Часть III. Снежная крепость. 1. Белое царство

Зима в тот год не просто пришла – она воцарилась. Казалось, небосвод, утомлённый осенней слякотью и серыми, проплаканными ночами, разом распахнул свои невидимые закрома, выплеснув на маленький притихший городок всю скопленную за долгие века свою чистоту. Снег повалил ещё в ноябре: крупный, мохнатый, благословенный. Он падал так истово и безостановочно, что к середине декабря сонные переулки превратились в сказочные лабиринты.
Деревянные заборы, ещё осенью горделиво напоказ выставлявшие свои серые, тронутые временем доски, теперь стыдливо и глубоко утонули в сияющих сугробах. Лишь маковки столбов робко выглядывали наружу, увенчанные пышными белыми митрами, будто безмолвные стражи в святительских облачениях.
В воздухе, густом и звонком, пахло удивительной, морозной арбузной свежестью и горьковатым печным дымом. И дым этот, сизый, плотный, благовествующий о домашнем уюте, струился из кирпичных труб прямо в бледно-голубую, прозрачную высь. Он поднимался ровно и торжественно, словно фимиам, возносимый самой землёй к престолу Творца. Вечерами, когда в сиреневых сумерках зажигались редкие уличные фонари, мир вокруг становился таинственным, благоговейным и тихим, точно притвор древнего монастырского храма перед началом великого праздничного бдения.
В нашем просторном кирпичном доме, надёжно укрывшемся под белоснежной шапкой кровли, пахло сушёными травами – чабрецом и мятой, собранными на Троицу, – а также топлёным молоком и свежевыпеченным ржаным хлебом. В переднем углу, в благодатной полутьме, теплилась неугасимая янтарная лампадка пред намоленными образами Спасителя и Владимирской Божией Матери. Лик Богородицы смотрел на человечество с кроткой, неземной грустью и любовью.
Мама едва успевала отворять тяжёлую, обитую толстым войлоком дверь: клубы сизого пара то и дело врывались в сени вслед за нами. Окна дома сплошь покрылись причудливыми морозными узорами. В этих хрустальных переплетениях нам с Анькой чудились то раскидистые райские древеса с невиданными плодами, то трепещущие, многоочитые крылья серафимов, славящих Господа.
– Да куда ж вы опять, сорванцы? – всплескивала мама руками, ловя нас в дверях, едва мы успевали натянуть укутанные шерстью тулупчики. – Анечка, ну посмотри на себя, у тебя шарф набок, вся шея открыта! Миша, валенки с печи едва сошли, тёплые ещё, а ты их снова в хлад пускаешь! Живо домой, от греха отогреваться!
Мама решительно ловила нас, обметала маленьким веником-голиком, стряхивая налипшие за день снежные звёздочки, и мы, шумно, дыша паром, прижимались спинами к тёплой, белёной боковине русской печи. Печь утробно и ласково гудела. Внутри неё, за чугунной заслонкой, лениво и сыто потрескивали сухие берёзовые поленья. Они сыпали золотыми искрами, и это глубокое, ровное тепло казалось нам живым, исходящим от самого материнского сердца.
– Потерпите, непоседы, – тихо приговаривала мама, наливая в кружки парное молоко. – Всякому делу свой час, и у Бога всё в порядке созидается.
Но разве удержишь ребятишек дома, когда за порогом, в сияющем царстве морозного дня, разворачивалась не просто игра, а великая, невиданная доселе стройка? Стоило маме отвернуться к шкворчащим чугункам и уйти в кладовую, как мы с Анькой, обменявшись заговорщическими, быстрыми взглядами, снова выскальзывали во двор.
Там нас уже поджидали соседские мальчишки. Сашка – круглолицый, разбитной и вечно шмыгающий раскрасневшимся носом, и Серёжа – мальчик старший, добрый, задумчивый и не по годам рассудительный.
– Мы не просто горку делать будем, – важно заявил Сашка, поправляя огромную отцовскую шапку-ушанку, которая то и дело сползала ему на самые брови. – Мы воздвигнем цитадель. Настоящую крепость! Чтобы стеной до самого неба, как в книжках про древних витязей!
И мы с жаром погрузились в работу. Мы пыхтели от усердия, надрывались, ползали на коленях по глубокому, ещё не слежавшемуся снегу, пытаясь катать огромные комья для фундамента нашей цитадели. Но силёнок у нас, малолеток, явно не хватало. Снег, рассыпчатый и сухой от сильного, сковавшего землю мороза, никак не хотел держаться вместе. Он рассыпался в ладонях белой крупой, ускользал сквозь обледеневшие пальцы.
Стены выходили кривыми, горбатыми, кособокими. Они то и дело со страшным глухим шумом валились навзничь, погребая под собой наши многочасовые труды и вызывая у безутешного Сашки слёзы горькой досады. Он тёр кулаком глаза, размазывая сажу и снег по щекам.
– Ничего не выходит, – уныло протянул Серёжа, присаживаясь на корточки и вытирая рукавицей запотевший нос. Он посмотрел на порушенные снежные глыбы и тихо, вздохнув, добавил: – Песок сыпется, а не камень. Без основания строим. На песке дом не стоит. Ветер подует, вода зальёт – и падение его будет великое...
Мы сели прямо на сугроб, совершенно обессиленные, с красными, как спелые ягоды калины, щеками. Наши вязаные варежки давно обледенели, покрылись ледяной корочкой и встали колом, а кончики пальцев начинало больно, игольчато покалывать. Небо над городком стало наливаться густым, черничным цветом вечерней зари. Казалось, наша прекрасная, светлая мечта о великом граде так и останется погребённой под равнодушным, сыпучим снегом.