Дурные привычки

Алевтина Игоревна была женщиной здоровой. Никогда не болела. Занималась спортом: летом — на велосипеде, зимой — на лыжах.

Каждое утро выходила она во двор с ведром ледяной воды, вставала под тополь, скидывала махровый халатик и щедро поливала себя этой самой водой от макушки до пяток.

Пётр Ильич, сосед снизу, в это время обычно выходил курить и утренние процедуры соседки наблюдал уже лет десять. Каждый раз он смачно затягивался и восклицал:

— Ишь ты! — выдыхая клубы дыма через ноздри, как большой паровоз.

Даже зимой этот утренний ритуал не прекращался. Только в холода Пётр Ильич временно менял место своего восхищения на форточку в окне.

Бывало, они встречались возле подъезда, бегло здоровались и расходились у лифта. Пётр Ильич нажимал лифтовую кнопку и глядел, как Алевтина мчится вверх по лестнице.

— Опять пешком? — спрашивал он.

— Не люблю ждать лифт, — отвечала она откуда-то сверху.

Пётр Ильич заходил в лифт, морщил нос от едкого запаха амиака и смиренно ехал на свой этаж.

Как-то в августе столкнулись они в поликлинике.

— Неужто простыли? — спросил Пётр Ильич.

— Нет, что вы! Забегала узнать результаты анализов. Каждый год сдаю на железо.

— И как?

— Каждый год в норме, — улыбнулась Алевтина Игоревна. — А вы что тут?

— Да вот, бронхит хронический обострился.

— Вам бы бросить курить, — сказала она и, не дожидаясь ответа, лёгкой походкой улетела вдаль больничного коридора.

Бронхит замучил Петра действительно сильно, так что в итоге он совсем расклеился. Лежал у себя в однушке на диване, кашлял, пил лекарства и даже начал подумывать бросить курить. На балкон не выходил где-то с неделю. Не тянуло.

Наконец ему полегчало. Кашель почти прекратился, и по обыкновению он вышел утром подымить. Алевтины под тополем не оказалось. Не было её и на следующий день.



На третий день Пётр Ильич увидел под окнами похоронный кортеж: две чёрные «Газели» с тонированными стёклами стояли у подъезда.

Возле машин столпились практически все соседи. Из подъезда выносили  гроб. На крышке его лежали россыпью красные гвоздики. Две из них упали на землю и тут же были впечатаны в асфальт .
Гроб погрузили в Газель, толпа рассосалась, а похоронный кортеж медленно покатился со двора, оставив у крыльца только местных старушек и тётю Клаву — соседку с первого этажа.

Пётр Ильич, недолго думая прямо в тапочках спустился на крыльцо.

Не успел он открыть рот, чтобы поздороваться со старушками и разузнать, в чём дело, как тётя Клава мгновенно нарушила тишину.

— Видали, что творится-то?  Такая молодая — и померла.

— Кто? — нахмурил брови Пётр Ильич.

— Так Алевтина наша.
— Как?
— А так. Перебегала через дорогу и под автобус угодила.
— Под автобус?
  — Ну, да. Ты ж знаешь, на углу в киоске работаю. Каждое утро её видала. Постоянно сигала на красный. Тьфу ты, лань нашлась. Ещё и наушники в уши воткнёт, ничего не слышит, бежит.

Я говорила ей: «Добегаешься, Алевтина!» А она мне: «Я не люблю ждать. Зачем стоять? Машин нет». Тьфу!  Всё. Насмерть. — Выдохнула тетя Клава и многозначительно посмотрела на Петра.

— Как же насмерть то... Скорость же небольшая на повороте, наверное… .

— Дык, говорят, у неё сердце от испуга остановилось.

— Сердце остановилось... Ужас, конечно.

— Да, горе-то какое. Такая молодая! такая молодая! — Запричитали  старушки.
— А водителю каково?! С таким грузом теперь всю жизнь. - нахмурилась тётя Клава.

Пётр Ильич сунул руку в карман. Пусто.
— Пойду до ларька дойду. Сигарет возьму, — сказал он и поспешно удалился.


Вечерело. Старушки  разошлись по домам. На асфальте краснели впечатанные шинами гвоздики. Во дворе было тихо и спокойно, лишь изредка взвизгивали старые дворовые качели.

Пётр Ильич стоял под тополем и курил.
Он глубоко затягивался и выдыхал клубы  пахучего дыма прямо под крону дерева. В какой-то момент  затянулся так, что сигарета почти сразу догорела до фильтра. Он затушил тлеющий бычок о ствол, огляделся по сторонам и, не найдя урны, сунул его в карман.


Ветер взъерошил тополиную шевелюру, сорвав первый жёлтый листок. Тот покружился в воздухе секунду-другую и опустился прямо на макушку Петра Ильича.

Он молча  стряхнул листок на землю на секунду замер и посмотрел вверх.

 Прямо над ним нависал старый панельный дом, и среди сотни окон два тёмных окна, как два чёрных глаза, пялились куда-то в пустоту. Он вдруг съёжился и спешно перевёл взгляд на свой балкон. Тонкая полоска света просачивалась сквозь стеклопакет.

— Зараза! Забыл свет выключить, — буркнул Пётр Ильич и подкурил ещё одну сигарету.