Первая учительница

Продолжаю знакомить читателей с воспоминаниями дорогорки Евстолии Андреевны Поднебесниковой.
В Дорогорском встретили 1927 год. В школу нас родители не провожали, никаких торжеств, линеек по случаю начала учебного года не было и в помине. В нашей семье моё поступление в школу заметил только отец, член ВКП (б), имеющий полное образование три класса, завоевавший право на обучение в октябре 1917 года. Зимой 1917 года он ходил с обозом в город Архангельск и привёз выполненный красками портрет В.И. Ленина. Столяру Мылюеву Евстафию заказали рамку. Ленина водворили в рамке на видное место в горнице. Цена портрета – 5 копеек. Сейчас нет таких, берегу эту реликвию, в дальнейшем вынула из рамки, чтоб не истлели краски, пусть он будет вечно живой.
А как записывали в школу? Узнала от кого-то, что меня тоже могут зачислить, а принимали неподалёку от нашего дома в частном доме И.С. Гундерсен. Около стола учителя стояла толпа ребятишек. Находились и старше меня, и младше 1917, 1918, 1919 годов рождения. Кто-то сзади подтолкнул меня к самому столу, что я ударилась лбом и горько заплакала. Учительница, высокая худощавая женщина, шарахнулась от меня, а потом строго спросила: «Как фамилия, как тебя зовут?». Вытерев нос, я громко ответила: «Толя Дерягина». Она мне возразила очень грозно: «Говори большое имя, Толя — это мальчик!». Я не обиделась, а чётко и ясно произнесла: «Я не мальчик, а Евстолия Андреевна Дерягина». «Ладно, записана, иди домой! А завтра придёшь в школу», — услышала я в ответ.
И вот Евстолия в школе. Школьную сумку от старшего брата передали сестре, а ему сшили новую. Это была сумка для ношения винтовочных патронов, воевавшие отцы приносили их с фронта домой.
Первое, что мне понравилось в школе, это пение. Перед каждым первым уроком пели песни, обязательно с маршировкой по комнате, служившей залом. А петь я очень любила, маршируя в строю почти последней, пела так вдохновенно и громко, что идущий и замыкающий мой одноклассник Илья Быков подталкивал меня сзади, а я его незаметно лягала ногой, но пела ничуть не тише. Что мы тогда исполняли? «Смело, товарищи, в ногу», «Услышали деды, война началася», «Мы — кузнецы, и дух наш молод»! Репертуар был весьма ограничен.
Рядом с нами в одной комнате сидели второклассники, большинство из которых учились из рук вон плохо. Читать некоторые умели еле-еле, а из нашего класса читать умела только одна Агния Потрохова. Хоть и по буквам, но читала она бойко. Учительница дала ей прочесть статейку из букваря «Наш кот». Я вертелась во все стороны, забавляясь, как это она так умеет, а я не умею ничего. Эта девчонка являлась для меня великой диковинкой, а она такая маленькая, скромная с тихим ласковым голоском.
Учительницу нашу звали Евдокия Андреевна Лагунова. Ничего яркого, доброго о ней я сказать не могу, кроме благодарности ей за то, что она научила меня писать, читать и считать, как и всех. На её лице мы никогда не видели улыбки, не слышали равно и окриков. Обиженные, мы защиты у неё не просили. А второклассники, великовозрастные парни и девицы, вволю измывались над нами, как хотели, словно в бурсе бурсаки. Избавление пришло лишь на втором году обучения, когда мы в классе стали сидеть одни и перед нами был уже другой учитель.
Писала я плохо, а тетради давал только учитель, и нигде их не достанешь, не раздобудешь. Дома писала на папиросной бумаге, серой и неровной. Кое-кому родители привозили из Архангельска большие гладкие разлинованные листы, разрезав и сшив их получались тетрадки. В клеточку тетрадей мы не видели до четвёртого класса.
Мою тетрадь, где плохо было написано, показывали всему классу два раза. Это меня не очень смущало, ведь я старалась изо все сил, ну что сделаешь, если руки не ходят, как у всех. Я, вздыхая, смотрела на свои перепачканные чернилами руки и прятала их под парту. Евстолия подымалась посмотреть «плоды своих трудов», а учительница насмешливо мне говорила: «Смотри, смотри свои кляксы, маракания, а тетради больше не получишь!». Последние слова обдали меня леденящим холодом. Мысли, что мне больше не дадут писать, вызвали горькие слёзы. Тут она приказала: «Если здесь в двух строчках хорошо напишешь Дерягина Евстолия Андреевна, получишь тетрадь, а плохо — ничего не будет». Руки тряслись, учительница стояла передо мной, около стола столпились болельщики, и я «держала экзамен». Ну каково? Вот, думаю, постараюсь! И вдруг она со злостью швырнула мне тетрадь на стол. Тогда я сказала: «Завтра в школу не приду, не хочу больше учиться!». Она промолчала.
Дома я выполнила все дела по поручению матери, и пока не сморил сон, тихо плакала в углу на полатях. Родители спрашивали, что болит, звали ужинать, но есть я не хотела. Утром во мне боролись два противоречивых чувства, идти или не идти в школу. Решила идти, а вдруг учительница забыла и даст мне тетрадку. Но на уроке я не писала. Велено было смотреть, как пишет моя новая соседка, к которой меня посадили красиво писать. Но ни у кого научиться я не могла, никому не умела подражать. На второй день выдали тетрадь. Так до конца первого класса моё письмо хромало, хотя старалась изо всех сил, и вдруг во втором классе стала писать даже лучше других.
Во втором классе нас опекал Михаил Григорьевич Недашковский, но имелась и вторая плохая сторона нашего учения в первом классе. В частном доме нас пускали в помещение за 5-10 минут до звонка, а дома у большинства ребят часов не имелось. Зимой в лютые морозы кучей в крыльце, прижимаясь друг к другу от холода. Большинство надрывно кашляли, шмыгали носами. Вместо носовых платков рукава пиджаков и пальтюх (пальто) блестели от назойливых соплей. Заболели многие. Заболел и мой сосед по парте Илья Быков, а потом он умер. Ох, как я его жалела! Добрый мальчик, всегда поделится со мной, что взял, а больше всего картофельной шанежкой. Очень нравились нам картофельные изделия.
И вот прошёл слух, что будут строить новую школу сзади складов, называемых в селе «Мангазея». Начали ранней весной, а осенью 1928 года велась штукатурка потолков. Несколько классов, хоть и без печек, но кое-какие имели и печки, даже и тёплые туалеты. То-то ребятишкам радость великая! Мы могли приходить рано, нас пускали, разрешали даже побегать по узкому коридору.
Перешли к нам ученики из поповского дома. Появилось сразу четыре класса, и в каждом свой учитель. Мы считали, что наш Недашковский Михаил Григорьевич лучше всех. Да так, видимо, и было в то время, мы, дети, не ошибались. Это говорю я, когда мне скоро исполнится 59 лет!
А первую учительницу вспомнишь, когда поют школьный вальс. Ну хоть бы раз она от души нам улыбнулась! Нет, нас она не любила, мы расстались с ней без печали и сожаления.
Вот такая, брат, школьная история.