Раскопки и тайны

В сумерках, когда за окнами глухо шуршит холодный, затяжной дождь, а по углам гостиной выползает зябкая, синеватая темнота, дом наполняется особенной, горькой тишиной.
Лениво потрескивают угли, бросая багровые отсветы на корешки старых книг, пахнет сыростью и увяданием.
В такие часы человека неизбежно настигает тоска по прошлому — по далёкой, туманной поре, когда чувства казались чище, страсти — благороднее, а небо — ближе.
Мы прикасаемся к потемневшим клавишам.
Раздаются первые звуки, от которых сладко и больно сжимается сердце, и шепчем с благоговением: «Альбинони… Каччини… какая нетленная, строгая музыка».
Но это лишь иллюзия, призрак, рождённый нашей собственной усталостью.
Самые прекрасные легенды рождаются из великой печали по былому.
Два шедевра, навек обручённых с итальянской стариной, явились на свет в шумном и дисгармоничном двадцатом столетии, но написаны были болезненным, чувственным, утомлённым почерком века девятнадцатого — ближе к позднему романтизму.

Вспоминается Дрезден сорок пятого года — мёртвый, пахнущий гарью и мокрой извёсткой пустырь после страшного военного побоища.
Посреди этого хаоса, где вековые хранилища мудрости обратились в прах, бродил одинокий человек в тёмном пальто с поднятым воротником и очках с толстыми линзами. То был итальянский музыковед Ремо Джадзотто, искавший следы забытого венецианского мастера — Томазо Альбинони.
Не найдя ничего, кроме пустоты и ужаса, он сотворил из этого пепла великий обман.
«Я отыскал на пожарище крошечный обрывок нотной бумаги, — тихо объявил он миру. — Там было лишь несколько тактов мелодии и цифрованный бас, спасённые из огня. Я лишь помог им оживить цельное полотно».
Мир поверил.
Скрипки запели тоскливо, орган загремел под сводами соборов величественно, у слушателей перехватило дыхание.
Но прислушайтесь к этому Адажио соль минор. Какое же тут барокко с его интеллектуальным порядком и прозрачным звуком?
Тяжесть звука: Плотное, чувственное звучание струнных буквально списано с оперных финалов Верди или Чайковского.
Надрыв гармонии: Эти томительные крещендо, чахоточные вздохи и театральные паузы — чистейший девятнадцатый век. В XVII столетии музыку сочиняли иначе, она была более сдержанной.
Джадзотто написал эту пьесу сам, от первого до последнего такта.
Он так и не приоткрыл завесу тайны: унёс её в могилу, до последнего вздоха защищая выдуманное барокко. Просто спрятался за плащ мертвеца, понимая, что живому, скромному критику в нашем суровом мире никто не поверит.

А на другом конце Европы, в сером, насквозь простуженном Ленинграде, где мокрый снег падал на гранитные набережные Невы, догорала другая драма — безмолвная, кроткая, щемящая, как сама русская душа.
В тесной коммунальной комнатке, пропахшей дешёвой махоркой, пылью и сухим скрипичным лаком, жил Владимир Вавилов.
Бог наградил этого человека удивительными, чуткими пальцами: когда он прикасался к старинной лютне, казалось, открывались небеса.
Но для официального мира музыки, для сытых чиновников в казённых креслах, он оставался «маленьким человеком» — самоучкой без диплома и чина.
Понимая, что его собственные сочинения выбросят за порог, Вавилов решился на святую хитрость.
В 1970 году выходит его пластинка, на которой среди прекрасных старинных созвучий таилась божественная, неземная молитва «Ave Maria», подписанная туманно: «Неизвестный автор».
После его безвременной кончины — он ушёл тихо, в бедности, сгорая от скоротечного, мучительного недуга — его друг-органист окрестил эту сироту-мелодию именем итальянца Джулио Каччини.
Но помилуйте, государи мои, какой Каччини? Строгий флорентиец рубежа шестнадцатого и семнадцатого веков пришёл бы в ужас от такой музыки.
В его эпоху пели сухо, почти декламируя текст под скудный, ровный аккомпанемент.
Вавилов же сотворил чистейший русский романс, овеянный тихой грустью северной природы:
Дыхание мелодии: Бесконечная, широкая, парящая песнь, опирающаяся на нежные, нисходящие аккорды.
Одиночество слов: Всего два латинских слова, повторяемые снова и снова, как тихий, полубезумный шёпот ребёнка в темноте.
В барочной традиции текст молитвы пропевался полностью; здесь же слова стали лишь предлогом для слёз.
Владимир Вавилов умер в сорок семь лет, в полной нищете, так и не узнав, что его тайная исповедь звучит теперь под сводами лучших театров мира, согревая холодные сердца публики.

Стоит ли негодовать, обнаружив этот подлог?
О нет. Жизнь груба и скоротечна.
Иногда чужая маска говорит больше правды, чем обнажённое лицо.
Джадзотто и Вавилов совершили великое милосердие: они взяли невероятную эмоциональность, чувственный надрыв и простоту романтизма и упаковали свои израненные, слишком современные души в строгие, благородные одежды былых времён.
И пусть эти ноты написаны стальными перьями наших современников, а не старинными гусиными — скрежет трамваев за окном затихнет, свечи догорят, а слёзы, пролитые под эти звуки, останутся самыми настоящими.
В конце концов, в этом мире призраков важна лишь любовь, с которой были сотворены эти шедевры.