Избранница. Наваждение 8

… Майские пришли быстро — и это было хорошо.
Но и плохо тоже — слишком много людей. Слишком много липкого, дешёвого восторга, который висел в воздухе вместе с запахом попкорна, разогретого пластика и дымка петард.
Ещё это было странно — он стоял чуть в стороне. Один. Прислонившись спиной к холодному бетону опоры. В руке — запотевшая банка дешевого пива.
Балтика Семёрка. Холодная, как и её голос, намертво слившийся в этой грёбанной цифрой.
И небо над головой — чёрное, звёздное, равнодушное.
Но стадион гудел, толпа орала, а басы били по рёбрам так, как в те времена, когда он ещё думал, что понимает, что такое музыка.
А теперь лишь холодный алюминий обжигал ладонь, и это было единственное, что казалось реальным.
А там, на сцене, — она.
Или…
Не она.
Муза. Цифровая. Аватар. Голограмма.
Чёрт, короче, знает. Просто двухметровая проекция с её бледным лицом, потрясающей улыбкой и ярко-красными волосами.
Эта проекция танцевала. Сверкала. Улыбалась.
Идеально.
Да, это действительно была просто идеальная история в этих кромешных буднях. Идеальная вспышка.
Он сделал глоток дешёвого пива. Такого же бессмысленного, как и вся его жизнь.
Ещё глоток и…
Глянь-ка — ведь даже звёзды не мигали…
Значит, даже они от него устали, что даже не пытались поддерживать реальность этой лживой насквозь матрицы.
На сцене же — ещё один breakdown. И звук, который провалился в низкие частоты, в которых эта толпа с удовольствием услышала сама себя — и заорала с новой силой.
Да уж. Световое шоу. Пиротехника. Сама дева, огромный образ которой то распадался на пиксели, то собирался снова…
Его Муза.
Цифровая. Стерильная. Недосягаемая.
Гладиаторша, блин, эдакая.
И ведь эта гладиаторша действительно не просто играла музыку — она управляла этим стадом, которое напоминало уже какую-то секту: она поднимала руки вверх — по эту сторону аппарата так же рос лес рук; она начинала двигать ими из стороны в стороны — этот лес приходил в движение тоже; она широко раскидывала свои объятия, и ему казалось, что все они парили в этих переливах вместе с ней... 
Да-да. Один жест, один поворот головы, один резкий сдвиг частоты — и тысячи людей внизу синхронно вздыхали, как один огромный, глупый организм.
Короче, прямо какая-то грёбанная икона из какого-то будущего, которого он, в общем-то, не ждал никогда, но в котором уже жил.
Синтетическая. Безупречная. Недостижимая.
А сам он тупо стоял у этой бетонной опоры. Один. С уже тёплым пивом. И смотрел на это как на чужую жизнь — красивую, яркую, но не его. И, в общем-то, понимал — он сам же создал её такой.
Не эту голограмму, нет.
Эту идею. Эту недосягаемость.
Но так было всегда: ему нравилось делать из женщин Муз.
Вот он и ставил то одну, то другую на пьедестал — и ныл потом, что они не хотят быть там. Что им нужна близость, а не поклонение. 
А он не умел давать близость. 
Он умел только смотреть снизу вверх — или сверху вниз. 
И они уходили. 
Все.
Неизменным оставалось только это пиво. Ну или дядюшка Джек — когда хотелось пострадать красиво, ведь даже она — его Муза на сцене, его проекция, его грёбанная ошибка — вновь растворилась в пикселях. 
Красивая история. Крепкая.
Так что…
В пискелях этих исчезала совсем не она. Это он в них испарялся. И уже давно. Настолько, что он уже и не помнил даже, как здесь вообще оказался?
Ну серьёзно, — так и вспыхивали короткие вспышки в голове. — Как? Ведь…
Ну да. Гитара в школе. Грязные репетиционные базы. Запах старых усилителей и вера в то, что рок-н-ролл может что-то изменить.
Потом первый концерт в подвале. Всего пятнадцать рыл! Но вот ощущение, что он — бог, он помнил до сих пор.
Потом — первый контракт. Понимание, что можно зарабатывать. Что можно быть «успешным», а не просто жить в хате от жилконторы и жрать одни пельмени.
А вот потом…
Первая уступка — «давай перепишем припев, сделаем попроще».
Ну окей. Всего один припев. Не критично же, да? 
Вторая уступка — «давай уберём соло, оно затягивает». 
Ладно. Соло — это не главное. Главное — песня же. Так??? 
Третья уступка — «давай ваще сменим тему, там прайс выше». 
И вот тут… Тут он уже не заметил, как перестал спорить. 
Потому что где-то между третьей и десятой он просто перестал слышать себя.
Остался только расчёт.
И вот он докатился.
До квартиры, в которой его сейчас ждала женщина.
Красивая. Умная. Правильная. С маячившими на горизонте перспективами тёплых завтраков и траха по расписанию.
Вежливо. Аккуратно. Без конфликтов.
Да, она уже говорила что-то о планах на выходные — он кивал.
Она спрашивала, как дела на работе. Он отвечал: «Нормально».
Она целовала его в щёку перед сном — он целовал в ответ.
И каждый — каждый, сука! — раз пытался почувствовать что-то. Хоть что-то! 
Не получалось.
Ещё глоток.
И на сцене — ещё один breakdown. Бас проваливался в низкие частоты, прожектора гасли, толпа замирала, поднимала руки…
Сам же он опять закрыл глаза, и в этой темноте за веками всё ещё слышал перегруз своей старой гитары.
«Marshall JCM800».
Легендарный! Купленный на последние ещё в кудрявые шестнадцать. И звучал он как самая что ни есть ярость! Как правда! Как сама жизнь, а не её имитация!..
Да-да! Он же стоял там на сцене и чувствовал! Каждую ноту! Каждый удар по струнам! Каждый взгляд из зала!..
Когда там была только музыка — вот тогда он и был живым.
А сейчас? 
Сейчас он даже не помнил, куда его дел. 
Продал, наверное. Или забыл в какой-нибудь съёмной хате и, торча теперь один — один! — на этом стадионе, тупо пялился на цифровую богиню, которая так запросто управляла массами.
Здорово.
Потому что она была всем тем, чем он мог бы быть, если бы не выбрал дурь вместо правды.
Такая правильная. Чёткая. Громадная.
Истинно — гладиаторша, которая каждый раз выходила на все эти «битвы», как  на последнюю.
Умничка.
Восхитительная. Потрясающая. Феноменальная.
Вот она — точно жила свою лучшую жизнь.
А он?
Он — существовал.
Правда, существовать под лавиной предфинальных залпов салюта — это было всё же веселее, чем просто в одной квартире с самой скрепной блондиночкой в его жизни.
Он поднял взгляд выше, туда, где сквозь световые лучи прожекторов пытались пробиться звёзды.
Маленькие такие, холодные точки в чёрном безразличном небе.
Смешно?
Ничуть.
Потому что теперь он сам был правильный. Эдакий бюргер. Тень на дорогом авто. С доходной работой и приличной женщиной.
Короче, правильная жизнь. Скрепная.
А вот она — свет, который ослеплял. Всех вокруг. В том числе и его. Просто потому что она и правда светилась вся.
И он ненавидел её за это.
Нет, не её саму — как человека. Или просто как женщину, с которой не довелось.
Нет.
Но вот то, что она напоминала ему, кем он мог бы быть, — да, вот за это вполне себе и ненавидел.
Ритм сета, меж тем, ускорялся, — финал и правда был не за горами. Бас-бочка била прямо в грудную клетку, выбивая остатки воздуха. Толпа орала: «Аликс! Аликс! Аликс!»
Полное сумасшествие.
Сделав последний глоток тёплой жижи, он медленно — почти нежно — начал сжимать банку в кулаке. 
Металл поддался с мерзким хрустом. 
И в этом хрусте было какое-то почти животное удовольствие.
А там и сам сет закончился, но он даже не заметил, когда Муза исчезла со сцены. Наверное, реально просто растворилась в пикселях, как и положено цифровой богине. И теперь видел — даже толпа мало-помалу начала расходиться.
А он так и стоял у бетонной опоры, сжимая в руке смятую банку, — и впервые за много лет он чувствовал.
Не радость. Не вдохновение.
Боль.
Острую. Живую. Настоящую. Потому что в этой темноте за веками до сих пор жил тот самый звук — перегруз старой гитары.
Единственный звук, который до сих пор жёг изнутри.
Он зло усмехнулся.
Значит, ещё не до конца умер.
А потом он тупо включил телефон и…
… Квартира встретила его запахом ванильных свечей и какого-то дорогого диффузора, который она купила на прошлой неделе.
«Для уюта», — так сказала она тогда.
Он просто кивнул, не став её обижать словами, что ему похер на уют, даже если он пах как целый парфюмерный отдел «Л'Этуаль».
И сейчас он снял ветровку и повесил на крючок. Автоматически. Как робот.
Из кухни донёсся лёгкий звук — она перемешивала что-то в чашке. Коктейльчик на ночь наверняка. Травяной какой-нибудь. С мятой. Или с лимоном.
Да, теперь он отчётливо слышал и запах каких-то цитрусовых.
— Приехал, — сказала она, выходя в коридор. Причём, не с упрёком, а просто как констатация факта.
И была она в домашнем — в серой фланелевой футболочке и коротких шортах, с волосами, собранными в небрежный пучок.
Красивая. Всегда красивая. Даже когда не старалась. Может, поэтому он её и выбрал — она не требовала усилий. Была просто… правильной.
— Был на концерте, — ответил он, проходя мимо неё на кухню.
— Ах да, этот фестиваль, — она кивнула, сделала глоток из своей чашки. — Ну и как там? Много народу?
— Дохера.
Пауза.
Что ж, она не спрашивала, кого он слушал. Не спрашивала, понравилось ли. И не потому что ей было не интересно. И не из вредного характера.
Он просто поставил её перед фактом — ему надо, и всё тут.
Он открыл холодильник, достал бутылку воды и выпил прямо из горлышка. Она слегка поморщилась — не любила, когда он так делал.
Но она ничего не сказала, просто спросила:
— Ты ужинал?
— Не голоден.
— Я всё же привезла тебе салат. Он в холодильнике. В контейнере. Если захочешь, съешь.
— Угу, — буркнул он, но совершенно точно не собирался жрать этот салат, какой бы он там ни был.
И она тоже знала, что этот салат сдохнет в холодильнике через три дня. Как и все предыдущие. А он знал, что знала она.
В общем, лютый ритуал, но он был, и он был важнее правды.
Потом она села на диван, поджала ноги и, взяв пультик, листала каналы. Он тоже прошёл мимо, бросив взгляд на экран, — какой-то клип по Эмтиви, с красивыми интерьерами, с чьими-то музыкальными потугами, идеальными, глянцевыми.
Сам же он сел за комп и подключился к интернету — мыло проверить да так, полазить по мелочи; ещё один лютый ритуал.
Как и эти три минуты тишины, которые она же первой и нарушила:
— Скоро выходной. Может, вместо Меги съездим… куда-нибудь ещё? На природу, например. Или в тот новый ресторан, о котором я рассказывала.
Он глянул на неё — она сидела там, выпрямившись в струнку.
— На природу не хочу. В ресторан тоже, — сказал он. — Устал.
Она кивнула.
— Хорошо. Мега так Мега.
Вот так легко — без разочарования. Без обиды. Просто — хорошо.
И это было хуже всего, потому что если бы она сейчас разозлилась, закричала, швырнула в него чашкой — это было бы что-то. Живое. Настоящее.
Но она не злилась. Она понимала. И принимала — и в этом принятии он чувствовал полное, абсолютное безразличие.
Вырубив технику, он пошёл в спальню, а она так и осталась сидеть на диване с теликом и пультиком — прямая как палка.
И дверь в спальню он закрыл плотно. Сел на край кровати и смотрел теперь на свои руки…
Да, Авалерсов, да. Вот эта вот прекрасная дева, сидевшая на диванчике словно кол проглотившая, — это твоих рук дело, Авалерсов.
Твоих, Авалерсов. И ничьих больше.
Да-да, Авалерсов. Когда-то твои руки брали аккорды, которые заставляли людей чувствовать, а сейчас они просто существовали и гнули эту бедняжку в бараний рог.
Он лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза — и снова услышал этот звук.
Перегруз старой гитары.
Единственное, что ещё билось живым.
Где-то через полчаса в спальню пришла и она. Тихо. Легла рядом, но не обняла. Не поцеловала. Просто лежала.
— Я думала, ты передумаешь. Звонила тебе… А ты просто отключил трубку.
Глаза он не открыл.
— Я тебя предупреждал.
— Я помню, но… Просто… Мама с папой же приезжали. И теперь они думают, что у нас проблемы.
Он ещё немного полежал.
— Ну позвони им и скажи, что мы приедем на девятое.
Она тоже немного помолчала.
— Спокойной ночи, — сказала тихо она.
— Споки, — ответил он.
И теперь он слышал её ровное дыхание…
Слишком тихое, потому и понимал — не спит.
Он тоже лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
Очень странно.
Ну и когда, позвольте спросить, это стало нормой?
Когда ты, дебил, перестал сопротивляться?
Когда ты, идиот, согласился умереть вот так — медленно, по чуть-чуть, в уютной квартире с красивой женщиной и простынями, которые тоже пахли ароматизатором?..
Ответа не было.
Была лишь эта тишина и далёкое, почти неразличимое в ней эхо перегруза старой гитары.
… А всё остальное именно там и случилось — в  этой грёбанной IKEA.
****ская, проклятая IKEA в самый разгар субботы, когда вокруг бурлила эта бесконечная, удушающая масса людей: семьи с визжащими детьми, влюбленные парочки, пенсионеры с тележками. До тошноты… нормальные. Даже счастливые, казалось.
Вот и они припёрлись сюда выбирать мебель для спальни — Алиска твёрдо решила, что им жизненно необходимо «обновить интерьер».
Что-то вроде «начать всё с чистого листа».
И он просто кивнул — он делал так всегда, когда не хотел вступать в бессмысленную демагогию, которая всё равно закончится какой-нибудь фигнёй.
И Алиска реально не сидела сложа руки, пудря ему мозги бесконечными обсуждениями меню в ресторанах, согласованиями списков гостей и выбором цвета грёбанных салфеток.
Салфеток, мать их ети!
И вот — эта поездка.
Алиска райской птичкой порхала между выставочными кроватями, с профессиональным интересом щупала матрасы, методично фотографировала ценники…
Да, глянул он на неё снова, дева была поглощена процессом настолько, что была по-настоящему счастлива.
— Макс, смотри, вот она! — и она указала на массивную двуспальную кровать с мягким, обволакивающим изголовьем. — Глянь-ка. «Мальм»… Абсолютная классика же! И посмотри, — наклонилась она. — Какие тут удобные ящики внизу — всё лишнее в них и спрячем.
Он подошёл медленно, почти нехотя. И действительно посмотрел: кровать была, как все остальные в этом лабиринте, — из ДСП и фанеры.
Самая обычная мебель для самой обычной семьи, живущей самой обычной, предсказуемой жизнью.
— Давай попробуем!
И Алиска легко опустилась на край и даже несколько раз пружинисто подпрыгнула, проверяя жёсткость матраса.
— И ты ложись. Проверь, подходит ли тебе.
И он лёг. Рядом с ней. На этой выставочной кровати, посреди выставочного магазина, усердно играя в выставочное счастье, в которое и сам время от времени почти что верил...
Алиска тоже легла рядом, уютно свернулась калачиком и положила голову ему на плечо.
— Вот так мы и будем спать, — прошептала она, и в её голосе прозвучала вдруг такая нежность и уверенность, что у него попросту заложило вдруг уши!..
— Да. Вместе. Каждую ночь. Всю нашу жизнь.
И в этот момент у него внутри что-то с треском лопнуло.
«Всю жизнь».
«Каждую ночь».
Рядом с женщиной, которую он не любил.
В кровати, выбранной не по желанию, а потому что так велел «социальный контракт» под рабочим названием «самый скрепный брак в мире».
И его аж затошнило вдруг — физически, резко.
В горле встал плотный противный ком, а воздух в помещении вдруг стал густым и липким, как дешёвый клей. Ему даже показалось, что стены этого сине-желтого монстра начинали медленно сжиматься, выдавливая из него остатки кислорода…
— Макс?..
— Мне... мне надо в туалет, — хрипло выдавил он и резко поднялся, едва не сбросив её с кровати.
— Макс??? Ты чего? Всё в порядке???
Алиса испуганно посмотрела на него, её брови сдвинулись к переносице.
— Нормально. Но мне надо. Я щас вернусь.
И он пошёл. Прочь!
Быстро. Почти бегом и не оглядываясь!
Мимо бесконечных рядов со светильниками и шторами, мимо смеющихся лиц людей, которые действительно верили во всю эту «правильную» жизнь...
Сам же он буквально вырвался из этого адского отдела в общий коридор и влетел в туалетную зону. Зашёл в первую попавшуюся кабинку. С силой задвинул щеколду. Сел на закрытую крышку унитаза…
Да-да, он сидел в тесной кабинке, на закрытой крышке унитаза, в окружении белого кафеля и дешёвого пластика, и, кажется, это была самая глубокая дыра, в какую только он сам — собственноручно! — умудрился угодить.
Он сжал свою глупую башку ладонями так сильно, что она уже почти трещала, но он сидел так — и дышал: глубоко, медленно, стараясь вспомнить те техники, которым его учил психолог.
Ага, на том единственном сеансе, на который он сходил тогда в порыве отчаяния. Туда он больше не вернулся, конечно, но за бабки ему всё же кое-что рассказали, и сейчас эти чертовы упражнения были единственным, что удерживало его от того, чтобы не разнести эту кабинку в щепки.
Однако эта мысль: «Ты не можешь. Ты больше тупо не можешь!» — так и пульсировала в висках. В такт ударам сердца и…
Да, в общем-то, это было освобождающе. Тупо потому что он реально умирал. Каждый божий день. По капле, по миллиметру. Как медленное отравление — когда яд капают тебе в пойло настолько осторожно, что ты даже не замечаешь вкуса, пока не понимаешь, что ноги больше не слушаются.
И вот здесь — в туалете IKEA, среди резкого запаха дешёвого дезинфектора и бесконечного шума смываемой воды — его наконец прорвало.
Хватит.
Хва-тит.
Не может быть никакого «всю жизнь».
Не может быть никакой «каждой ночи».
Просто потому что если он согласится на этот сценарий, он просто сдохнет — и не в переносном смысле и даже не от «кризиса среднего возраста»!
Нет. Он сдохнет реально, потому что его сердце тупо бахнет по-тихому от этой оглушающей, стерильной пустоты, которая теперь заполняла всё пространство вокруг него.
Инсульт там. Инфаркт. Неважно!
Его просто бахнет — и это факт.
Он достал телефон. Руки дрожали так сильно, что он едва попал по иконке контакта. Набрал Марсику.
Три гудка. Четыре.
Наконец, в трубке раздался голос — хриплый и заспанный. Значит, разбудил. Но так уж теперь повелось: Марсик по-прежнему не спал по ночам и сейчас, скорее всего, только-только пытался продрать глаза.
А вот сам он…
— Але... — хрипло пробормотал тот.
— Это я.
Надо же. Даже его голос звучал как-то чуждо, как будто говорил кто-то другой, стоявший за его спиной.
— Максут? Ты чего таким стал? — Марсик там явно мгновенно проснулся. — Что случилось?
— Я... я в IKEA. С Алиской. Мебель выбираем. Спальню.
— И? — Марсик искренне не понимал, почему этот бытовой отчёт звучал как предсмертная записка.
— Я не могу, — выдохнул он, и этот выдох сорвался вдруг на сдавленный всхрип. — Марсик, я правда больше не могу, понимаешь? Я буквально задыхаюсь здесь. Мне плохо. Я... я щас просто развалюсь на части. Вот.
— Максик, я… да, я, кажись, реально чего-то не понимаю, поэтому позволь спросить, ты чё, паразит, прям с утра уже взял и нажрался? — насторожился Марсик.
Он хмыкнул.
— Да трезвый я. Совершенно. И я понял: я не женюсь. Не могу. Хоть убей, хоть в бетон закатай — я не смогу этого сделать.
Наступила тишина. Тяжёлая, густая тишина, в которой было слышно только отдалённое эхо чужого смеха за пределами кабинки.
Марсик тоже молчал. Долго, явно обдумывая масштаб катастрофы.
— Ты ей сказал? — тихо спросил он.
— Нет.
— А скажешь когда?
— Сегодня. Сейчас. Как только выйду отсюда и увижу её.
— Макс... — Марсик тяжело вздохнул. — Я щас серьёзно. Ты точно уверен?
— Да.
— Это же будет полный… трындец, кароче. Она же... Блин, да она ж всё уже спланировала. До мелочей. Она тебя просто уничтожит, Максут.
— Знаю. Знаю, что будет… пи-пи-пи, короче. Но если я сейчас не скажу — я просто умру. Понимаешь? Не метафорически, не в смысле «мне будет тоскливо, но в целом норм». Я тупо сдохну. Ага. Вот прямо щас сердце колотится, воздуха не хватает, в глазах прям темнеет. Понимаешь?
— Бл... — но опять Марсик замолчал на полуслове. В трубке было лишь слышно, как он тёр свою щетину рукой. — А мне-то чё теперь делать? Приехать?
— Зачем?
— Поддержу хоть. Сделаю вид, что у тебя… ну приход там начался, а?
Он же глухо рассмеялся.
— Не. Не надо. Сам.
— Точно?
— Точно. Я должен сделать это сам, — и его голос  стал тверже, хотя в груди всё ещё клокотала эта дикая паническая атака.
— Ладно. Держись. И... Максут?
— А.
— Ну вот щас ты… правильной дорогой пошёл, что ли. А то… Ну правда. Лучше щас, чем через год. А то и все десять, когда вы оба возненавидите друг друга так, что будете хотеть убить во сне. Так шо — благословляю тебя, дурачок. Просто благословляю. Аминь.
"Идиёт", — так хотел прошипеть он, но вместо этого просто нажал «отбой». Смартфон тоже тяжело лёг в ладонь…
Так он и просидел ещё минуту, глядя в серую плитку пола и чувствуя, как внутри медленно затихал ураган, сменяясь ледяной решимостью.
Потом он встал, вышел из кабинки и подошёл к зеркалу над раковиной — и оттуда на него смотрел этот чужой человек.
Ага, глаза красные, блестят каким-то лихорадочным блеском. Лицо серое, осунувшееся. И руки всё ещё мелко трясутся...
Ну дебил же и есть — раз довёл себя до такого состояния.
«Ты справишься. Ты просто должен это сделать», — приказал он себе, плеснув в лицо ледяной водой.
… Алиска всё ещё стояла у этой адской кровати «Мальм». Она оживлённо разговаривала с консультантом — что-то уточняла про сроки доставки и возможность сборки на дому.
Заметив его, она просияла и помахала рукой.
— Макс, ты где пропадал-то? Но я тут сама уже немного пошуровала и почти оформила доставку. Правда же классная?
Он шёл к ней медленно, словно шёл на казнь или в бой.
Остановился в метре, создавая между ними невидимую, непреодолимую стену, что даже парень-консультант, обладавший достаточным чутьём, чтобы почувствовать внезапно изменившуюся атмосферу, неловко кивнул:
— Я буду тут рядом, —  и поспешил ретироваться в другой отдел.
А сам он сказал:
— Нет.
— Что «нет»? — Алиска нахмурилась, её улыбка стала немного растерянной.
— Она не классная. И мы её не берём. — Его голос звучал пугающе ровно и спокойно, хотя внутри всё ещё всё клокотало. — И ничего мы здесь не берём. Мы вообще нигде ничего не берём. М?
Она замерла. Улыбка окончательно сползла с лица, оставив после себя выражение глубокого недоумения.
— Макс, ты чего? Ты нормально себя чувствуешь? Ты и правда какой-то бледный...
— Нет, ненормально, — он смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — И мне уже давно ненормально.
Алиса заметно побледнела, её плечи чуть приподнялись.
— О чём ты вообще говоришь? — тихо спросила она.
Он сделал вдох. Глубокий такой, жадный вдох. Последний — перед прыжком с обрыва, после которого пути назад уже не будет.
— Я не женюсь на тебе, Алиса. Всё.
Наступила тишина, но вокруг по-прежнему продолжался привычный хаос: гул сотен голосов, какой-то пронзительный детский плач, монотонные объявления по громкой связи о скидках на фрикадельки.
А вот в их маленьком квадрате пространства воцарилась мёртвая, словно вакуумная тишина.
— Что?.. — снова чуть слышно выдохнула она.
— Я. На. Тебе. Не. Женюсь. 
Он произносил каждое слово медленно и чётко, как будто объяснял что-то маленькому ребёнку…
— Вот это. Я не могу. Я пытался, клянусь, я пытался. Терпел, притворялся. Но я больше не могу. Мне плохо. Мне невыносимо с тобой. Я просто задыхаюсь рядом с тобой, Алиса.
Её лицо исказилось в одно мгновение. Глаза наполнились слезами — мгновенно, словно плотину прорвало, и теперь она смотрела на него так, будто он только что начал внаглую святотатствовать.
— Ты... ты сейчас? Здесь? В этой грёбанной… Икее?! — и её голос дрогнул, сорвавшись на высокую, почти истерическую ноту…
— Да. Здесь. Потому что именно здесь меня и накрыло, — он смотрел на неё, и во всём его состоянии не было больше ни капли сомнения, только глухая, изматывающая усталость. — Ага. Вот когда ты сказала про «всю жизнь» — вот тогда я и понял окончательно, что не выдержу больше и дня.
— Макс... — и она сделала резкий шаг к нему, протянула руку, пытаясь ухватиться за его рукав, но он отступил назад — почти грубо разрывая этот нелепый физический контакт.
— Не надо. Пожалуйста. Не надо меня трогать. И плакать тоже не надо. Это просто моё решение. И оно окончательное.
А она хлопала глазами, её рот непроизвольно открылся…
— Но… но мы же договорились! — наконец выкрикнула она, и этот крик эхом разнёсся по отделу спален.
Люди вокруг начали оборачиваться, кто-то перестал рассматривать шторы, кто-то с любопытством прислушался к чужой драме…
— Ты сам согласился! Ты сказал, что всё будет хорошо!
— Я наврал, — отрезал он. — Опять. Себе. Тебе. Всем вокруг. Я искренне думал, что смогу переступить через себя, что привыкну. Но я не могу.
И тут слёзы аж хлынули по её щекам, смывая этот аккуратный макияж. Тушь размазалась тёмными полосами, лицо исказилось от боли и непонимания…
Что ж, она выглядела по-настоящему сломанной. Почти жалкой в окружении этих идеальных шведских интерьеров.
И ему было невыносимо больно смотреть на неё. Внутри что-то сжималось от жалости, но он не отводил глаз. Он знал: если он сейчас дрогнет, если проявит слабость — он подпишет себе смертный приговор.
— Ты... ты ублюдок, Авалерсов, — прошептала она, и её голос теперь аж дрожал от ненависти. — Ты просто трус и мразь. Ты… ты жизнь мне просто сломал. Два года! Два бл**ских года я ждала! Я верила, что ты изменишься. Мирилась со всем твоим бл**ством, потому что… Ну просто верила, что ты наконец-то полюбишь меня так, как я люблю тебя…
— Я знаю, — тихо сказал он, и в этом «знаю» была вся его безнадежность. — Я мразь и трус. И, конечно же, ты во что-то там верила. Но всё это — ложь. И я больше не могу её продолжать. Прости меня.
Она смотрела на него долго, сквозь пелену слез…
А потом в её взгляде что-то окончательно погасло, и она медленным, почти торжественным движением сняла это дурацкое кольцо с пальца.
— На! — с силой бросила она его прямо ему под ноги, на серый линолеум. — Подавись этим дерьмом!
Развернулась и пошла прочь — быстро, почти бегом, сбивая по пути какую-то корзину с аксессуарами. Мимо стеллажей, мимо ошарашенных людей — к выходу из этого жуткого лабиринта.
А он остался стоять. Один.
Он смотрел на маленькое золотое кольцо, которое сиротливо блестело теперь на полу. Краем глаза видел и эти взгляды — они были разные: осуждающие, любопытные, брезгливые.
Потом он медленно нагнулся, поднял этот идиотский ободок и с силой сжал его в кулаке, чувствуя, как металл врезался в кожу ладони…
И наконец-то вдохнул.
Да, впервые за эти месяцы он вдохнул полной грудью — свободно и глубоко.
И это был сущий кайф.
По крайне мере, здесь. И сейчас.
А потом он вышел на парковку — в ослепляющий свет субботнего солнца.
Её машины на месте не было — уехала. И пофиг.
Его чёрный Круизер стоял один, массивно и тяжело, — тоже всё по делу.
Сев за руль, он тихо положил кольцо на переднюю панель и каких-то пару непонятных секунд тупо смотрел на него.
Точно. Какие-то непонятные остатки какой-то старой, непонятной жизни. Которая так или иначе должна была хоть чем-то закончиться.
И вот — всё.
Конец игры.
А потом ожил мотор, оживив и эту музыку.
Metallica. "Fade to Black".
Символично?
Наверное.
"Life, it seems, will fade away… Drifting further every day…"
Ну и поехал. Куда — сам не знал. Просто прочь.
Из этого города, из этого состояния, из этой кожи.
Смартфон же, лежавший строго в зоне видимости, аж разрывался от своей безмолвной жизни.
Алиса — звонки. Один за другим. Однако и звонок её матери всё же сумел прорваться сквозь этот шквал. И пара звонков подруги Оли — тоже.
Сморщившись от этого бабского урагана, он нажал кнопку выключения — и экран просто погас, заставив заткнуться вместе с ним и всех тех, кто так жаждал сейчас вправить ему мозги или хотя бы «поговорить».
Нет. Фигушки. Потому что он впервые за последнее время хоть живым себя чувствовал, что ли.
Ага. Просто чудовищно, аж до звона в ушах одиноким — но живым.
А ещё было это — «ехать, ехать, ехать»…
Да-да, просто жать на газ. И чтобы музыка орала так, что вибрировали стекла…