Скверная история 17-18

Глава 16. Шиповник, планы и ночной звонок
Чай у Громова затянулся до темноты. Варенье из шиповника оказалось терпким, с лёгкой горчинкой — точно таким, каким Колесников помнил его из детства. Мать всегда варила его в конце августа, и запах разносился по всей квартире, смешиваясь с запахом яблок и книжной пыли. Он сидел за столом, сжимая кружку, и чувствовал, как прошлое мягко накрывает его с головой.

— Вы не представляете, — сказал Громов, наливая вторую порцию, — как я рад, что эти бумаги нашлись. Я столько лет боялся, что они уйдут в никуда. А теперь есть кому их передать.

— Но что мы будем делать с питомником дальше? — спросила Светлана, отпивая чай. — У нас нет денег на восстановление, а городские власти, судя по их представителю, не горят желанием его сохранять.

— Я подумал об этом, — ответил Колесников, ставя кружку на стол. — Моя мать оставила не только питомник. У неё была небольшая сберегательная книжка, которую я нашёл после её смерти. Я не трогал её, думал, что это на похороны. Но там оказалось больше, чем я думал. Если я вступлю в наследство, я смогу вложить эти деньги в реконструкцию. И, возможно, сделать музей. Как и хотел Дмитрий.

Марина подняла на него глаза — широко, удивлённо.

— Вы серьёзно? — спросила она. — Вы готовы вложить деньги в проект, который задумал мой муж?

— Я готов вложить деньги в память о моей матери, — твёрдо ответил он. — И в его память тоже. Если вы поможете мне с идеями, Марина. Вы же знаете, что он хотел.

Она молчала несколько секунд, потом кивнула, и уголки губ дрогнули в улыбке.

— Я помогу. У меня сохранились его наброски, записи. Я никому их не показывала, но вам... покажу.

Светлана деликатно кашлянула и поднялась из-за стола.

— Кажется, мне пора проветриться. Степан Ильич, покажете мне ваши розы? Я видела их у входа, они ещё цветут, несмотря на осеннее время года.

Громов с готовностью поднялся, улыбнувшись в усы:

— С удовольствием. Пойдёмте, у меня есть один куст, который цветёт до самых заморозков, Антонина его вывела. Пойдёмте, я расскажу.

Они вышли на крыльцо, оставив Колесникова и Марину вдвоём. Повисла тишина, которую нарушал только треск фитиля в керосиновой лампе — Громов принципиально не пользовался электричеством в доме.

— Неловко получилось, — сказала Марина, теребя край скатерти. — Светлана Павловна явно нас сводит.

— Она добрая, — ответил Колесников, чувствуя, как его голос становится хрипловатым. — Просто она... видит то, чего мы сами не замечаем.

— А что она видит? — Марина подняла на него взгляд, и в нём была и смелость, и уязвимость.

Колесников помедлил. В груди закипало что-то тёплое, почти забытое. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Она не отдёрнула.

— Она видит, что мне не всё равно, — сказал он. — И что я хочу, чтобы вы — ты — осталась. Не как соратник по расследованию. Как... человек, который может стать частью моей жизни.

Марина задержала дыхание. Он видел, как дрожит её ресницы, и чувствовал, как бьётся её пульс под его пальцами.

— Алексей... — прошептала она. — Я не знаю, готова ли я к чему-то новому. Четыре года я жила воспоминаниями. Я боялась даже думать о том, чтобы кого-то впустить.

— Я не тороплю, — мягко сказал он. — Мы можем начать с малого. С прогулок по питомнику. С обсуждения планов. Просто быть рядом.

Она кивнула, и в этом кивке было согласие, робкое, но искреннее. Колесников отпустил её руку, но тепло осталось.

Вернулись Светлана и Громов — оба с нарочито безразличным видом, но Светлана не удержалась и подмигнула Колесникову. Тот сделал вид, что не заметил, но уши его предательски горели.

Домой вернулись поздно. Светлана устало стянула туфли у порога и сразу направилась на кухню заварить ромашковый чай. Марина задержалась в прихожей, глядя, как Колесников застёгивает куртку.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Мне нужно кое-что проверить в участке, — ответил он. — Но я приду в питомник с утра. И, Марина... спасибо, что поверила мне.

— Я верю не только тебе, — сказала она. — Я верю в то, что всё это не зря. И в то, что мы сможем сохранить зверинец.

Он кивнул, шагнул к порогу, но остановился и обернулся:

— И ещё... если тебе станет страшно или ты вспомнишь что-то важное — звони в любое время. Я обещаю отвечать.

— Обещаю, — прошептала она, и он вышел, оставляя за собой лёгкий запах дождя и старого дерева.

Светлана стояла в дверях кухни, обхватив кружку, и наблюдала за этой сценой с довольной улыбкой.

— Ну что, Мариш, — сказала она, — кажется, у нас скоро будет ещё один повод для пирога.

— Ой, мам Свет, не начинайте, — покраснела Марина, но в голосе её звучала надежда.

Когда Светлана уже засыпала, зазвонил телефон. Она сняла трубку и услышала голос Колесникова — взволнованный, но сдержанный.

— Светлана Павловна, извините за поздний звонок. Я только что проверил базы данных по «Городскому ландшафтному фонду». Оказывается, эта организация зарегистрирована на некоего Валентина Григорьевича Сорокина — бывшего партнёра моего отца по бизнесу. Мой отец умер, когда мне было десять, и этот Сорокин вроде бы исчез из нашей жизни. Но теперь он появился снова. И я думаю, он знал мою мать и знает, что питомник принадлежит нам. Возможно, он и есть тот, кто хочет прибрать землю к рукам.

— И что ты собираешься делать? — спросила Светлана, просыпаясь окончательно.

— Я собираюсь встретиться с ним. Он живёт в городе, я нашёл адрес. Один. Без полиции. Просто поговорить.

— Алексей, это опасно! — воскликнула Светлана. — Если он убил Катю, он не остановится перед тобой.

— Поэтому я попросил Геннадия Петровича проверить его алиби на день убийства. Если он будет чист — я просто спрошу, чего он хочет. Если нет... — Колесников помолчал. — Тогда у нас будет ответ на главный вопрос.

Светлана вздохнула, чувствуя, как сердце колотится.

— Будь осторожен, Алексей. Ты не один. Ты нужен нам. И, — добавила она шёпотом, — Марине тоже.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его проскользнула тёплая улыбка. — Спокойной ночи, Светлана Павловна.

— Спокойной ночи, сыщик, — прошептала она, кладя трубку.

За окном ветер шевелил ветки старого клёна, и где-то вдалеке, в сквере, зелёный медведь стоял неподвижно, охраняя тайну, которая вот-вот должна была раскрыться.

Глава 17. Сорокин, больничная палата и неожиданное признание
Колесников не спал почти всю ночь. Он ворочался на старой раскладушке в своей холостяцкой квартире, смотрел в потолок и прокручивал в голове варианты разговора с Сорокиным. Под утро он всё же задремал, но ровно в семь его разбудил телефон — звонила Светлана.

— Ты жив? — спросила она без предисловий.

— Жив, — хрипло ответил он, протирая глаза. — Вы как?

— Мы с Мариной уже на ногах. Пётр Ильич заварил такой крепкий чай, что у меня глаза на лоб полезли. Ты когда едешь к этому Сорокину?

— Через час. Я хочу застать его дома, пока он не уехал.

— Тогда слушай меня внимательно, — голос Светланы стал серьёзным. — Я проверила его через свои бухгалтерские каналы. У него в прошлом были крупные финансовые проблемы, он почти обанкротился. А в этом году, за месяц до убийства Кати, на его счёт поступила крупная сумма от неизвестной фирмы. Я скинула тебе данные на почту. Будь осторожен, Алексей. Если он пошёл на убийство ради денег, он не остановится.

— Спасибо, — сказал Колесников, чувствуя прилив благодарности. — Я позвоню, как только всё закончится.

— Позвони обязательно. Мы с Мариной будем ждать. И, — она помедлила, — она очень переживает. Как и я.

Он улыбнулся в трубку и повесил.

Дом Сорокина оказался на окраине, в элитном коттеджном посёлке, где каждая калитка была оборудована камерами и домофонами. Колесников нажал кнопку звонка, предъявил удостоверение и через минуту услышал женский голос:

— Проходите, муж вас ждёт.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и аккуратно уложенными седыми волосами. Она провела его в гостиную, где в кресле сидел пожилой мужчина в клетчатом халате, с кислородной трубкой в носу и пачкой рецептов на столике.

— Я знал, что вы придёте. Мне жаль, что не раньше. Моя совесть меня мучила всё это время.

— Вы знаете, зачем я пришёл? — спросил Колесников, присаживаясь на край дивана.

— Да. Из-за питомника. Из-за Антонины. И из-за той девушки, которую убили. — Сорокин тяжело вздохнул и откашлялся. — Я был партнёром вашего отца, мы строили планы, но он умер молодым, а я... я остался с долгами. Ваша мать тогда предложила мне помощь — она передала мне часть земель в аренду, чтобы я мог расплатиться. Но я не справился, и земля отошла городу. А потом, много лет спустя, я узнал, что питомник №3 — это бывшая часть тех земель. И если я смогу его получить, то смогу продать застройщикам и закрыть все свои долги. Я нанял юристов, они начали оформлять бумаги. Но они не знали о вашем праве наследования.

— Поэтому вы послали того молодого человека в питомник? — спросил Колесников.

— Нет, — Сорокин покачал головой, и глаза его наполнились болью. — Я не посылал никого. Это моя бывшая помощница, Людмила, она знала про мои планы и решила действовать самостоятельно. Она наняла того парня, чтобы он запугал Громова и заставил его уйти. Я не знал об этом, пока она не сказала мне. А когда я попытался остановить её, она... она рассказала, что Катя Воронцова приходила к ней и требовала показать документы. Катя нашла информацию о моей сделке, и Людмила испугалась, что та донесёт в прокуратуру. И тогда она...

— Она убила Катю? — перебил Колесников.

Сорокин кивнул, смаргивая слезу.

— Людмила наняла какого-то человека, который подкараулил Катю. Я не знаю, кто это был. Она не сказала. Но когда я узнал, я пригрозил, что пойду в полицию. Тогда она исчезла, а мне стало плохо, и меня положили в больницу. Я боялся, что она вернётся. Но теперь, когда вы здесь... — он снова закашлялся. — Я готов дать показания. Всё, что я знаю. Только обещайте мне, что питомник останется у вашей семьи. Я не хочу, чтобы эта земля пошла под застройку. Там столько души, столько памяти.

Колесников сидел, оглушённый этим признанием. Он смотрел на больного старика, который когда-то был близок к его семье, и чувствовал, как гнев уступает место горькому состраданию.

— Я обещаю, — сказал он. — Питомник останется. Я подам все документы и восстановлю его как музей.

Он взял у Сорокина телефон Людмилы и фотографию, пообещал, что полиция найдёт её, и вышел из дома. На крыльце он постоял несколько секунд, вдыхая свежий воздух, и набрал номер Светланы.

— Всё, — сказал он, чувствуя, как напряжение отпускает. — Убийца — не Сорокин, а его бывшая помощница. Я сейчас поеду в участок, оформлю показания. Мы сможем заняться питомником по-настоящему.

— Алексей, — голос Светланы дрогнул от облегчения, — ты молодец. Мы с Мариной тут пирог второй испекли, ждём тебя. Приезжай скорее.

Он улыбнулся, садясь в машину:

— Еду.

В трубке послышался счастливый смех Светланы, а затем Маринин голос, робкий и тёплый:

— Я жду, Алексей.

Он выжал газ, и старый «Фольксваген» помчался в город, оставляя позади прошлое, которое наконец-то переставало быть тяжёлым грузом и превращалось в будущее — светлое и зелёное, как те самые туи, которым суждено было жить дальше.

Глава 18. Задержание, чертежи и первый поцелуй
Геннадий Петрович встретил Колесникова у входа в участок с таким выражением лица, будто тот принёс ему выигрышный лотерейный билет.

— Ну ты даёшь, Леша! — воскликнул начальник, хлопая его по плечу. — Мы уже взяли эту Людмилу. Она пыталась улететь в Турцию, но в аэропорту её сняли с рейса. Сейчас сидит в камере, плачет и просит адвоката. Созналась во всём, даже киллера сдала — какой-то уголовник с Дальнего Востока. Ты, считай, раскрыл дело за три дня, пока я тут отчёты строчил.

— Это не я, — усмехнулся Колесников, снимая куртку. — Это Светлана Павловна нашла финансовые связи, а Марина принесла письмо Димы. Я просто вовремя оказался в нужном месте.

— Скромность украшает, — хмыкнул Геннадий Петрович. — Ладно, иди уже. Отдыхай, я оформлю все бумаги. И, Леша... — он замялся, — я рад, что ты нашёл что-то своё. Ну, помимо работы. Ты выглядишь живее, чем за последние десять лет.

Колесников кивнул, чувствуя, как слова начальника согревают. Он вышел из участка, сел в машину и поехал к Светлане — туда, где его ждали пирог, чай и две женщины, которые стали ему почти семьёй.

Дверь открыла Марина. На ней был старый свитер Димы — слишком большой, с закатанными рукавами, но ей он шёл невероятно. Она улыбнулась, и Колесников почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Проходи, — сказала она. — Мы как раз раскладывали чертежи на столе. Я нашла целую папку у себя в шкафу. Там столько идей!

На кухонном столе действительно был настоящий творческий беспорядок: листы ватмана с аккуратными карандашными набросками, схемы теплиц, планы дорожек, эскизы фигур. Среди них — набросок огромного зелёного дракона, который должен был стать центральным элементом нового зверинца. Светлана стояла над всем этим с чашкой чая и скептическим видом.

— Алексей, только посмотри, — сказала она, указывая на дракона. — Дима хотел сделать его из двухсотлетнего дуба, который сохнет на задворках питомника. И ты представляешь, это реально возможно, если привить туи на его ветки.

— Это гениально, — выдохнул Колесников, разглядывая рисунок. — Он хотел создать что-то вечное.

Марина подошла ближе и встала рядом, почти касаясь плечом.

— Он говорил, что зверинец должен быть живым, — тихо сказала она. — Что, если за ним ухаживать, он будет расти и меняться, как настоящий лес. И в этом его главная сила — не в том, чтобы стоять неподвижно, а в том, чтобы жить.

Колесников повернулся к ней, и в этот момент их лица оказались совсем близко. Он видел каждую её ресницу, лёгкое смущение на щеках и то, как она перевела дыхание.

— Марина, — начал он, но она перебила:

— Я хочу помочь тебе. Не только с питомником. Я хочу быть рядом. Если ты... если ты не против.

Он не ответил словами. Вместо этого он сделал полшага вперёд, взял её лицо в ладони и поцеловал — легко, почти невесомо, но так, что у обоих перехватило дыхание. За его спиной Светлана поперхнулась чаем и громко закашлялась, но никто из них не обратил на это внимания.

— Я не против, — прошептал Колесников, отстраняясь на миллиметр. — Я вообще не против.

— Ой, да вы просто невыносимы, — раздался голос Светланы, в котором смех мешался с умилением. — Хватит тут устраивать мелодраму. Давайте лучше решим, как мы будем спасать дракона.

Марина рассмеялась, утирая слёзы, а Колесников обнял её за плечи и притянул к себе.

— Спасать будем вместе, — сказал он.

Пётр Ильич, который всё это время тихо кормил гуппи и делал вид, что ничего не видит, наконец обернулся и проворчал:

— Ну наконец-то! А то я уже думал, вы будете друг на друга смотреть до Нового года. Светка, давай пирог, а то я сейчас от голода рыбу свою съем.

Все рассмеялись — легко, свободно, как когда-то в детстве. И Колесников вдруг понял, что это и есть тот самый дождь, которого он ждал много лет. Тёплый, настоящий, живительный.

Он посмотрел в окно, за которым уже сгущались сумерки, и ему показалось, что где-то там, в старом питомнике, зелёный медведь довольно кивает ветвями. Сторож больше не был одинок. И никто из них не был одинок — ни он, ни Марина, ни Светлана с Петром, ни старый Громов, который теперь будет рад каждому их визиту. Все они стали частью одного большого, зелёного и живого зверинца. И в этом было главное чудо.