Боливар не вынесит двоих

Сегодня я снова бродил по городу — словно тень среди чужих дел и чужих надежд. Полгода уже так: шаг за шагом, от одной двери к другой, и везде — вежливое или равнодушное «нет». Я обошёл все редакции, все типографии в городе. Стучался туда, где хоть как-то могли пригодиться мои слова, мои строчки. Но везде одно и то же: «Штат укомплектован», «Сейчас не берём», «У нас всё на фрилансе, а бюджеты крошечные».
А ведь я только это и умею — писать. Не класть плитку, не водить машину, не стоять у станка. Я умею складывать слова так, чтобы в них жила душа. Но кому здесь нужна душа, когда надо просто закрыть вакансию? Да и я сам знаю: даже если бы взяли в какую-нибудь редакцию или типографию, на ту зарплату жить было бы нелегко. Хватало бы разве что на хлеб да на проезд, а у меня семья, дети… Их надо кормить, одевать, учить.
В нашем кишлаке жизнь держится на земле: хлопок, зерно, скот. Там умеют ценить крепкие руки и простую смекалку. А мои стихи, мои рассказы… кому они нужны среди пыли и тяжёлого труда?
Я всё время спрашиваю себя: почему я не такой, как все? Другие умеют жить с выгодой: опускаться, если надо, шептаться за спиной, устраивать мелкие войны ради куска послаще. И при этом они сыты, одеты, довольны. А я… я всё ищу какую-то большую правду, какую-то ценность, которая не измеряется деньгами. И хожу полуголодным, в рубашке, штопанной столько раз, что от прежнего цвета почти ничего не осталось.
Когда автобус вёз меня обратно в район, я думал только об одном: как меня встретит жена. Её усталые глаза, тяжёлый вздох, слова, в которых нет злости — только горькая усталость. «Опять?» — спросит она, и мне станет стыдно даже за свои мечты.
Пока я шёл, погружённый в эти мысли, кто-то окликнул меня. Я вздрогнул, будто меня вытащили из тёмной воды. Это был Махмуд, мой старый знакомый. Мы тепло поздоровались, и он сразу заметил, как я осунулся.
— Что с тобой, брат? Глаза будто в пустоту смотрят, — спросил Махмуд, чуть наклонив голову.
Я махнул рукой, хотел отмахнуться, но слова сами полились:
— Да всё то же… Работы нет. Ни в редакциях, ни в типографиях. А больше ничего не умею. И ведь понимаю: даже если бы взяли, платили бы так, что семью не прокормишь. А тут ещё эти разговоры, что надо быть как все: думать о выгоде, локтями толкаться… Мне от этого тошно.
Махмуд помолчал, будто взвешивал каждое слово.
— Ты всё ещё о высоком думаешь, да? — тихо сказал он. — А жизнь-то простая: надо семью кормить.
От этих слов мне стало горько. Не от упрёка — от правды.
— Знаю, Махмуд. Знаю… Но когда видишь, как твои же земляки ради лишней копейки готовы друг другу в спину смотреть, как сплетни пускают, чтобы соседа подставить, — мне от этого дышать тяжело. Как будто мы не люди, а звери какие-то, что только за куском гонятся.
Махмуд вздохнул, не стал спорить.
— Люди разные, брат. Кто-то ломается под тяжестью, кто-то сам тяжесть эту любит. Ты вот не умеешь ломаться. Это и хорошо, и тяжело одновременно.
Я горько усмехнулся:
— Тяжело. Очень тяжело.
Мы немного помолчали, глядя на пыльную дорогу. Потом Махмуд будто что-то вспомнил.
— Слушай, а ведь Абдулла твой в России сейчас. Строит там: плитку кладёт, обои клеит, красит — всё подряд делает. Частники нанимают, платят наличными. Говорит, работы много, люди нужны.
Сердце у меня ёкнуло. Абдулла — друг детства. Мы вместе по кишлаку бегали, вместе мечтали, что когда-нибудь выбьемся в люди.
— Правда? — спросил я, и в голосе моём прозвучала надежда, которую я сам боялся признать. — А где он? Можно с ним поговорить?
Махмуд кивнул, достал телефон.
— У меня его номер есть. Сейчас наберу.
Он быстро нашёл контакт, поднёс трубку к уху. Через пару гудков послышался голос — знакомый, но будто чужой. Махмуд коротко объяснил, что рядом со мной, что я без работы, что тяжело. И вдруг протянул мне телефон:
— Он тебя хочет слышать.
Я взял трубку дрожащей рукой.
— Абдулла? Это я… — пробормотал я.
— А, брат! — его голос звучал бодро, почти радостно. — Как ты там? Слушай, тут работы навалом. Приезжай, устрою. Деньги будут хорошие. Ты же всегда всё понимал с полуслова. Тут такие, как ты, нужны — надёжные, свои.
Эти слова ударили в самое сердце. Спасение. Выход. Надежда.
— Я… я приеду, — прошептал я, уже чувствуя, как тяжесть немного отпускает. — Только билет надо купить…
— Не переживай, брат, — заверил Абдулла. — Всё будет хорошо. Я тут всё держу под контролем.
Когда я вернул телефон Махмуду, глаза у меня блестели. Не от радости даже — от облегчения. Будто кто-то снял с плеч тяжёлый мешок.
— Слышишь, он зовёт. Говорит, устроит, деньги будут…
Махмуд посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было и сочувствие, и тревога.
— Ну что ж… Может, и правда всё наладится. Только помни: работа работой, а люди бывают разные. Смотри в оба.
Но я тогда не слушал этих тихих предостережений. Я слышал только одно: меня зовут. Мне дают шанс.
А потом всё завертелось. Я взял деньги в долг под проценты, купил билет и полетел туда, где, как мне казалось, меня ждёт спасение.
Абдулла встретил меня не как друга детства, а как человека, которого можно использовать. Он работал на частников: брал заказы, договаривался, а потом скидывал самую грязную и тяжёлую часть работы на меня. Тоскал инструменты, размешивал раствор, готовил еду, убирал строительный мусор. Сам Абдулла появлялся, когда нужно было получить деньги от заказчика, и тут же исчезал, чтобы «отвезти их домой» или «оплатить аренду». Он прекрасно понимал, что я в ловушке: без документов, без денег, с растущими долгами. И потому распоряжался заработанным, не показывая мне ни копейки.
Однажды вечером мы сидели в тесной будке и смотрели по телевизору «Деловые люди». На экране Додсон хладнокровно избавлялся от напарника, бросая эти самые слова: «Боливар не вынесет двоих». Абдулла вдруг оживился, хлопнул ладонью по колену и сказал:
— Вот это мужик! Взял и решил проблему. Теперь вся добыча — его.
Я тогда промолчал. Не хотел спорить. Но внутри что-то ёкнуло — будто кто-то тихо постучал в дверь, которую я не хотел открывать.
С каждым днём Абдулла становился всё жёстче. Когда я однажды решился заговорить о справедливости, он только усмехнулся:
— Я свою совесть дома в сундуке оставил. Здесь она не работает.
Эти слова ударили больнее любого крика. Я понял, что для него я — не друг, не земляк, а просто пара лишних рук.
Осенью он купил старый «Жигули», гордо говорил, что теперь сможет брать больше заказов. А когда пришла зима, работы почти не стало. И вот однажды утром я выглянул из будки и увидел, как белая «Жигули» мчится по дороге, поднимая за собой облако пыли. Абдулла уехал. С деньгами, которые мы заработали вместе. Просто уехал, не сказав ни слова.
Я стоял и смотрел вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды и пустоты. И вдруг эти слова из фильма сами собой всплыли в памяти. Я прошептал их тихо, почти без голоса:
— Да… Боливар не вынесет двоих.