Глава четвертая. Реактивная фаза

Обратный путь пассажиры Ми-26 проделали в гробовом молчании. Рев турбин казался шепотом по сравнению с тем вакуумом, который повис в десантном отсеке. Три свинцовых контейнера стояли на ложементах, опутанные шлангами экстренной подачи тепла. От них больше не веяло могильным холодом — теперь они сочились болезненным, влажным жаром реанимации.

Я сидел прямо на металлическом полу, привалившись спиной к борту. Пальцы правой руки намертво свело судорогой вокруг рукояти «Глетчера». Я разжал их только тогда, когда шасси вертолета коснулись бетона хабаровского аэродрома. Оружие упало на рифленый пол с тяжелым стуком. Капитан Мезенцев посмотрел на меня, кивнул своим людям из госбезопасности, и те, молча, подхватили контейнеры. Меня оставили одного. Вышедший из употребления инструмент обычно списывают за борт.

В Москву я летел гражданским рейсом, затерявшись среди инженеров-нефтяников. В иллюминаторе плыла ночь. Левое ухо, мой вечный инвалидный колокольчик, внезапно прозвенел чисто и ясно. Впервые за год я услышал ровный гул двигателей Ту-154 без искажений. Слух вернулся так же внезапно, как и пропал. Но тишина внутри головы от этого стала только громче.

Институт медико-биологических проблем встретил меня запахом озона, кварца и специфическим больничным духом, который нельзя спутать ни с чем. Корпус номер четыре находился за тройным периметром охраны в Протвино.

Полковник Штерн ждал меня в смотровой. Он выглядел еще хуже, чем в тайге — постаревший лет на десять.
— Садись, майор, — он указал на табурет. — Ты сейчас объект наблюдения, а не свидетель. Сдай форму. Тебя переоденут в халат.
— Что с капитаном? Тем, которого я… заморозил?
— Жив. Отделение комбустиологии. Третья степень глубокого поражения тканей. Мы греем его плазмой уже вторые сутки. Кожа слезает чулком. Но сепсиса нет. Ваша инопланетная пакость оказалась стерильной. Повезло дураку.

Штерн протянул мне стакан с мутноватой жидкостью.
— Пей. Это глюкоза и успокоительное. У тебя полное истощение надпочечников. Адреналин кончился еще над сопкой, но тело продолжало работать на чистом упрямстве. Теперь будет откат.

Я выпил. Горький вкус лекарства обжег горло.
— Где Сомов?
Лицо полковника закаменело. Он подошел к тяжелой стальной двери, ведущей в основной блок лаборатории, и приложил ладонь к сканеру сетчатки.
— Иди за мной. Только тихо. Не дыши глубоко. Там низкое давление.

За дверью был минус. Холод ударил в лицо, мгновенно покрыв инеем усы. Огромный герметичный бокс напоминал внутренность термоса. Стены обиты матовой нержавейкой. В центре зала, подвешенное на силовых растяжках, висело нечто, похожее на скульптуру из мутного стекла.
«Он».
Лейтенант Сомов.

Его форма была срезана лазером. Тело не было синим или бледным. Оно было прозрачным. Глубокая гипотермия IV степени перевела всю жидкость организма в стекловидное состояние. Внутри него медленно, очень медленно кружились микроскопические серебристые снежинки.
— Индиго, — прошептал Штерн, включая ультрафиолетовую подсветку.
Тело лейтенанта вспыхнуло изнутри мертвенным фиолетовым светом. Узоры светящихся вен повторяли созвездия на карте звездного неба.
— Мы не можем начать согревание, — продолжил полковник, выдыхая облачко пара. — Как только температура поднимется выше тридцати градусов ниже нуля, кристаллическая решетка воды начнет разрушаться. Но вместе с ней разрушится и структура ДНК. Он рассыплется в пыль. Тот самый серебристый песок, который ты видел в сентябре. Процесс необратим. Протокол «Ковчег» превратился в фарс.

— Зачем вы держите его здесь? Почему не в земле?
— Потому что Москва требует результат, — голос Штерна стал жестким, злым. — Генеральный штаб хочет знать принцип действия оружия. Они думают, если мы поймем, как работает эта синева, мы сможем сделать такую же боеголовку. Они стоят там, — он ткнул пальцем вверх, в потолок бункера, — со счетчиками Гейгера и ждут, пока природа сама решит проблему. Ждут начала некроза, чтобы посмотреть границы омертвения тканей при контакте с чужеродной биомассой. Им нужен труп для вскрытия, Зимин. Идеальный, законсервированный военный образец.

Я смотрел сквозь стекло на лицо лейтенанта. На нем застыло выражение крайнего удивления. Будто он до последнего мига не верил, что воздух может стать твердым.
— А пришельцы? — спросил я. — Та махина над тайгой. Они просто улетели после обмена?
— Нет, — Штерн выключил подсветку, и во тьме остались только наши лица и светящаяся фигура солдата. — Они перешли на другую орбиту. Геостационарную. Прямо над нами. Спутники фоторазведки ослепли час назад. Вся связь КВ-диапазона забита их пульсирующим сигналом. Они не требуют вернуть тела. Они транслируют одну и ту же математическую последовательность. Простую дробь. Один к трем.
— Соотношение живых к мертвым?
— Или вес груза к весу корабля. Кто знает. Сейчас аналитики ГРУ ломают голову над матрицами, пытаясь найти в этом угрозу национальной безопасности.

Полковник достал из кармана халата плоскую фляжку с коньяком, глотнул и поморщился.
— Знаешь, почему генерал Волков выбрал именно тебя для протокола? Из-за твоего слуха. Вернее, из-за его отсутствия. Когда началась стрельба в сентябре, твои барабанные перепонки были уже повреждены первой волной их телепатии. Ты оглох раньше, чем твой мозг расплавился от боли. Ты единственный сохранил способность отдавать приказы, когда остальные офицеры катались по земле, выдавливая себе глаза. Ты функциональный дефект системы, майор. Полезный брак.

Я подошел вплотную к стеклу. Прижался лбом к ледяному металлу. Коньяк теплом растекался по желудку, но не мог прогнать холод, идущий от стен бокса.
— Открой шлюз, — сказал я,  не поворачиваясь к собеседнику.
— Что?
— Открой технический шлюз сбоку. Там, где вводятся кабели питания. Мне нужно войти внутрь.
— Исключено. Нарушение стерильности. Резкий температурный градиент убьет его быстрее, чем излучение. Да и тебя тоже зацепит, ты же стоял в метре от эпицентра…
— Открывай, Илья Маркович, — перебил я его. — Иначе я открою главный люк. Посмотрим, сколько протянет ваш идеальный военный образец, когда давление в камере сравняется с атмосферным. Начнется сублимация.

Штерн долго смотрел на меня. В его глазах боролись врач, чекист и просто уставший старый человек. Наконец он тяжело вздохнул, подошел к пульту управления и набрал код.
С тихим шипением тяжелая бронеплита отъехала в сторону. В лицо ударил сухой мороз испарителя жидкого азота.

Я начал расстегивать пуговицы своего гражданского плаща.
— Что ты делаешь? — выдохнул Штерн.
— То, чего не умеет ваша наука, — ответил я, оставаясь в одной рубашке. — Передача тепла контактным способом. Мой предел выживания — около пятнадцати минут при такой температуре. Его — бесконечность. Если я лягу рядом, прижмусь телом к телу, моя термодинамика замедлит фазовый переход в его тканях. Мое живое тепло против их мертвой геометрии. Рискнем, полковник. Терять нам все равно нечего, кроме очередного секретного приказа ЦК.

Не дожидаясь ответа, я шагнул в облако белого пара. Дверь за моей спиной закрылась, отрезая путь к отступлению. Мир сузился до размеров стеклянного гроба. Подошвы ботинок примерзли к фальшполу. Я сделал последний шаг, лег на жесткий металлический стол, установленный параллельно висящему телу, и вытянул руки, накрыв окаменевшую грудь лейтенанта Сомова своими ладонями.

Мороз впился в кожу тысячами раскаленных иголок. Боль была запредельной, очищающей. Она вымывала из памяти запах таежной гнили, тяжелый гул «Глетчера» и черные маски пришельцев. Осталось только ощущение абсолютного нуля и слабая, едва заметная пульсация чужой жизни под моими пальцами.

Где-то далеко наверху, за километрами железобетона, зависшая над планетой тарелка продолжала свой беззвучный математический отсчет: один-три, один-три…