Спор на облачной веранде

Эссе-диалог
Действующие лица:
-Николай Алексеевич Некрасов — седой, сутулый, с тетрадью в кармане, голос хриплый, говорит с надрывом.
-Афанасий Афанасьевич Фет — щёголь, с лорнетом, ледяная вежливость, под которой — презрение к любой «злобе дня».
-Иван Сергеевич Тургенев — высокий, элегантный, с сигарой, ироничный, наслаждается чужим спором.
-Анна — девушка лет тридцати, современный поэт и журналист, одета в джинсы и худи, в руке телефон. Говорит быстро, иногда усмехается.

Веранда, парящая в белой мгле. Вместо стен — облака, вместо стульев — кресла из туч. На столе самовар, бублики, гранёные стаканы. Время не властно.
Анна вбегает, оглядывается вокруг.
О, Господи… я что, умерла? Или это всё-таки «Новая Голландия» с инсталляцией? Мужики с лорнетами… А, поняла. Это тот самый литературный рай, где все друг друга ненавидят, но пьют чай.
Тургенев усмехается в усы.

— Барышня, вы проницательны, — говорит он. — Мы тут как раз обсуждаем, кто из них двоих, — он кивает на Некрасова и Фета, — более бесполезен для будущих поколений. Присаживайтесь. Ваш вид и этот светящийся кирпич в руке говорят, что вы из будущего. Так что там, через полтора века, нас ещё читают или уже забыли?

Некрасов, не поднимая головы, увлеченно что-то чертит в тетради.

— Читают только тех, кто трогает за живое, — говорит он. — Остальное — лишь каллиграфия для пыли на полках.

Фет (поправляет лорнет, холодно):
Николай Алексеевич, ваша вечная одышка от жалости к человечеству утомляет. Вы не поэт, вы — фельдшер при скотном дворе. Рифма ваша хромает, как мужик после барщины, а образы… простите, но «лошадь в мыле» — это для ветеринарного отчёта, а не для лиры.

Некрасов (поднимает голову, усмехается).
А ваши соловьи и розы — они что, лечат? Когда в деревне тиф, а барин поёт про «шёпот, робкое дыханье» — это, по-вашему, высокая поэзия? Или просто бегство?
Встает, пристально смотрит на облака и говорит тихо, будто записывает свои мысли.
«Там стонет он от непосильной ноши,
Там просит смерти, проклиная день,
А вы твердите: "Слушайте, хорошие,
Какая в небе райская сирень!"»
Так что же ваше искусство, Афанасий Афанасьевич, — утешение или издевательство?

Фет (спокойно, почти ласково):
Именно. Бегство — единственное достойное занятие для духа. Бегство от грязи, от крови, от этого вечного русского «вынесет всё».
(Отводит лорнет, смотрит вдаль и говорит как бы про себя):
«Не жизнь нам дана, а бессмертный полёт,
Не камень, а звук — вот что время берёт.
И если в грязи утопает народ,
То выше грязи только небо плывёт».
Вы, Николай Алексеевич, всю жизнь учили русских терпеть. А я учил их видеть. Вам нужен подвиг, мне — трепет. И знаете что? Ваши мужики сдохнут, ваши рельсы проржавеют, а мой соловей запоёт и через тысячу лет. Это и есть вечность.

Тургенев (пускает дым).
Афанасий Афанасьевич, вы, как всегда, беспощадны. Но, знаете, в его «Размышлениях у парадного подъезда» я тоже нахожу музыку — только низкую, басовую, как гудок парохода. Неужели вы не чувствуете?

Фет.
Чувствую. Чувствую фальшь. Он не сострадает, он эксплуатирует страдание, как риторический приём. Посмотрите на него сейчас — ему нравится быть скорбным пророком. Это нарциссизм, Иван Сергеевич, а не любовь к народу.
Некрасов встаёт, подходит к перилам, молчит.

Анна решает вмешаться.
Слушайте, я, конечно, понимаю, что вы классики и всё такое, но давайте без пафоса. Я часто бываю на стройках, беру интервью у гастарбайтеров. И знаете, Николай Алексеевич (поворачивается к нему), ваш «Кому на Руси жить хорошо» я читала прямо там, в бытовке. Один парень из Таджикистана сказал: «Это про нас, да?». И я едва сдержала слёзы. Потому что он узнал себя. А ваши стихи, Афанасий Афанасьевич, — я их люблю, честно. Я даже засыпаю под «Шёпот, робкое дыханье» в плейлисте. Но когда у тебя на глазах человек падает с лесов, ты не вспоминаешь про соловья. Ты вспоминаешь «Вынесет всё» и «Брат ты мой, брат». Понимаете?

Фет (поднимает бровь).
Понимаю. Вы, милая, романтик — но романтик социальной справедливости. Это забавно. Однако вы путаете поэзию с терапией. Пусть ваш гастарбайтер строит рай на земле. Я строю рай в слове. И когда стройка рухнет, когда этот парень, если выживет, постареет и умрёт, — что останется? Бетон? Или строчка про закат, который он никогда не замечал? Вы выбираете крик, я — шёпот. Он слышнее на ветру истории.

Тургенев (смеётся).
Ах, как упоительно! Вот вам и сюжет для будущего романа. Анна, а вы, как журналист, что бы написали, если бы взяли у них интервью одновременно?

Анна (улыбается).
Да я бы сделала коллаж. Сначала цитата Некрасова: «Всё рожь кругом, как степь живая… / Ни замков, ни морей, ни гор… / Спасибо, сторона родная, / За твой врачующий простор!» — и крупный план рук в цементе. Потом цитата Фета: «Шёпот, робкое дыханье, / Трели соловья…» — и наложить на тот же кадр, но с лёгкой дымкой. А внизу вопрос: «Что важнее — зафиксировать боль или подарить надежду на красоту?» И пусть читатели сами решают.
Некрасов (поворачивается, в глазах усталость).
Ваш век — век клипов. Но вы правы в одном: мы нужны оба.
(Достаёт тетрадь, записывает и читает вслух, хрипло):
«Да, жизнь — она не сад, а поле битвы,
И ты — не путник, ты — боец в строю.
Я не слагаю гимны для молитвы —
Я оставляю совесть и боль свою».
Я — как наждак, она — Фет — как полировка. Без меня вы не увидите трещин. Без него вы не захотите эти трещины замазывать.

Фет (медленно).
Николай Алексеевич, вы впервые сказали нечто, с чем я готов согласиться. Но я не стану писать про стройку, как вы сейчас попытались сочинить экспромтом. Не стану. Потому что моя муза — не бедность, а преодоление бедности через дух. Если я начну оплакивать каждого каменщика, я перестану быть поэтом, стану священником. А я не хочу быть священником. Я хочу быть звуком.
(Складывает руки на груди, как будто дирижирует):
«У каждого — свой крест, своя дорога,
И правда — только в том, чтоб до конца
Дойти своим путём, не видя Бога,
Но слыша вечный трепет, а не стон».

Некрасов (подходит к столу, наливает чай).
Тогда помолчим. Мы уже всё сказали друг другу при жизни. И, знаете, Афанасий Афанасьевич, я вас всё-таки люблю. За то, что вы — моя противоположность. Без вас моя правда была бы слишком плоской.

Фет (чуть смягчаясь, но не улыбаясь).
А я вас — не люблю, но уважаю. Уважаю за то, что вы не боитесь быть некрасивым. Это храбрость. Моя — трусость, я прячусь в гармонию. Так что, возможно, через полтора века именно ваш голос прорвётся шумнее. Мои стихи возьмут в дорогу, когда хочется успокоиться. Ваши — когда хочется жить.

Тургенев (тушит сигару).
Прекрасный финал. Почти как в романе. Анна, записывайте. Название эссе: «Спор, который не окончится никогда». Потому что, если он окончится, литература умрёт.

Облачная веранда медленно рассеивается. Анна открывает глаза в своей московской квартире. На столе — раскрытый том Некрасова, рядом — телефон с уведомлением: «В Некрасовке рабочие нашли старую железную дорогу». Она смотрит на экран и пишет в заметках:
«Они так и не договорились. Но я-то знаю, что оба правы. Сегодня я поеду на стройку с томиком Фета в рюкзаке. Буду читать им про соловья, а они мне расскажут про свой дом. Может, тогда и родится то самое третье...»
Она усмехается и прячет телефон.