Бэмби

Я сидел за столом и смотрел на тарелку. Красное мясо ещё хранило тепло. Я отрезал кусок, и из него потекла не просто кровь — она была тёплой, как будто сердце Бэмби билось всего минуту назад. Я жевал, и в каждой жилке чувствовался страх, который был в его глазах. Я не ел — я пожирал невинность. А когда доел, мне показалось, что из пустых глазниц на стене на меня смотрит мама-лань. И она знает.

Я вытер губы салфеткой и хотел встать из-за стола — но не смог. Ноги будто приросли к полу. Свет в кухне начал мерцать, и на мгновение он погас совсем. А когда загорелся снова — на пустой тарелке лежал не кусок мяса. Там лежал глаз. Коричневый, влажный, с расширенным зрачком. Он смотрел на меня. Я хотел закричать, но из горла вырвался только хрип — тот самый звук, который издавал Бэмби перед тем, как я вонзил нож.

Я закрыл глаза, считая до десяти. Открыл — тарелка была чистой. Но на стене, прямо за моим отражением в тёмном окне, проступил силуэт. Тонкие ноги, ветвистые рога, голова наклонена. Она стояла неподвижно. Я понял — она ждёт. Не мести. Не справедливости. Она ждёт, когда я снова проголодаюсь. И тогда в следующий раз на тарелке окажется не просто кусок мяса, а нечто, что я не смогу пережевать — собственная совесть, пропитанная кровью.

Я зажёг весь свет в доме. Я не спал всю ночь. Но каждые пять минут мне казалось, что слышен стук копыт по асфальту за окном. А когда под утро я решил выбросить остатки в мусорное ведро — пакет был пуст. И на дне его лежала записка, написанная дрожащим почерком. Моим почерком. Всего одно слово: «ЕЩЁ.»

Я доел. Я вытер рот. Я хотел забыть — но мясо помнило меня.

Всю ночь я не спал. Сидел в гостиной со всеми лампами, смотрел в пустой экран телевизора, и в его чёрном стекле мне мерещились очертания рогов. Я слышал, как в стенах что-то скребётся. Тонко. Остро. Будто копыта пытаются пробить штукатурку изнутри. Я стучал по стенам кулаком — стук затихал, а потом возвращался с той стороны. Так же — тук-тук-тук — только глуше, будто по дереву.

Я перестал есть вообще. На третий день я открыл холодильник, и там не было продуктов — там лежала шерсть. Бурая, мягкая, ещё тёплая. Я повернулся к мойке — из крана закапала не вода, а кровь. Та самая, с жирными прожилками, которую я вытирал со стола. Я включил воду на полную — пошла чистая. Закрыл — открыл снова — кровь. Я бросился в ванную. В зеркале у меня были не мои глаза. Зрачки стояли вертикальными щелями, а за плечом — тень. С рогами.

На четвёртый день я сдался. Я достал нож. Решил — если это мой ад, я вырежу его из себя. Ударил в ладонь. Вместо крови оттуда потекла трава. Зелёная, с росой, с запахом поля. Я завыл.

Я побежал в лес, где, по словам мясника, взяли того оленёнка. Я бежал, не разбирая дороги, пока не упал на колени в грязь. Там было тихо. Слишком тихо. Даже ветер молчал. А потом я услышал за спиной голос — тонкий, как детский, но с трещиной в каждой ноте. Он спросил:

— Ты съел меня. Теперь скажи: я был вкусным?

Я обернулся. На поляне стоял он. Бэмби. Только не тот, что на картинке — а тот, кого я резал: с открытой раной на боку, с обнажёнными рёбрами. Но его глаза были живыми. И в них я увидел себя — крошечного, сидящего за столом, с ножом в руке и с кровью на губах. И в тот же миг я понял — я не ел его. Это он ел меня. По кусочку. С каждым моим укусом. Я жевал его плоть — а он в это время выедал мою душу.

Я попытался закричать — и проснулся.

В своей постели. В чистой пижаме. На тумбочке — стакан воды и таблетки. Рядом сидит жена, гладит по голове: «Ты опять кричал. Тебе приснился кошмар».

Я выдохнул. Улыбнулся. Поцеловал её.

И пошёл на кухню завтракать.

Открыл холодильник. Там лежал свежий кусок мяса. Аккуратно упакованный, с биркой «Оленина. Мраморная». Жена сказала: «Я купила, хотела тебя порадовать».

Я взял нож. Отрезал тонкий ломтик. Сырой. Поднёс к губам. И на секунду мне показалось, что мясо дышит.

А потом из глубины холодильника, из-за пакета с молоком, донёсся тихий голос:

— Съешь меня. Я всё ещё голоден.

Я поднял глаза к потолку. Там, в углу, висела паутина — и в ней запутался не паук. Там висела маленькая веточка ольхи. Будто лес пророс внутрь моего дома. Будто он всегда был здесь. Будто я не жил в этом доме. Будто этот дом жил во мне.

И когда я опустил взгляд на тарелку, я увидел на ней отражение. Не своё.

Я увидел маму-лань.

И она улыбнулась.