Картинки из моего детства Картинка 19 История одно

                Картинки из моего детства.
                Картинка 19
                «История одной мести»

Мне было тогда девять лет. Каждое утро, идя в школу, я видел её сидящей у старого сарая рядом с узкой дорожкой, по которой ходили соседи. Ту самую серую кошку с чёрным круглым пятном на спине. Сарай был заброшен, но в его двери была маленькая дыра, через которую кошка проникала внутрь. Кто-то уже поставил ей жестяную миску с водой, но было видно, что она никому не принадлежит — её шерсть была спутанной, а взгляд грустным. Я часто приносил ей кусочки колбасы или молочной сосиски, которые мама иногда давала мне с собой. Однажды я захотел погладить её, но услышал за спиной строгий женский голос: «Мальчик, зачем ты её гладишь? Она блохастая или лишайная». Я отдёрнул руку, но потом снова протянул её к кошке. Она смотрела на меня большими грустными глазами и тихо урчала. Мне было её так жалко.
— Мама, — спросил я однажды, — ты видела ту серую кошку у сарая?
— Сколько таких бездомных на улице, сынок, — ответила мама, — всех не приютить. У нас же свой кот и собака.
— Но сейчас тепло, а зимой как она будет? Замёрзнет…
Мама обняла меня и сказала: «Добрая ты душа. Возьми из холодильника последнюю сосиску и отнеси ей».
Рядом с сараем был другой, на крыше которого стояла голубятня. Хозяин, дядя Миша, которого соседи прозвали Кротом, каждую неделю выпускал своих голубей — красивых, ухоженных, совсем не похожих на уличных. Он гордился ими и часто рассказывал, что у него есть особые голуби с дутыми зобами. Однажды в выходной день я услышал крики. Подбежал к сараям и увидел, как дядя Миша с двумя мужчинами бегают по крыше голубятни и кричат:
— Не дай ей уйти! Бей её по лапам! — гремел голос Крота.
Я замер, чувствуя, как внутри всё похолодело. На самой кромке крыши, прижавшись к рубероиду, металась моя серая кошка. Она была напугана до смерти, её спина выгнулась дугой, а из горла вырывался жалобный, почти человеческий стон. Она искала путь к отступлению, но со всех сторон её теснили грубые сапоги.
— Не трогайте её! — закричал я, срываясь на визг. — Она же просто голодная!
Крот обернулся, его лицо, красное от ярости, исказилось в злой гримасе.
— Пошёл вон, заступник! — рявкнул он, даже не глядя на меня.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но сделать ничего не мог. В этот момент кошка, отчаянно мяукнув, прыгнула в открытый проём голубятни. Один из мужиков, стоявший ближе всех, с грохотом захлопнул дверцу.
— Попалась, курва! — выдохнул Крот, вытирая пот со лба.

Мужики заржали, достали папиросы и не спеша закурили. Дым сизыми кольцами поднимался в небо, где ещё минуту назад кружили голуби.
— Не будешь больше моих птиц таскать, — цедил сквозь зубы Крот, глядя на запертую дверь. — Давно надо было прикончить гадину. Ишь, прикормил кто-то на свою голову…
Я стоял внизу, чувствуя себя самым беспомощным человеком на свете. Сердце сжалось от страха и бессилия. В девять лет мир вдруг стал огромным, холодным и очень жестоким. Не мог просто смотреть и побежал домой. Мама хлопотала на кухне, готовила обед. Увидев меня, она обрадовалась:
— Бери, сынок, трёхлитровую банку и бегом за квасом. Соседка уже пошла, я ей наказала, чтобы она очередь заняла... Я, видишь, занята.

Я стоял неподвижно, глубоко дыша, не мог ничего ответить.
— Ты чего такой? Ничего не случилось? — спросила мама.
— Мама, там Крот с мужчинами мою кошку поймали.
— И что?
— Они ей могут сделать больно.
— Сынок, эта твоя кошка у дяди Миши голубей таскала, как лиса. И правильно, что её поймали. Куда-нибудь отнесут подальше. Бери банку...

Но я не послушался. Выбежал на улицу и побежал к голубятне. Там никого не было. Я обошёл все сараи, даже дошёл до трамвайной остановки — никого. Возвращался обратно, когда увидел Крота. Он нёс мешок, из которого доносилось мяуканье. Это была моя кошка. Я тихо последовал за ним. Он свернул к пруду, где был небольшой обрыв. Спустился вниз, я — за ним. Он меня не заметил. И тогда случилось самое страшное. Крот поднял мешок вверх и резко опустил вниз. Истошный крик кошки разорвал тишину. Я замер, не в силах пошевелиться. Он поднял мешок снова. Я бросился на него:
— Фашист!
Крот оттолкнул меня в сторону и продолжил своё жуткое дело. Потом медленно приоткрыл мешок и, убедившись, что кошка не дышит, скрутил его и кинул в пруд. Вытер руки о траву, подошёл мимо меня и слегка ударил по макушке:
— Сопляк.
Меня всего трясло, зубы стучали, как от сильного холода. Я смотрел на пруд, не в силах отвести взгляд. Сердце разрывалось от боли и бессилия. Но потом словно что-то внутри меня проснулось — нечто, что не позволяло просто так сдаться. Не снимая обуви, я медленно зашёл в холодную воду. Легкое дрожание пробежало по телу, но я не мог остановиться. Я искал мешок, который Крот бросил в воду. Вода была мутной и холодной, но я нащупал его руками. Слезы душили меня, когда я осторожно вытащил мешок на берег. Я аккуратно развернул его, и там лежала моя кошка — безжизненная, холодная. Положил её на траву и накрыл мешком, чтобы спрятать от посторонних глаз. Рядом, среди мусора, я нашёл коробку из-под обуви. На дне я разложил мягкую траву, словно делал ей маленькую постель. Опустил кошку в коробку, накрыл полевыми цветами, которые собрал по дороге. Я сел рядом, тихо шепча прощальные слова, хотя знал, что она меня уже не слышит. В тот момент я поклялся себе, что никогда не забуду эту боль и что однажды отомщу тем, кто причинил ей страдание.Я нашёл тихое место у берёзки, где никто не проходил, и похоронил её там. Склонился над могилкой, положил туда еще цветов и долго сидел, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Каждый день я придумывал разные способы отомстить. В голове крутились детские, наивные планы: наточить ножик и подкараулить его у сарая или перебить его голубей, чтобы он почувствовал ту же боль, что и я. Но я понимал, что никогда не сделаю этого — слишком я был раним и слишком боялся последствий. Но злость и ненависть накапливались, словно темная туча, готовая разразиться грозой. Однажды ночью, когда все дома спали, я тихо выскользнул на улицу. Было темно и прохладно; я был в одной майке и трико, на ногах — сандали. Сердце колотилось так громко, что казалось, его услышат все вокруг. Первым делом я искал тяжелый камень — оружие моей мести. Найдя его, я направился к дому Крота. Он жил на первом этаже с женой; детей у них не было. Я подошел к его окну. Свет в комнате не горел, за шторами скрывался внутренний мир, недоступный мне. Я постоял, огляделся и вдруг услышал голоса. Быстро спрятался за изгородь. Прошли двое молодых ребят, и я снова встал, сжимая камень в руке. Поднеся его к сердцу, я прошептал слова, которые казались мне последним прощанием: «Милая моя кошечка, я буду всегда помнить тебя, буду ходить к тебе на могилку. А сейчас прости меня, я не мог поступить иначе. Это приговор этому гаду и фашисту за твою смерть». И с рывком бросил камень в окно. Звук разбитого стекла разорвал ночную тишину, словно гром среди ясного неба. В комнате послышались панические голоса, быстрые шаги и шорох разбегающихся предметов. Мое сердце сжалось от смеси страха и облегчения — я сделал то, что казалось мне справедливым, и теперь не было пути назад. Я быстро отступил в тень, стараясь не издавать ни звука, и, не оглядываясь, побежал домой. В груди все еще пылала та самая буря — злость, горечь и одновременно странное чувство освобождения. Но вместе с этим пришло и осознание: месть не принесла мне покоя, а лишь усилила пустоту внутри. На следующий день я не мог смотреть в глаза своим родным, боясь, что они узнают о моем поступке. В школе я молчал, пряча свои мысли за безразличием. Но внутри меня что-то изменилось — я понял, что настоящая сила не в разрушении, а в умении прощать и отпускать боль.