Поцелуй, которого не было

Помню — нет, не помню, а выдумываю — наш первый поцелуй, которого не случалось ни разу. Он не случался, но пальцы мои, едва я смыкаю веки, уже знают изгиб твоей лопатки, а ладонь хранит округлость плеча, которого никогда не касалась. И вот что странно: я отчётливо, до дрожи в суставах, чувствую, как под моими прикосновениями содрогается твоё тело — содрогается не от страха, но от той влажной, томительной неги, какая бывает лишь в преддверии летнего ливня.

Было ли это? Нет. Логика, эта пресная дева, шепчет: «Не было». Но почему же тогда осязаемость этого «нет» пронзает позвонки острее любого «да»? Почему в подушечках моих пальцев пульсирует твой ответный трепет, словно мы уже сплелись в том сне, где время течёт вспять?

Быть может, ты сейчас думаешь обо мне — как я о тебе. Быть может, твоё дыхание сбивается в тот же самый неуклюжий ритм, когда ты смотришь в окно на ту же луну, что и я. Ты существуешь. Ты дышишь. Ты обитаешь где-то там, в двух сотнях вёрст от меня — пустяк для спидометра, но бездна для решимости.

Что мешает бросить к чёрту эту осточертевшую череду условностей, наплевать на расписания, на «правильно» и «неправильно», сесть в первый встречный состав и оказаться рядом — чтобы наконец вжать свои губы в твои, смешав солёный привкус дороги с сахаром твоей кожи?

О, эти сомнения! Они липки, как паутина, они шепчут о последствиях, пока в висках стучит дикарский, первобытный зов. Трус. Да, именно так — с заглавной буквы. Трус с бархатными ладонями и наполеоновскими планами в голове. Жалкий, малодушный беглец, предпочитающий нюхать фантомный цветок издали, чем сорвать его и обжечься о шипы реальности.

Но слушай: быть может, трусость эта — лишь оборотная сторона той хрупкой нежности, с которой я вынашиваю наш так и не случившийся поцелуй? Ведь если я шагну — рассыплется магия неслучившегося, исчезнет томительное ожидание, и останется лишь проза жизни, тягучая и плотская.

А пока — я держу тебя в сетчатке своих глаз, в изгибе собственных губ, в том эфемерном междумирье, где прикосновения осязаемее яви. И это ли не высшая форма обладания? Или же — высшая форма бегства?