Манная каша 2

Раннее утро. Ещё до полного пробуждения, сквозь приоткрытую форточку, в комнату сочится двойной дар: птичий щебет, дробящийся на хрустальные осколки, и сладковато-терпкий, почти приторный дух черёмухи, перемешанный с сырым дыханием сирени. Воздух кажется густым, как сироп.

Я лежу, закутанный в велюровый плед — в этот мягкий, пушистый кокон, — а собака и кошка, с заговорщицкой грацией, просачиваются ко мне под бок, точно два текучих, послушных мыльных раствора, бесшумно заполняющих пустоту. И мы лежим, затаившись, в этой абсолютной, почти заговорщицкой тишине, словно боимся спугнуть зыбкое таинство, которое снизошло на наши три разные жизни. Каждый из нас погружён в собственные беспредметные грезы: я — в человеческие, пёс — в свои лубочные, исполненные костей и запахов, кот — в кошачьи, текучие и циклопически-загадочные.

И в этих молчаливых секундах, из которых соткано, быть может, само вещество счастья, вдруг, без всякого усилия, всплывает видение: манная каша. Да, та самая, что варила мама — тягучая, с масляным глазком, медленно тающим в золотистой лужице клубничного варенья. Я уплетал её с блаженным усердием, и меня не приходилось умасливать теми лукавыми, фальшиво-ласковыми прибаутками, что произносятся нараспев над непокорной ложкой: «За маму, за папу, а теперь — за бабушку… которой, в сущности, и не существует вовсе».

В делах гастрономических я всегда являл собой образец добродетели. Я поглощал еду безо всякой душевной борьбы — честно, с чувством исполненного долга, и протягивал тарелку за добавкой, ибо мгновение сытости казалось мне верхом земной гармонии. Пухлый, румяный, уютный младенец — бесспорная мамина радость, чей крутолобый череп венчал вязаный чепчик, похожий на боевой шлем какого-то добродушного гнома.

Всё это — и разномастный звериный покой под пледом, и медовая тяжесть каши на языке памяти — есть одно и то же: мгновения тихого, беспричинного блаженства, ради которых, быть может, и стоит просыпаться в такое сиреневое утро.