Витки одной спирали 28

Но это распространённое заблуждение, будто если человек плачет, значит, он убеждён и сломлен. Особенно в отношении женщин заблуждение. Потому что Рэйчел порыдала буквально минуту, а потом вытерла слёзы бумажной салфеткой, бросила её в мусорную корзину, прерывисто вздохнула и... упёрлась рогом на том, что беременность прерывать не будет ни под каким видом.
Я беспомощно посмотрел на Уилсона, Уилсон хлопнул себя свободной ладонью по шее и принялся яростно тереть место для гильотинирования, словно и впрямь к нему готовился и взялся отвечать за гигиеничность процесса. Мне эта его привычка была хорошо знакома, и означала она вовсе не замешательство, как многие думали. Наоборот, означала она, что Уилсон для себя уже всё решил и просто подбирает слова.
Но на этот раз или он их так и не подобрал, или же те, что подобрал, его не устроили, потому что он, наконец, оставил свою холку в покое и просто сообщил, что они ещё вернутся к этому разговору после дообследования, с которым лучше не затягивать.
- А пока я хочу, чтобы ты поняла кое-что, - проговорил он, игнорируя выцветшего Рэя, да и нас с Робом заодно. – Вернее, как раз наоборот, не хочу, чтобы ты впадала в одно довольно обычное заблуждение. Оно неприятно само по себе, но, что важнее, оно мешает контакту пациента с врачом, а у нас с тобой такой контакт должен наладиться с первого дня, и очень тесный, потому что иначе он не может быть достаточно продуктивным.
Понимаешь, в чём дело... до того, как у него выявили рак, пациент живёт себе и радуется жизни. А вот когда у него выявляют рак... нет, жизнь не кончается, конечно, но она как будто переходит на другой виток, как спираль, как внезапная катакрота, человек оказывается словно отброшен к той развилке, которую он, как ему казалось, давно миновал. И перед ним всегда встаёт выбор – прервать беременность или нет; получить химиотерапию со всеми её прелестями, но и с каким-то шансом на спасение или нет; согласиться на операцию, после которой можно не проснуться, или нет – словом, рискнуть сейчас или поплыть по течению и оставить себя его милости – вернее, его не-милости – но на потом. А основная штука в том, что выбрав раз, он снова должен выбирать то, что, как ему казалось, он давно выбрал. Всё время, пока оно у него ещё есть. Это у всех бывает, и у меня так же было. И у всех – тоже у всех - возникает при этом такое ложное ощущение, будто если бы не это обследование, не этот врач, витка бы не было, и этой шильды, появляющейся перед носом изо дня в день, тоже бы не было. И не нужно было бы мучиться с выбором, всегда невозможно тяжким и никогда не окончательным - вот, например, с тем, который я сегодня перед тобой поставил. И человек тогда думает, что лучше бы он оставался в неведении, пока его ничего не беспокоит. И начинает испытывать злость не на рак, а на того, кто ему этот рак показал.
Словом, он впадает в прелесть, обманывая себя верой в то, что всё бы и дальше было хорошо, и он бы и дальше радовался жизни, если бы не это исследование, не этот врач… Рэйчел, это - ложь. Врач находит рак, а не создаёт его, и, найденный или не найденный, но он - уже данность. Неотменимая данность - понимаешь? Я хочу, чтобы ты поняла это, прочувствовала, и чтобы ты не злилась и не плакала, а радовалась тому, что у тебя нашли этот рак.
- Да что вы такое говорите! - возмущённо встрял в какой-то степени вернувший себе первоначальный цвет кожи Рэй. - Радоваться раку?
- Не раку, - мягко и терпеливо поправил Уилсон. - Тому, что его нашли. И чем ближе и лучше мы будем его знать, тем больше шансов выбирать правильный путь каждый раз на каждой развилке. И... - он вдруг быстро оглянулся на меня, и я прочёл в его глазах то, за что Лав Кортни однажды и навсегда влямурилась в это чудо по уши. - Если даже мы сами не в состоянии сделать правильный выбор, мы должны хотя бы правильно выбрать, кому его доверить. Как я однажды сделал – и выиграл.
Ну, это он себе польстил, ему в своё время выбирать никто и не позволял.
- Значит, мне придётся выбирать снова? – спросила Рэйч. И её глаза уже совсем высохли и блестели сухо и упрямо.
- Да. И тебе, и мне, и всем нам. Каждый раз, когда мы будем узнавать что-то новое, мы будем снова возвращаться ко всем этим шильдам.
- Но это же ужасно! – снова встрял Рэй.
- А по-моему, это… увлекательно, - задумчиво, словно сама себе,  проговорила Рэйчел.
- Что?! Что ты говоришь?! У-вле-ка-тель-но?!
Рэйч медленно перевела на него невидящий взгляд и так же медленно кивнула.
- Да ты… - Рэй стал давиться междометьями. - Да я…ух…
Но тут Роб подхватил массивного зятя под локоть и потянул к выходу, привычно тихо бормоча ему на ухо – судя по всему, о том, что Рэй ничего не понимает и пусть он пока идёт с ним, с Робом, и он, Роб, ему сейчас сам всё, чего он не понимает, объяснит. Вот, кстати! К уху Рэя Роберту наклоняться не приходилось. А в смотровую проник Грэг и успокаивающе помахал нам пальцами опущенной руки: спокойно, всё под контролем, можете идти заниматься своими делами, любезные папаши.
- И вот что это было? - спросил я, когда мы снова оказались с Уилсоном только вдвоём. - Нет, правда, к чему было это твоё эссе на тему ложной психологии вновь выявленных онкологических больных? Конкретно: зачем это Рэйчел?
- Затем, что я прав, - мягко ответил он. - Ты, например, заметил, с каким выражением лица смотрел на нас Рэй? Маловато дружелюбия во взгляде - нет?
- Конечно, он расстроен. У его жены нашли онкологию, и ей придётся прервать желанную беременность.
- Ну, я так понял, не то, чтобы особо желанную - скорее, залётную. Но речь не о том. Ты говоришь: «расстроен». А он не расстроен, он зол. На нас с тобой. Не на рак, не на гнилую карму - на нас. За то, что мы нашли рак. Гонцу с дурной вестью отрубают голову.
- Ты это сам только что придумал. Про его злость – про гонца из учебника истории содрал.
Уилсон покачал головой:
- Нет, не придумал. У меня тоже так было, и я тоже злился не на то, на что следовало бы. И не на того. И ты сам это прекрасно помнишь.
- Я, между прочим, это пережил и не грузил тебя психологическими этюдами.
- А, может, и зря не грузил.... Но, понимаешь, обычно я тоже этим никого не гружу. Но Рэйчел мне не чужая, а опыт у меня уникальный – я ведь был на этой баррикаде с обеих сторон, и мозги перепрограммировались у меня тоже по-разному.
- И ты теперь от напыщенности по этому поводу лопнуть готов. Затребуй медаль в ВОЗ – «онколог, перенёсший рак», они такое любят.
- А ты меня тоже не слышишь, - он по-прежнему говорил очень мягко. – Дело не в медали и не в напыщенности. Я же сказал: мозг перепрограммируется по-разному. Один и тот же мозг, заметь. И то! А каково человеку, который только с одной стороны? Где ему взять другой взгляд? И он будет ненавидеть того, кто нашёл у него рак. А знаешь, чем это грозит онкологу?
- Насилием со стороны пациента?
- Нет. Робостью в выводах и страусиной политикой при диагностике – вот чем. И мы только сегодня, прямо вообще только что, настучали за это по башке Грегу - за то, что он совершил вот это самое благое дело – сунул глупую башку в песок и не выявил рак. Фигня получается, Хаус: ты выявил рак - и на тебя смотрят за это волком те, кто должен благодарить. Или ты не выявил рак, и на тебя смотрят волком они же, потому что ты тем самым обрекаешь их на смерть. В общем, так выходит, что куда ни кинь, ты – враг. И кому? Тому, чья жизнь фактически в твоих руках, но кому всё время ставят перед носом бесконечные шильды, чтобы он делал выбор. И как ему делать этот выбор? И как его подтолкнуть к правильному выбору? И как понять, что подталкиваешь, руководствуясь тем, что правильно, а не тем, где песок помягче?
Я остановился посреди коридора и обалдело уставился в эти его тёмно-шоколадные глаза, сейчас мягкие и спокойные. Он просто беседовал со мной – не эмоционировал, не злился, не решал что-то срочно – рассуждал. Остановился и он, крепко, двумя руками опираясь на свою палку.
- Хаус… Что?
- Ничего… Ну, и салат у тебя в голове, амиго! И давно это тебя достаёт?
- Давно, - чуть шевельнул плечом он.
- Послушай. Уилсон… Но это же… И ты вот сейчас, разменяв восььмой десяток, впервые мне об этом говоришь?
Он снова шевельнул плечом – на этот раз молча.
Я только головой покачал. Что там Шрек говорил ослу про слои огров? Хорошо хоть, что Уилсон не продемонстрировал мне луковицу. И на упущение Грега я вдруг взглянул совсем по-другому. И не скажу, кстати, чтобы этот взгляд мне понравился. Потому что упущение и разгильдяйство – это одно, а поиски песка помягче – совсем другое. И когда на кресте не рыхлый очкарик Якен, а Рэйчел… а у меня-то самого хватит здравого смысла не искать песка помягче? Или, может быть, хотя бы у Уилсона его хватит, а я, если получится,  правильно выберу, кому доверить выбор?
- Есть хочешь? – спросил между тем Уилсон, а я не сразу понял, о чём он.
- Что?
- В кафетерий тебя зову. За мой счёт, разумеется. Идёшь?
- Брось, – сказал я, словно вернул себя голос в детской игре по команде «отомри». -  Рэйчел - разумная женщина, она не стала бы впадать в эту... как ты её назвал? - прелесть.
- Даже после того, как мы сначала убедим её сделать аборт, а потом превентивно удалим матку? Думаешь, она и тогда будет злиться на рак, а не на нас?
- А какое вообще имеет значение, на кого она будет злиться? – тут злиться я уже сам начал.
- Имеет значение, - сказал он, возвращаясь к ходьбе – в сторону кафетерия, между прочим, хотя я пока на это ничего и не ответил. - Потому что если это то, что я думаю, нам понадобится долгое сотрудничество, а с человеком, лишившим тебя не только ребёнка, но и вообще надежды на детей в будущем, сотрудничать не станешь. Поэтому для меня и важно сейчас донести до неё то, что ребёнка её лишать собираюсь не я, а её заболевание.
- В интересах дела... или в интересах собственной спокойной совести? Тебе самому не хочется терять её расположение, а глядя на Рэя, ты отчётливо представил себе как это будет. Так ты тогда разберись: тебе важно с её раком справиться или попасть в её альбом «лучшие люди в моём окружении»?
- А тебе?
Да что же это такое! Мы же просто идём по коридору, а он меня буцкает и буцкает, как на ринге. Впору начать стучать по ковру, чтобы рефери оттащил агрессивного Уилсона подальше.
Тут он снова остановился, развернулся ко мне лицом и улыбнулся так, как хороший психиатр улыбается делающему скромные успехи мальчику- дебилу:
- Хаус… у меня нет необходимости что-либо представлять. Я это знаю. Досконально знаю. Я помню всё, что чувствовал - всё, до миллиметра. К тебе, к собственной матери, вообще к людям, которым не надо прямо сейчас умирать от рака. И для Рэйчел я ничего подобного не хочу. Не потому, что боюсь потерять её расположение, хотя этого, конечно, тоже не хотелось бы. Но, в основном, потому, что эти чувства делают такие дырки в душе, что черви в яблоке обзавидуются.
- Ну, конечно... А твоя проповедь куда как поможет! - не без сарказма хмыкнул я.
- Во всяком случае, я попытался, - пожал плечами он и снова зашагал по коридору, первым отчётливым стуком трости как бы поставив точку.
Ну, и я догнал, конечно. Поесть не мешало бы – тем более, за его счёт.