Тапа

          Тапа.

   Сегодня, кажется, суббота. Случайно совпавший с твоим собственным, выходной. Вытянув голые ноги к небольшому бассейну, утопленному когда- то в грунт и огороженному выкрашенным брусом и беседкой, так бережно или трепетно подставленные дополуденному ещё солнцу; понимая, что это- редкая возможность единения, которого не случится ещё, возможно целый  год, и погружаясь в некое подобие дрёмы или внезапного воспоминания чего- то из детства,- видишь внутренним взором залитую утренним солнцем веранду- горделивую пристройку к старому бревенчатому дому под Москвой, в Мисайлово. Здесь чистые белые занавески, чистота; в воздухе, проникающем через приоткрытую дверь, висит покой ещё не вполне проснувшейся деревни.
Если встать после восьми утра, день может показаться потерянным, будто проспанное приключение, потерянное прикосновение ещё не палящих солнечных лучей… Свет. В воспоминаниях всюду- свет. Встать надо обязательно до восьми, конечно, если не собрались рыбачить и не ушли ещё при первых проблесках света в росистый сумрак.

   Что же произошло с той самой поры? Не веря этому дивному преображению, удивляешься способности смотреть на то и на это- одним взором. Может ли такое быть! Сколь велика дистанция! Между очарованием броска, совершенствования, постижения- и дрёмой приятия самообмана, будто выйдя на берег после заплыва, переживая что- то, что было, кажется, не с тобой, будто ты способен смотреть на себя чьими- то ещё глазами, будто ты с кем- то, кто настолько далёк, что способен охватить единым взором всё твоё жизненное пространство, и при этом находиться рядом и даже ближе, чем ты можешь сфокусировать свой внутренний взор. Не существует такой остроты восприятия, чтобы «схватить» эту близость.

   В небе стрижи рисуют невообразимые головокружительные пируэты, что- то слишком низко для такого ясного утра с совершенно тихим прогнозом. Спешат к «третьему» Шереметьевскому развороту многочисленные лайнеры, уже наблюдающие полосу.
Цветы на клумбах, кажется, явили всю свою нескромность середины лета, цветы, высаженные некогда дорогими тебе женщинами. Тогда это казалось безобидной причудой, забавой. Цветы…
 
   Приближается день. Он стирает воспоминания, обращая всё в пресную суету, так что даже трудно закончить текст, к которому ты, возможно, стремился не один день: предвкушая, взвешивая, оценивая себя,-  чтобы впасть в эту дрёму, это небытиё сего дня и присутствие во дне любом, будто отрекаясь самого себя, будто- становясь, как тогда, в детстве.
А прежде? А в былые эпохи? Как ощущал себя человек? Беда в том, что не существует общего понятия, есть лишь степени приближения и узнавания, подтягивания или сваливания…
 
   Побыв Духом, мистиком, побывав в двух местах одновременно и оставшись в тексте, который придётся ещё перечитывать и перечитывать, вспоминая о Тварности времени, поднеся утром цветы с алтаря- образу мамы,- догадываешься, что ничего не происходит, что мы собираем и высаживаем цветы в один и тот же день, и этот день длится вечно, лишь иногда смущаясь дневной сутолокой или вечерней оторопью, забываясь сном, будто ничего не было, и на утро вновь оглашаемые звуками «Тапа!»*
*/ Творец этого мира каждое Своё утро, обращаясь к Господу, слышит один и тот же совет.
(Аскеза, самоограничение, санскр.)
18.07.26
Хоругвино.