безоблачный рай 2

Отрывок из ХулиРома, кн. 1 -- "Бродягами не рождаются"

В Степанакерте меня не найти за день-два до моего дня рождения, и столько же примерно после. В этот период проводится мой побег  на волю.
(…не устаю хвалить себя за мудрую предусмотрительность: взять — и родиться летом! Ай, красава!…)
Мои закавказские родственники уже перестали удивляться или сердиться. Им пришлось сделать логичный вывод, что это просто старинный, немного странный, но красивый Украинский обычай — на свой день рождения уходить, куда глаза глядят.
Что я и сделал в том августе (точного года не помню) из конца девяностых. Да, никак не позднее, потому что эта вот палатка покупалась в последний год истекшего миллениума.
В тот раз я пошёл на север через леса и тумбы без дорог и деревень, но где открываются виды красы неописАнной. Точь-в-точь как меня когда-то предупреждала Мама: «Ты будешь там один».
В конце дня, затраченного на восхождение до таких высот в цепи тумбов, где леса сменяются альпийскими лугами, я набрёл на почернелые от сажи куски шифера и кучу обугленных жердей. Как видно, до войны пастухи поднимались сюда с отарами, вот и притащили строительный материал для халабуды.
А спалил-то кто? Ну так теперь-то уже и не узнаешь… а и нечего всегда на людей валить, могла и случайная молния трахнуть… в любом случае, мне-то какое дело?
И я прошёл дальше…

И ещё выше, в седловине перехода с тумба на тумб, мне попалось древнее захоронение. Откуда я узнал про древность?
Так это совсем просто… Могила была раскопана алчными гробокопателями, в поисках драгоценностей, После их трудов, осталась только яма да четыре или пять полутораметровых, грубо-тёсанных каменных плит по полтонны каждая.
При социализме людей не хоронили в таком стиле. Да и в капиталистическую эпоху вряд ли. Скал, на склонах поблизости, нет. Выходит, плиты везли издалёка. Но зачем?
Впрочем, если посмотреть хоть раз по сторонам, вопрос мгновенно отпадает  сам собой — какое раздолье невероятной красоты! Небо бескрайнее, волнистые цепи тумбов расходятся в бесконечность. На дальних темнеют леса, альпийские луга на тех, что ближе…
Чтобы приволочить плиты  из даже не знаю какого далека, необходима круглая сумма денег или реальная власть, или же то и другое… Более чем достаточно для неоспоримого вывода: какой-то из Карабахских князей-меликов однажды выехал на охоту, добрался сюда и — прикипел, не захотел расстаться даже после своей кончины. Досадная промашка в расчётах — не учёл алчи осквернителей праха…
Теперь понятно? Ни одной загадке истории не избежать полного разоблачения, если приложим к ней свои вымыслы, на которые некому возражать…

. .. .
Я перешёл на следующий тумб, и на его вершине меня прихватил дождь. Впрочем, ничего страшного, для таких случаев у меня имеется чётко отработанный приёмчик.
Как обычно, стаскиваю с любимого себя одежду, до последней нитки, и всё запихиваю в целлофановый пакет. А после, налегке, начинаю выплясывать под дождём.
Эти танцы, в целом и общем, отнюдь не часть какого-либо шаманского обряда. Их назначение — для сугреву. В горах, где повыше, когда без солнца, да и к тому же под дождём… весьма даже прохладно себя чувствуешь, могу заверить.
Хотя некий налёт ведьмацкого паганизма трудно отрицать, иначе, с какого б рожна взялись те дикие гики-крики, когда выплясываю голяком, тряся мошонкой и приставкой к ней?
Короче, у одиночества тоже не без плюсов — фиг тебя повяжут за нарушение общественного порядка и узаконенной морали своим неприкрыто первобытным обликом.
А когда дождь закончится, просто оботрусь свитером, насухо, и надеваю сухую одежду, что в целлофане под кустом пережидала. Ведь вот умею же таки умнеть, когда деваться некуда…
Однако в тот раз, вскоре после одного дождя пошёл следующий, и под вторым мой балет уж не отличался изначальным энтузиазмом. А когда повторная процедура кончилась, свечерело, и я решил залечь на ночёвку, Тем более, что небольшая ложбина подвернулась, где можно укрыться от пронизывающего ветра. Он любит ночью по тумбам шастать.
Где-то к полуночи, ко мне постучали…
Капли нового дождя плюхали по ткани спального мешка, извещая, что всё — капец мне. Полный капец…
Торопливый поток дождевой воды покатил по лощинке. Чтоб не стать ему дамбой, я расстегнулся и выпутался из мешка, покрыл им свою согбенную спину и стоял, широко расставив ноги над бурлящим течением. Вот когда я догадался, что место ночлега совпало с давней дождевой промоиной, но покинуть ложбину не мог — шквалистый ночной ветер уже вовсю примазался к потехе.
Иного выбора не осталось, кроме как ждать рассвета в позе английской буквы «зю», стиснув ладонями чашечки колен, под мокрым, как хлющ, спальным мешком поверх моей спины, с которого журчала бахрома из непрестанных струй. Неудержимая дрожь била изнутри, извне хлестали ледяные дожди, которым я утратил счёт в ту ночь…

. .. .
Утро началось сквозь густой туман, однако без дождя, просто временами моросило, и ветер начал утихать…
Сотрясаясь как эпилептик, я выжал спальный мешок, насколько хватило сил в окоченелых кистях. Во мне не сохранилось ни малейшего желания продолжить путь. Дом и очаг — вот всё, чего хотел я.
Развернувшись, я побрёл обратно. Однако даже и ходьба меня не согревала — дрожь, бившая меня без удержу, препятствовала правильному теплообмену.
Как правило, спуск под гору легче, чем подъём наверх, но для меня эта разница как-то стёрлась, а временами я типа как бы плыл, но до очагов цивилизации оставался день пути круизным темпом. Вот когда я вспомнил про шифер, до которого намного ближе, если только смогу найти. Где-то у края леса.
Поэтому с того тумба я спускался зигзагами, чтобы не пропустить шифер в зарослях высокой полыни.
И я нашёл его.
Борясь с ознобным тремором с одной стороны, и полной задубелостью с другой, я принялся восстанавливать халабуду. Работа согрела меня лучше ходьбы…
Реставрация увенчалась просторным шалашом с шиферными стенками. Внутри хватало места сесть, не пригибаясь, и более чем достаточно для лёжки во весь рост.
Потом я разложил костёр у входа, из остатков жердей и сушняка, приволочённого с опушки неподалёку. У огня, я постепенно обогрел свои бока, и приступил к сушке спальника.
Когда цвет ткани посветлел, и она перестала исходить пАром, я поверил, что, может, и выживу…
Весь следующий день солнце жарило во всю, но у меня уже была крыша над головой. Шиферная. Её удерживали обугленные жерди, по которым замедленно прогуливались беззвучные ящерки, такие же ленивые, как я, потому что за весь день выходил только раз — набрать охапку травы для подстилки на землю под спальный мешок…
Так оно и шло, день за днём, без перемен, если не считать демографического роста — осторожные полевые мыши пришли разделить нашу с ящерками компанию.
Они не решались переступать пепел костра, так что я оставил кусок варёной картофелины снаружи, но остальное, вместе с хлебом и сыром, подвесил в вещмешке на жердяные стропила под шифером.

. .. .
По ночам полная луна взбиралась в самый зенит — наполнять мир чётко очерченными тенями. В одну из таких иллюминированных ночей, я вышел помочиться в высоких травах, и  по пути  у меня из-под ног вырвался выводок куропаток, с трескучим хлопаньем крыльев и пронзительным криком: «Разуй глаза! Лунатик грёбаный! Не вишь куда прёшь?»
Как будто они меня не испугали насмерть!
При свете дня, над широкими просторами долин плавали коршуны на неподвижных крыльях. Когда смотришь на них из долины, голова запрокидывается, следя за их кругами в высоте, но тут, лёжа на спальнике, для наблюдений не требовалось даже высунуться из-под шифера.
Когда один из них нарушил невидимую границу охотничьих угодий, хозяин взмыл повыше и, сложив крылья, упал на браконьера сверху, словно камень.
Я слышал, как свободное падение хрустко рассекло воздух у входа в шалаш. Он, впрочем, промахнулся, а может и не хотел попасть, а просто отпугивал наглюку. Все мы кровные родичи, свои ведь как-никак.
Так всё и шло…
У меня всего-то дел было — переворачиваться с боку на бок, с живота на спину, без никаких желаний, стремлений, планов. Иногда я засыпал, без оглядки на время суток… какая разница…
Ну а ещё я, конечно, смотрел. Смотрел: до чего красив и совершенен этот мир…
Иногда я думаю, что назначение человека в том, чтобы просто смотреть на эту красоту и совершенство. Вот для чего и нужен человек, он для мира — зеркало, иначе тот и не узнал бы, насколько он прекрасен…
Через шесть дней пришлось прибрести обратно в цивилизацию. Просто из чувства долга перед правильностью.
На все вопросы я отвечал односложно, потому что голосовые связки, от долгого безделья, тоже разленились, и говорить я мог лишь сиплым шёпотом.

(…то есть, хочу сказать, что в обоих случаях — в том зимнем лесу и среди летних тумбов — у меня было одинаковое ощущение, что я не один, и кто-то ещё наблюдает того пацанёнка на лыжах, и этого бездельника, что валяется на спине под сенью чёрных кусков шифера и, что ещё более странно, я был частью того неведомого наблюдателя, видел себя в сумерках зимнего леса, и следил за собой сквозь высокую траву на склоне тумба, потому что мы все сопричастны…
Короче, полная  галиматья, гиль и ахинея…)