Глава третья. Протокол Ковчег

Хабаровск приветствовал меня ледяным ветром с Амура и стойким запахом авиационного керосина. Военный «Большой аэродром» в районе Южнопортовой гудел, как растревоженный улей, но это была не суета обычных учений. Это была тишина перед ударом.

У ангара номер четырнадцать стоял Ми-26. Не стандартный транспортник войск ВДВ, а чудовищная модификация, которую я видел только в закрытых альбомах ГРУ. Вместо обычного десантного отсека — глухой свинцовый кокон, приваренный намертво к силовому набору фюзеляжа. На бортах красовались свежие пятна камуфляжа, нанесенные явно впопыхах прямо поверх заводской краски. Из открытых капотов двигателей торчали ноги техников в промасленных куртках, пахло горелым титаном.

Меня ждали двое. Первый — полковник медицинской службы с петлицами академии имени Кирова. Лицо землистое, под глазами мешки цвета старого пергамента. Второй — молчаливый капитан госбезопасности в штатском плаще, который смотрел на мир так, словно уже выписал ему путевку в Лефортово.
— Майор Зимин? — Медик шагнул вперед, протягивая руку. Рукопожатие оказалось неожиданно крепким, сухим. — Полковник Штерн. Институт медико-биологических проблем. Для вас мы просто Грузовой отдел. Вы назначены ответственным лицом за передачу посылки. Капитан Мезенцев обеспечит режим секретности.

Штерн кивнул на черный правительственный ЗИЛ, подкативший к самому трапу вертолета. Задние двери распахнулись. Внутри, на специальных амортизирующих ложементах из пористой резины, стояли три длинных контейнера из матового черного полимера. Они напоминали гробы для глубоководных аппаратов. От них тянуло могильным холодом, хотя на улице было минус десять. К каждому контейнеру шли гофрированные шланги, уходящие в баллоны со сжатым воздухом.
— Что там? — спросил я, хотя по инструкции мне знать этого не полагалось.
— Лейтенант Сомов, — тихо ответил Штерн, поправляя очки. — И его товарищи. То, что от них осталось после сентябрьского инцидента. Мы заморозили их до абсолютного нуля. Если хоть один контейнер даст течь при перепаде давления… молекулы индиго снова станут активными. Нам придется сбрасывать машину в океан. Таковы условия протокола «Ковчег».

Мезенцев подошел ближе. Его рука нырнула во внутренний карман плаща. Я инстинктивно напрягся, положив ладонь на пустую кобуру. Но он достал не удостоверение.
Это был пистолет. Вернее, то, что должно было им быть. Блок черной стали без привычного ствола, с широким прямоугольным раструбом вместо дульного среза. Рукоять обмотана чем-то похожим на влажную губку.
— Спецзаказ НИИ Прикладной химии, — бесцветным голосом произнес контрразведчик, передавая мне оружие. — Индекс «Глетчер». Внутри капсулы с жидким азотом под давлением. Температурный шок минус двести градусов. Стрелять строго в сочленения конечностей. Попадание в корпус бесполезно, прожжете дыру размером с кулак, они даже не заметят. Промахнетесь — превратите скалу за ними в вулканическое стекло. Предохранителя нет. Нажмете здесь.
Он ткнул пальцем в утопленную клавишу над спусковым крючком. Пистолет весил килограммов пять. Он оттягивал руку вниз своей мертвой, индустриальной тяжестью.

Мы погрузились. Рев турбин Ми-26 оглушил даже сквозь шлемофон. Машина тяжело оторвалась от бетона, просев почти на метр, прежде чем ее колоссальная подъемная сила преодолела гравитацию вместе с весом трех замороженных душ.

Полет длился два часа. Большую часть времени вертолет шел на предельно малой высоте — двадцать метров над верхушками сосен, повторяя рельеф сопок. В кабине пилотов светились экраны станций постановки помех. Комплекс «Смальта», развернутый где-то внизу, в тайге, выдавал такой плотный шум в эфире, что собственные радиостанции экипажа шипели белым паром. Мы были слепы и глухи. Весь Дальневосточный округ сейчас искал нас на радарах, принимая за неопознанную цель вероятного противника, подлежащую немедленному уничтожению силами ПВО.

Сихотэ-Алинь изменился. Сентябрьская грязь замерзла, превратив распадки в стеклянные ловушки. Там, где месяц назад лежала тарелка, теперь зиял идеальный круг выжженной земли, покрытый сизым инеем. Температура внутри круга была аномально низкой — термометр бортового врача показывал минус сорок, хотя вокруг стояла обычная приморская осень.

А над кругом висел «он».
Не диск. Собор. Матовый монолит угольно-черного цвета диаметром около ста метров. Он не касался земли, зависнув на высоте третьего этажа. И он пульсировал. По его обшивке медленно текли волны глубокого фиолетового свечения, словно кровь под тонкой кожей.

Ми-26 завис. Боковая аппарель опустилась. Трап коснулся остекленевшего песка ровно в центре круга.
— Порядок действий, майор, — голос полковника Штерна в наушниках звучал отстраненно, будто он комментировал вскрытие лягушки. — Вы выходите первым. Идете пешком. Контейнеры выгружаем через минуту. Ставим на землю. Открываем замки. Ждем. Никаких резких движений. Если пойдут образы — транслируйте вслух, мы пишем всё на магнитную ленту.

Я ступил на трап. Мороз ударил мгновенно. Воздух был густым, тяжелым, дышать приходилось силой, раздирая легкие. Тот самый низкий гул вернулся. Теперь он не вибрировал в костях — он давил на грудную клетку гидравлическим прессом, пытаясь раздавить ребра. Мой левый, оглохший слуховой аппарат вдруг прозрел. Звук стал объемным. Я слышал, как трещит структура пространства над кораблем.

Пандус сверху открылся беззвучно. Прямоугольник абсолютной темноты. Ни луча света, ни встречающей делегации. Просто провал в никуда.
Из мрака вышли трое. Те же серые фигуры, те же черные маски. Но сегодня их движения не казались механическими. В них появилась пугающая грация хищника, уверенного в своем превосходстве.

Они остановились на краю пандуса. Центральный поднял конечность. В моем сознании вспыхнули знакомые символы: «Возврат. Долг. Завершение».

Полковник Штерн дал отмашку бойцам грузовой команды. Четверо солдат, одетых в тяжелые изолирующие костюмы химзащиты, похожие на лунные скафандры, начали выносить контейнеры. Ноги скользили по льду. Один боец споткнулся.

Контейнер накренился. Замок выдержал, но тонкая трубка пневмо-магистрали, идущая к баллону азота, натянулась и с металлическим звоном лопнула.
Из микротрещины вырвалось облачко белого газа. Оно упало на остекленевший песок и… земля под ним исчезла. Песок не превратился в лед. Он просто перестал существовать, обратившись в столб бурой пыли. Раздался звук ломающейся сухой ветки — это рвался силовой каркас контейнера.

— Утечка! Первая емкость повреждена! — истерично закричал кто-то в гарнитуре.

Пришельцы дернулись. Их черные маски повернулись к поврежденному контейнеру. Фиолетовые волны на корпусе корабля ускорились, став почти ослепительными. Пространство вокруг замерзающего солдата начало искажаться. Парень открыл рот, чтобы закричать, но звука не было — воздух кристаллизовался у него в гортани. Он начал превращаться в ту самую серебристую статую, что и лейтенант Сомов в сентябре.

Время практически остановилось. Я видел, как медленно, невероятно медленно падает рукав шинели кричащего бойца. Как медленно оседает облако пыли.
Моя рука сама подняла тяжелый «Глетчер». Вес пистолета внезапно исчез — мышцы работали на чистом адреналине.

Я навел широкий раструб не на пришельцев. Я перевел прицел на командира группы грузчиков, который застыл соляным столбом рядом с текущим азотом.
И нажал утопленную клавишу.

Выстрела не было. Был хлопок, похожий на открытие бутылки шампанского. Струя невидимого прозрачного газа ударила точно в грудь советского капитана. Одежда затрещала и рассыпалась пеплом. Человек упал на колени, покрываясь толстой коркой инея изнутри. Процесс трансформации остановился. Он остался человеком. Просто куском замороженного мяса, стоящим на коленях посреди тайги.

Пришельцы замерли. Их головы синхронно повернулись ко мне. Черные линзы масок уставились в мои глаза. Образы хлынули в мозг сплошным потоком, сметая волю: огонь городов, океаны кипящей крови, хруст стекла планетарной коры. Наказание за агрессию. За нарушение перемирия.

Но сквозь эту боль я четко услышал свой собственный голос, произносящий слова полковника Смирнова годичной давности:
— Пауза. Угроза. Порог.

Я сделал шаг вперед, волоча за собой тяжелое тело «Глетчера».
— Вы пришли за долгом, — прохрипел я, чувствуя вкус крови из прокушенной губы. — Забирайте. Но больше никто из моих людей не станет пылью. Следующий выстрел будет не в вашего слугу. Он будет в ваш Ковчег. У вас тридцать секунд, чтобы открыть трюм.

Центральный пришелец долго смотрел на меня. Затем плавно, очень плавно наклонил голову. Пандус позади них начал расширяться, открывая внутреннее пространство корабля — бесконечный коридор, залитый тем же мертвенным синим светом.

Началась разгрузка. Самый страшный обмен пленными в истории человечества прошел в абсолютном молчании, нарушаемом лишь ревом турбин Ми-26 и треском остывающей земли.