. Кстати и в роддом она попала вся обвешенная цепочками разной длины, браслетами и кольцами. Правда, ее заставили все это отдать мужу, когда он пришел с передачей для жены.

     В редкие минуты отдыха потешались вместе с ней над ее внешним видом. Без обид. Все поддерживали друг друга. До самой выписки Иза переживала за малышку, в судьбе которой приняла участие.

    А вот ее дочка в роддоме вела себя спокойно. Все мамки уже выучили голоса своих отпрысков, знали цвет глаз. А дочка Айрис все спала да молчала. Только и оставалось, что слушать ее причмокивание и рассматривать спящую. Зато у малышки были огромные ресницы. Иза даже измерила их однажды, выпросив у постовой медсестры линейку. Ровно семь миллиметров достигало это богатство. Ну, а волосики, как уже отмечалось, можно было в косичку при желании заплести.

     Расписанный по минутам график кормлений и вообще режим дня в роддоме не оставлял свободного времени для отдыха. Иза не высыпалась. Она похудела и мечтала поскорей оказаться дома. Врач перед выпиской пригласила Изу в комнату, где малышку развернули, показать, все ли с ней в порядке. Врач крутила ребенка из стороны в сторону за одну ножку, вертела с одного бока на другой, переворачивала головой вниз, перехватывая под грудку. От этих манипуляций, сравнимых только с выступлениями жонглеров в цирке, у молодой мамы перехватывало дыхание. Но ребенок при этом не издал ни звука, терпеливо снося такое непочтительное обращение. Анна была похожа на паучка с толстым брюшком и тонкими кривыми ножками и ручками. Она добрала недостающий вес до нормы. Родилась кроха два килограмма и шестьсот граммов. А выписывалась с весом на двести граммов больше. Кряхтела, жмурилась и потешно высовывала кончик языка. И это было счастьем!

     Вот и настал этот радостный миг. На выписку муж и мама принесли все необходимое для новорожденной. Выписывалась Айрис через девятнадцать дней после родов. На улице уже подходила к концу осень. Было прохладно и почти морозно. Ехали в кэбе.

     Дома малышку нужно было перепеленать. Вызвалась мама Изы. Тринити долго и упорно пыталась зафиксировать ручонки внучки. А та, как лопастями мельницы, ими все размахивала и размахивала. Бабушка, наконец, сдалась, передав эстафету Роланду. Мол, держи, папаша, тренируйся. Отец осторожно прижал к телу одну ручку, одну ножку. Получилось, завернул краем пеленки. А пока прилаживался ко второй ручке, первая вместе с ногой уже успела выпростаться из ткани. Так повторялось несколько раз. Ребенок никак не хотел ограничивать пеленами свою свободу движений. Иза долго наблюдала за мучениями папы. А потом разозлилась, отпихнула его и молниеносно запеленала дочь. Стала в растерянности над свертком.

      Роланд спросил неуверенно:
 
     -- Изи, а ты запомнила, как ты это сделала?

     -- Не-а-а, -- протянула жена, -- вспомню, когда опять пеленать буду.

     А потом были первые купания, первые бессонные ночи, первые прогулки с коляской. Кроха стала делать первые попытки поднимать головку, ползать. Ей нужно было уделять все время, которое исчислялось двадцатью четырьмя часами в сутки. И только прогулки предоставляли относительную возможность передохнуть. Вот в такой день и встретились Айвен и Иза у ее дома. Но она с головой ушла в новую жизнь, где хватало место для ее новой семьи и больше ни для кого.

     Айрис встрепенулась, как голубка, которую спугнули с насиженной ветки, и метнулась к шкафу. Присев, и что-то бормоча себе под нос, порылась на нижней полке. В белой картонной коробке лежало много всякого. Невольно задерживаясь на каждом предмете, который попадался ей в руки, она несколько мгновений рассматривала его.

     Вот молитвослов, который остался от ее бабушки Полли, очень набожной прихожанки. Томик в черном переплете из искусственной кожи с пожелтевшими страничками, загнутыми на определенных молитвах, Иза носила с собой в собор.
 
     А это что? Ах, да, сломанный когда-то при случайном падении круглый диаскоп в виде шара. Он раскололся на две половинки. В нем вставлен диапозитив, на котором запечатлена сама Иза в девятилетнем возрасте вместе с родителями. Память о первом длинном путешествии за границу. Надо бы склеить его наконец. Да все руки не доходили.
 
     Ну, наконец, и тот предмет, вернее, несколько, за которыми она, собственно, и залезла в эту коробку. Крошечные связанные вручную носочки из шерсти. Первые носочки ее маленькой Энни. Мать хранила их, как талисман, в красивом шелковом мешочке, перевязанном атласной лентой. Тут же лежали еще и две бирочки из роддома с данными о ребенке и временем появления на свет.
 
     Иза погладила носки, нежно прижала к обеим щекам, словно притронулась к своей крохе. Аккуратно сложила все в коробку и вернула ее обратно в шкаф.