Любовь и ненависть

    Забросило нас с дружком Вовкой, шахтёров из Донбасса, под Бердянск. Отмантулили мы с ним целый год в шахте и решили в свой законный отпуск поплескаться в тёплом море, заодно погостить у товарища. И ещё решил я догулять свои последние холостые деньки с дружками. Оленьку мою уже и телегой не объедешь – пообещал жениться. Да и самому холостяцкая жизнь поднадоела.
Но, увы, мы располагаем, а судьба с нами по-своему распоряжается. Какой уж там отдых, попали в самое пекло. Застряли, надолго мы здесь у тёплого моря: жестокую войну начала эта «ридна нэнька» Украина выступила против нас, шахтёров. Наш местный товарищ, на поверку оказался жидким, быстро слинял к какой-то родне на киселе, будто он нас и не знал. Хорошо хоть соседям сказал, что мы его дальние родственники. Да ещё были местные, с которыми пару бутылочек винца мы уже раздавили и вроде задружбанили. Лишнего ничего не говорили. Ну, а в общем, бердянское население постепенно зверело и пыхтело ненавистью к Донбассу. Много страшных басен про нас им порассказали. Одно ясно, нужно было срочно выбираться отсюда домой, а как это сделать? Думали-рядили: как же вырваться побыстрее «из гостей». А дороги уже были забиты военной вражеской техникой. Да и на дорогах шли проверки. Лютовали бандеровцы. Обложили со всех сторон. Товарищ, сбежавший от нас, был рыбаком, и те с кем винцо давили, работали в рыбацкой артели. Примкнули пока к ним. И всё было вроде с виду ладком. Хотя, я ворчал, что это была дурацкая затея.
Но Вовка не унывал, подбадривал:
– Ничего, прорвёмся! Ты только не отчаивайся. Рано волосы рвать на голове. Надо оглядеться и чтоб уши на макуше, всё прослышать, прознать и вперёд с песнями. Не парься!
А обстановка накалялась.
Надо было как-то выбираться. Вся наша легенда про бердянского родственника товарища – это шито-крыто до поры до времени. Запахло уже в воздухе жареным. Озверение против Донбасса дошло до стадии бешенства. Дружба народов испарилась, и люди разделились на два лагеря, где есть русскоговорящие сепары и избранные «укры». Украина вдруг превратилась в Мордор – чёрную со свастикой страну. Чужаки мы тут теперь.
И вот как-то один из не скурвившихся собутыльников предупредил нас:
– Бегите ребята. Несдобровать вам. Бандеровцы и среди нас завелись, как блохи.
Но было уже поздно. Не успели мы ещё толком сообразить, что делать, как за нами неожиданно приехал воронок. Мы из дому задами рванули к морю, а там нас и накрыли.
Поколотили нас здорово. Я долго отплёвывался кровянкой.
А Вовка сгоряча зачем-то начал что-то доказывать, кипишиться. Придумал какую-то несуразную легенду про нас. Всегда считал себя ловкачом, мол, он выкрутится из любой ситуации. Да это было не то время, и не та ситуация. Он только запутал всё ещё больше. Бандеровцы смотрели на него со злобой, как змеи на кролика. Вовке никогда не хватало терпения спокойно оценить обстановку. Хотя недавно сам же советовал оглядеться и лишь тогда с песнями вперёд.
Да песня получилась не та.
Рослый белобрысый бандеровец слушал, слушал и вдруг ударил его наотмашь, чтобы много не распотякивал, ведь им уже доложили, что мы тут за птицы. А Вовка, как бывало с ним, не сдержался и с матерком на него попёр. Заело его и потерял чувство страха, не понял, что всё уже по серьёзному и жестокому сценарию пошло. Налетел, сбил того с ног, рванул к камышам и тут же получил смертельную пулю в спину. Стало на душе у меня жутко и страшно, жизнь уже ничего не стоит.
Я потрясённый, вне себя заорал:
– Убей и меня!
– Ты нам ещё пригодишься! – прошипел белобрысый.
А взгляд у него ядовитый, змеиный.
Я метнулся к нему, и мне прилетело рукояткой пистолета в висок.
Устоял я, а голова ходуном, кровь стекает по щеке.
Подскочил чернявый с фашистской нашивкой на рукаве, тряхнув меня, изрыгнул:
– Говоры, кто вас суда забросил? Говоры, с какой цэлью? – и ещё огрел меня кулаком в лицо. Тут я уж упал, залился вовсе кровью. А что меня сбивать с ног, я-то далеко не Геракл.
Хмурый напарник осёк его:
– Не горячись, кацо. Где надо, всё расскажет.
А мужички-рыбачки, что, наверное, нас с Вовкой и сдали, довольно посматривали издали.
Им эти выродки приказали, тыкнув в мёртвого Вовку:
– Этого сепара не хоронить. Пусть валяется. Собака собакам пусть будет на съеденье.
Потолкли они ногами меня ещё для порядка и закинули, как куль, в воронок – на заднее сиденье.
Белобрысый убийца, вызверившись, сел рядом, а двое влезли на переднее сиденье. Один из них – тот чернявый, говорящий с кавказским акцентом, открывая дверцу, гортанно произнося слова, пригрозил:
– Ватнык, а тэбя мы ещё попытаем. С прыстрастием! Всё расскажешь и про сэбя, и про мать родную.
Он-то как раз и сел за руль. А другой, – хмурый, с лицом серым и непроницаемым, усаживаясь, скомандовал:
– Двигай!
Машина тронулась. Очухавшись немного, я метнул свой гневный, затравленный взгляд на белобрысого.
Тот, встретившись с моими глазами, зло процедил:
– Чего пялишься, жить надоело? Ватник грёбаный. Слушайте, – обратился он вдруг к своим, – давайте, сейчас вывезем его подальше и пустим в расход. Чего с ним чикаться. Скажем, что при попытке к бегству приложили. Не нравится он мне.
– Нравится, не нравится, где надо разберутся с этим ватником, – жёстко обронил хмурый.
– Какой я ватник? Я рыбак, – пробубнил я.
Белобрысый вылупился на меня:
– Юлишь, гад! Помирать не хочется? Кого ты за дурней держишь? Один рыбак уже отрыбачил.
– А мы проверим, откуда он, – процедил хмурый. – Может, чего и узнаем. Не зря же нас на них навели. Мир не без добрых людей. Давай, кацо, газуй. Скоро он свой язык развяжет. И схроны покажет.
Я, шмыгнул носом, пытаясь остановить кровь, всё ещё сочившуюся, и подумал: «Дела мои плохи», – и зло сплюнул бы с досады, кровянкой кому-нибудь из них в рыло, да ничего уже не исправишь. Сказал же этот гад: «Добрые люди» … Сколько же таких «добрых» с гнилой душонкой развелось. Быстро они проявились».
Белобрысый небрежно бросил мне какую-то вонючую тряпицу:
– Оботри кровь, а то всю машину запачкаешь, – и спросил у хмурого: – Может, руки ему связать?
– Решай сам, амбал. Тебе виднее.
– А с этим хлюпиком и так справлюсь.
Я не спеша вытер юшку с носа и запрокинул голову. Хоть красивым помру, не в крови. Постарался успокоиться, но не получалось.
Мысли зашкрябали:
– А так ли я им нужен? Сейчас всё может случиться в один миг, отъедут подальше и хлопнут за просто так, как Вовку. Хотя если не здесь, то в другом месте хлопнут. Ещё и пытать будут. Знаешь, ты что-то, не знаешь, что от этого – им плевать. Кокнут и всё.
Заухало сердце, как отбойный молоток в забое:
– Смертник!
И руки, гляжу, у меня задрожали. Вот и всё геройство.
Машина подпрыгивала на неровной дороге, которая тянулась вдоль обрывистого берега Азовского моря.
Мысли неожиданно лихорадочно загудели:
«Выскочить бы и рвануть с обрыва. Может, и смылся бы. Но куда потом? А если в Краматорск? Там живут Перцевы. Наши отцы дружили, не одну рюмочку вместе пропустили. Да и с сыном Перцевых Олегом я ладил, хотя он был младше меня. Только давно я его не видел, с тех пор как они переехали в Краматорск. Но кто они сейчас? Люди быстро перелицовываются в такую злую годину. И там, может, и сдадут меня, куда надо? Что же делать? Неужели это конец?»
И снова мысль засвербела:
 «И кто даст гарантию, что эти меня, куда надо довезут, а не прикончат по дороге?»
Белобрысый верзила всё ещё злобно зыркал на меня, небрежно поигрывая пистолетом, из которого он так запросто укокошил Вовку. Меня такая пробила безысходность, хоть вой: «А что я матери Вовки скажу?»
И вдруг до меня дошло – я же сам обречён на смерть. Увижу ли я его мать? Я и свою не увижу.
А белобрысый, видно, решил поиграть и, приставив к моему лбу пистолет, прошипел:
– Может, сразу скажешь – кто ты? – Крутанул лошадиной башкой. – Сколько таких уродов я перебил, а вы всё плодитесь и плодитесь! Живучие, – и он больно надавил дулом на разбитый висок. – Как ты мне надоел. Парни, может, пора его кончать? Противно с ним рядом сидеть. Достал он меня одним своим поганым видом.
Но те хмуро молчали, словно воды в рот набрали.
Я, холодея, прошептал:
– Стреляй! – И умолк, закрыв глаза.
–Так-то лучше, спрячь свои зеньки. Кишка тонка. Ладно, прикончить тебя всегда успеем, – и отвёл в сторону оружие.
Я теперь осознал, что конец неизбежен — что здесь, что там, куда меня везут. Молча уставился в окно и стал как-то отрешённо ждать своей участи. И чего я мечусь? Вот так, оказывается, подрывается воля изнутри под прессом жестокой и безвыходной неизбежности. Тупиковая ситуация. Какая тут выдержка? Не каждый же день попадаешь в такой переплёт. С чего-то завертелись в голове слова отца, сказанные вроде бы в шутку: «Не падай духом – падай брюхом». И сразу мелькнула мысль: «А так ли всё безвыходно?» Тут вспомнились, как наш историк в школе повторял слова Толстого: «Русские могут ли пасть духом перед неудачей… Никогда!» И правда, русский дух ничем не перешибёшь! Так что же я расклеился?
И Вовка передо мной возник, как живой:
– Ничего, прорвёмся. Ты только не парься!
И руки перестали дрожать, а мысль лихорадочно заработала, застучала в висках опять отбойным молотком, ища спасительный выход, но пока ничего не приходило в голову.
А дорога всё длилась, тянулась, как дурной сон. Зловещая тишина повисла в машине, и надрывный гул мотора противно выедал душу. Что только за это короткое время я не передумал. Перед глазами мелькнули; и дом родной, и невеста Оля-Оленька. Чуть ли не всю жизнь перебрал. Хотя и перебирать-то ещё было нечего. А синеглазая Оленька, наверное, печалясь обо мне, выплакала всю свою синь. Пожениться ведь собирались. Который раз обещал!
А она острая на язык, сразу меня на чистую воду выводила:
– Обещать – не значит жениться. Смотри, останешься с носом, – я невольно потёр разбитый нос. И опять её голос прозвучал в голове:
– Со школы меня мучаешь. Вон уже скоро седина пробьётся, а всё выбираешь. С Вовкой, на море едешь, а меня не берёшь? А Старов ко мне клинья подбивает.
Ох, этот Старик, опять поперёк дороги становится. Уже не раз с ним на этой почве сталкивался. Ну, погоди, верчусь, разберёмся. И какая седина, какие мои годы? Вот загнула! Скажет, ещё! У меня школа ещё за плечами маячит. Это у Старова уже в волосах паутинки забелели. Не зря его Стариком прозвали. Вот вернусь и разберусь с ним. 
Тут машину качнуло на ухабе, сразу пришёл в себя. Куда я вернусь? Амбал зорко следит за мной, для чего-то я им нужен. А то бы, наверное, уже пулю в лоб мне пустил. Опять невесёлые мысли застучали в башке, сердце заныло снова о моей Оленьке. Не увидит она меня. Шутила про мою седину, а она, кажется, точно пробьётся раньше времени. Вот что было бы, если б её взял?
Когда уезжал, взглянул на неё надутую и пошутил:
– Дедушка осердился, за бабушку вцепился, – ещё и ухмыльнулся: – На обиженных воду возят. Ты жди, и всё сбудется, раз обещал. А Старику передай: если начнёт приставать, приеду, ноги выдерну. Пусть не подкатывает.  Как приеду, сразу свадьбу закатим. Дыхну вот напоследок воздухом свободы.
Дыхнул! И что я такой самоуверенный был? А теперь что?
А какие они сладкие записочки писали друг другу в школе. Школьная любовь, оказывается, не ржавеет. Я же твёрдо решил: всё, стану на прикол возле Оленьки! И тут жизнь дала сбой. Вот последний разок и погулял холостым, что теперь везут на убой. Не зря говорят: не делай ничего наперекор судьбе.
Как же хочется ещё разок увидеть свою Олю!
И занудило внутри так, что даже слеза прошибла – не увижу её больше на этом свете, разве что с небес.
А тут краем глаза глянул, а у белобрысого амбала моментами глаза слипаются. Укачало подонка! А в руках пистолет, вот-вот свалится.
Меня словно током ударило! Сам не ожидал от себя такой прыти, резко крутанул его руку, и пистолет оказался у меня. Сработала армейская выучка. Не успев всего осознать, с ходу, выстрелил в этого майданутого и тут же ловко, как в кино, укокошил двоих и в кабине. Вначале хмурого, чтоб не успел воспользоваться оружием, а потом кацо-водилу. Машина вильнула и остановилась у самого обрыва над морем, даже переднее колесо зависло над ним.
Вылез я, пошатываясь от потрясения, сам ведь от себя такого не ожидал; постоял оторопело. А колесо бешено крутится, и голова кружится. Руки опять задрожали, коленки стали подгибаться. Затошнило. Но, придя в себя, торопливо, будто меня вот-вот нагонят, напрягая последние силы, столкнул машину с обрыва.
– Куда же мне теперь? – растерянно застыл на мгновенье и вдруг вспомнил своё недавнее решение: – В Краматорск. К Ваське Перцеву. Пересижу, а там меня, может, как-то переправят через Донец к своим, на шахту «Красный маяк» – если она ещё наша.
Двинулся в путь, пистолет карман оттягивает. Сам начеку. На войне, как на войне – будь готов ко всему. И страх притупился.
Добирался до своей цели упорно, с шахтёрской настырностью. Сначала шёл бодренько пёхом по балкам, буеракам, но со временем ослабел. Всё чаще уже присаживался, скрываясь, конечно, подальше от глаз, а жрать хотелось. Голод терзал меня, и даже всякая съедобная зелень уже не лезла в рот. Кишки траурный марш заиграли.
Хорошо, что на просёлке подвернулась попутная бричка, и уже не опасаясь, будь, что будет, влез в неё. Хозяин хохляцкого вида подозрительно покосился:
– Чим платыть будэшь добрый человиче?
Ещё один добряк нашёлся. Я постучал по карману, где явственно проглядывал силуэт пистолета, и возница больше не приставал. Жизнь всем дорога, и куркулям тоже. Ещё и жратуху с него вытряс – кусок сала с хлебом.
Теперь он меня, этот хохол, точно сдаст. И я, спрыгнув с брички, запетлял ещё пуще.
Тяжело дались мне последние километры. Минуты отчаяния посещали. Но в памяти всплывала Ольга, и я шёл, будто навстречу ей. Вспомнил, как мы ездили в Пятигорск, искали место дуэли Лермонтова. Оля с виду простая, а на самом деле у неё лирическая душа. И вспомнились строки Лермонтова, которые она мне прочитала, а я кружил её и выкрикивал, как заклинание.

Не верь хвалам и увереньям,
Но верь, о, верь моей любви!

Старик таких строк ей не прокричит, – ухмылялся я даже в этих опасных условиях.
А ноги уже отяжелели, не слушались, и впору было петь для Оли:

От любви моей до любви твоей
Было столько вёрст, было столько дней...

И всё же я добрался до Краматорска. Теперь найти бы переулок Кривошейный. Помню этот адрес по письмам к отцу. Точнее, запомнил улицу.
Долго тайком бродяжничал, прячась от военных, пока не нашёл этот переулок. Старушка указала мне, где живут Перцевы.
Ещё и спросила:
– Родственник будете им?
– Да, родственничек, – подтвердил я.
Она вслед мне:
– Опоздали. Долго добирались, видать.
Я и не понял, к чему опоздал. Позвонил в дверь. Открыла измождённая и уставшая женщина в чёрной косынке. Но я сразу узнал тётю Машу. А её глаза округлились – такой заросший и страшный был. Оттого, видимо, уличная старуха и сказала мне про долгую дорогу.
Осипшим голосом спросил:
– Тёть Маш, не узнаёте меня? Мне бы дялю Василия увидеть.
– А вы кто? – недоверчиво оглядела она меня.
– Болдыревых не помните? Я Колька с шахты «Красный маяк».
В дверях появился парень помоложе меня, в военной форме. У меня душа в пятки – вот и попался.
Но он поторопил:
– Коля, нечего в дверях стоять. Мама пусть заходит быстрее.
Я понял, это же Олег. Как возмужал! Быстро вошёл в комнату. На столе в чёрной рамке стоял портрет его отца Василия.
Увидев мой оторопевший взгляд, Олег вздохнул и скорбно проговорил:
– Нет больше отца, не пережил такого унижения,
– Соболезную. Для моего батьки – это будет удар. Они уважали друг друга.
Тётя Маша печально проговорила:
– Василий был очень зол, когда эти западэнцы пришли и начали наводить свой порядок. Я б эту бандеровщину, говорил, голыми руками душил бы. С трудом удерживала его, чтоб не натворил глупостей. Но не уберегла, сердечный приступ свалил его. 
Олег внимательно посмотрел на меня:
– Откуда ты? Рассказывай.
Я замялся, говорит вроде правильные речи, но стоит ли доверять этому парню в форме ВСУ? Может, получиться, от чего бежал, к тому, может, и прибежал. Но куда мне деваться?
И я всё же вкратце поведал ему свою эпопею. Доверился его глазам: уж больно похожи на отцовы, а тот никогда не кривил душой.
– Плохи дела! На тебя, наверно, уже подали в розыск. Возможно, твой портрет есть у СБУ и у всех заинтересованных лиц, – и ещё раз повторил: – Плохи дела!
Тётя Маша посмотрела на мою заросшую голову, щетинистую бородку и покачала головой:
– Зарос, как дикобраз. Нужно привести себя в порядок. Олег, где наш бритвенный прибор.
Но тот прищурился и внимательно посмотрел на меня:
– Подожди, мама. Это хорошо, что как дикобраз. Ещё надо бы постричь налысо. Тогда будет полная маскировка.
Не теряя времени, он приготовил мыльную пену, бритву и выбрил мне голову. Но она не стала гладкой, как яичко. Неровная, с буграми. В детстве бабка пророчила: «Вумный будешь, мысля буграми так и прут из башки».
Олег стриг и печально говорил:
– Седины много Коля у тебя появилось. Не сладко тебе пришлось.
Почикрыжил он ещё мою бороду ножницами.
Я вздохнул: «Что же за эти дни я если не постарел, то повзрослел лет на десять».
Взглянул я на себя в зеркало с тоской. Встретил бы меня на улице отец, не узнал бы. На лице среди зарослей щетины блестели воспалённые, красные от недосыпа глаза. Они-то ещё и напоминали, что это всё же я.
– Жди и никуда из дому, – твёрдо сказал Олег и ушёл.
Вечером он появился мрачный и напряжённый.
– Уже ищут. Так что правильный конспиративный облик мы придали тебе. Собирайся.
А мне-то и собирать нечего. В чём есть, в том есть. Я только выложил пистолет на стол.
– Такую улику с собой носил. Ещё в рубашке родился. Мама, в дворовый туалет его брось, только осторожно. Чем меньше глаз, тем лучше, – и скомандовал: – Переодевайся.
Я напялил на себя ВСУшную форму. Так она сдавила меня, что стало противно. Мы вышли во двор.
У дома стоял военный грязноватого цвета «газончик».
Олег сел за руль,
 Я, с чего-то забеспокоившись, с трудом выдавил из себя:
– Куда едем?
– Думаешь, я продажная шкура и мне нужны серебряники за твою голову? Друзья моего отца – мои друзья. Да и детство наше вместе прошло. Помнишь, как играя в войну, наказывали предателей? Никто не хотел быть им даже в игре. Едем к Донцу, там переправим тебя на ту сторону. Дорога неблизкая.
Значит, шахта пока за нами! У меня сердце от радости подпрыгнуло, а Олег предупредил: – Легенда будет такая: ты молчун. Тебя контузило взрывной волной в бою. Поэтому на этой стороне только мычать. А на той стороне у тебя мать при смерти. И держаться спокойно, без нервов. Дальше по ходу сам обмозгую.
Я согласно кивнул – мычать так мычать.
В сумерках мы добрались до какой-то развилки, поросшей мелким кустарником и редкими деревьями. Недалеко начинались камыши – видимо, река была недалеко за ними. Съехав с дороги, машину оставили под деревом, чтоб её было меньше заметно. Олег уверенно направился к блокпосту, замаскированному, видимо, у края зарослей. А я как можно спокойней потащился за ним. Сумрак уже окутал камыши, и они зловеще шевелились, и ветер в них будто что-то недоброе нашёптывал. У меня всё похолодело внутри, но я собрал в кулак всю свою волю. Нужно выдержать и не забыть уговор. Не дай бог невольно слово пророню.
Олег подошёл к дежурившим на блокпосте. Они коротко переговорили. Он передал им какой-то пакет.
Подозвали меня и, посветив фонариком в лицо, внимательно осмотрев, спросили, как меня зовут.
Я что-то промычал в ответ. Хмыкнули: «Ну и безобразина!» – порылись в своих гаджетах и махнули рукой, мол, проваливай. Но прежде, что-то шепнули Олегу на ухо.
Мы нырнули в камыши. Еле заметная тропа, петляя, вела, куда-то в неизвестность. Меня трясло, ещё было неясно, чем закончится этот наш поход. Вдруг мы резко остановились. Олег, кашлянув, произнёс два каких-то слова по-хохляцки – видимо, пароль. Тотчас послышался шум приминаемых камышей. Вышли двое, пошептались с Олегом, оглядели меня, указали путь и снова скрылись.
И снова камыши. Шуршание ветра будто стало тише, или это на моей душе что-то отлегло, успокоилось, и я начал понимать, что вот-вот буду у своих.
Опять остановились. Олег тихо свистнул. В ответ такой же короткий, но двойной свист. Вышли трое.
Они отошли в сторонку с Олегом, о чём-то переговорили.
Потом самый высокий из троих подошёл ко мне:
– Старова, узнаёшь?
В сумраке лица толком не видать, но голос знакомый.
– Это ты, Старик! Тот, с кем из-за Ольги дрались? Как же не узнать. Ноги тебе обещал выдернуть.
Он легонько хлопнул меня по плечу:
– Нашёл время ноги выдирать. А ты, Колька, везунчик. Как ты говорил: «Кто тут весёлый и смелый» Сам оказался таким. Из такой передряги вырвался. И как бы я тебя встретил, если б без ног был? Ольгу ты, считай, у меня отбил. Но я ещё за неё поборюсь. А в остальном, надеюсь, всё между нами нормалёк.
– Конечно, нормально, – ответил я, – Не обращай внимания на мои слова. Я весь на нервах, – сказал и только тут почувствовал близость родного дома. Защемило моё сердце от тоски по Оле, по родителям, а ведь мог бы и не дойти.
Старов предупредил:
– Идти нога в ногу. Шаг в сторону – и каюк. Мины здесь, – добавил ещё: – Оклемаешься, давай прибивайся к нашему полку. Здесь каждый человек на счету. Скоро перейдём в наступление. – И тихо проговорил: – Везунчик, а Оле от меня привет!
– Везунчик, – с горечью повторил я и выпалил: – Как мне смотреть родителям Середы в глаза? Вовки больше уже нет.
– Как нет?
– Убили гады! Вот так, Старик. Раз – и нет! Сдули, как соринку со своего пути, сволочи.
И Старов, насупившись, сурово и коротко сказал:
– Отомстим! – и тихо скомандовал: – За мной!
Прощаясь, я крепко пожал руку Олегу. Заглянуть бы в глаза ему с благодарностью, да темень вокруг. Беспокоило только, как он теперь будет выбираться?
В засаде остался один из парней Старова.
Шёл я вслед за Стариком. Замыкал нашу цепочку худенький, жилистый паренёк с автоматом. Растворяясь в темноте, оставляли Олега и того парня, что в засаде, наедине с фашистской мерзостью. Теперь и моё место точно здесь – в передних рядах. А кто же, кроме нас, донбассовцев, защитит свою родину!
Я понимал, что война только начиналась, и до мира ещё было очень далеко.
Вдруг позади, раздались выстрелы и треск ломающегося камыша.
Старов приказал жилистому парню:
– Быстро в лодку и отчаливайте. Меня не ждите, – и бросился назад.
Парень, чуть ли не простонал вслед:
– Может, и я с вами? – так, видно, ему хотелось принять участие в бою.
– Твоя задача – спасти товарища, а мы выпутаемся. Не в первый раз, – и напоследок послышалось: – В километре отсюда ещё припрятана лодка.
Мы с парнем, вероятно, ещё не обстрелянным, отплыли, а на берегу уже зачастили выстрелы. Вода холодно и тускло поблёскивала под звёздным небом, вызывая тревогу на душе. Как они там, выстоят?
Наутро появился раненый Старов. Олега с ним не было.
– Старик, а где же Олег? – спросил я с тревогой.
– Ранен, в госпитале.
Я невольно воскликнул:
– А как же его мать? Тётя Маша.
– О ней уже побеспокоились, – успокоил он.
На вопрос мой о парне, прикрывавшем наш отход, Старов снял кепку…
Начиналась моя новая жизнь. Жизнь, наполненная местью за моего друга Вовку, за того погибшего парня, прикрывавшего нас, за сотни безвинно убитых.
Теперь все новороссы – враги для Киева. Для его нацистского режима. Не жить нам вместе с фашистской сволочью.
Хотим мы жить по-человечески на своей земле и говорить на русском языке. Мы же передний край России!
Здесь наши отеческие могилы взывают к нам о защите родной земли.
А Родина – она в сердце. Её не вырвать никакому врагу из груди.
Ни пяди политой кровью земли вражине!

***

У меня со Старовым, то есть Стариком, как его прозвали парни, давняя и непростая история.  Сначала мы не поладили. Всё из-за Ольги. Об этом стоит рассказать подробнее.
С Ольгой меня познакомил Вовка ещё в школе. Он шустрый был на знакомства с девчатами. Очень жаль, что Вовки больше нет, пусть земля ему будет пухом. Его смерть ещё ждёт отмщения. Но вернёмся к моей истории.
Вот, скажите, кто может предугадать, как сложатся отношения между людьми, если они схватились в драке? Особенно если это молодые да горячие. Воистину в жизни многое зависит от случая.
А было дело так.
У Оли неожиданно появился новый ухажёр. Респектабельный, в бейсболке и на шикарной машине. Вениамином величали. А про меня что говорить: худой, долговязый, из подвижного состава только велосипед, и зовут меня Колькой. Этих Колек как котов нерезаных на каждом углу. А тут не абы что – Вениамин. А между нами – худенькая, стройная, словно старшеклассница, глазастая Оленька. В её мозгу, наверное, переворот, какой тут выбор? Не успел я разобраться с ним, как нарисовались шумные парни из района, где жила Оля.
Намерения парней были понятны: начистить морду чужим пришельцам, посмевшим посягнуть на девушку из их района. Всё просто на этой моментами весёлой земле. Но это не американский боевик, где крутой ковбой раскидывает всех своих соперников. Тот, кто был Вениамином в бейсболке, шнырь в машину и был таков.
Озадачились от этого парни. Только и посвистели ему вслед.
Ольга знала всех и сразу навалилась на них: 
– Чего надо? Старов, чего ты ко мне прицепился? Мы же с тобой обо всём переговорили и вроде поладили на дружбе.
Но тот уже пристально смотрел на меня:
– Откуда взялся такой жених?
– А ты откуда? – я ему в ответ.
– Старик, надо проучить этого хлюпика. Дерзит, – подал голос невысокий парень в модной кепочке. – Он что-то не понимает. 
Я тут возмутился:
— А у кого-то, похоже, не хватает мозгов. Могу вставить. И отвяжитесь от нас. Мы вас не трогаем, а вы нас.
На меня посмотрели с пренебрежением, но зацепились за возможность покуражиться.
– Оскорбляешь. Мозги у нас на месте. А вот зачем ты лезешь куда не просят, раз такой умный? Старик, он явно наглеет, – хихикнули парни и начали толкать меня.
Ольга встала между нами:
– Это тоже мой район. Я с кем хочу, с тем и гуляю. Тем более я знаю Кольку со школы.
Старик криво усмехнулся:
– Гуляй, мы тебе не запрещаем. А с ним нельзя. Я тоже знаю тебя со школы, ещё малявкой. Так что мне с ним дружить? Я обхохочусь.
Я отодвинул в сторонку Ольгу и вызвался:
– Раз самый весёлый и смелый, давай сразимся! Я Олю в обиду не дам!
Откуда взялось это разухабистое настроение, и сам не знаю. Может, опасность подстегнула, и я почувствовал себя смелым и озорным.
Старик ухмыльнулся, глядя на возбуждённого меня, и закатал рукава рубашки:
– И я Олю в обиду не дам! Ну раз не жалеешь себя, тогда держись.
И бились мы с ним яростно. Расквасили друг другу носы, но никто не мог победить. Старик думал, что легко справится со мной худым, а не вышло, и у него с досады вырвалось:
– Увёртливый гад!
Я оценил его бойцовские качества. Ухо с ним надо держать востро.
Всё могло бы закончиться быстрее, но Ольгу ведь попробуй остановить. Она вертелась между нами, рискуя получить удар.
В конце концов Старик завопил:
– Это же невозможно! Мы же тебя прибьём! Уйди! Сгинь! Я ещё никогда так не дрался. Не драка, а посмешище.
Ольга вспылила:
– Чего завёлся? Лучше прибей меня! Я же тебе сказала, что ты не мой! – и схватила меня за руку: – Он мой!
Вот тут Старика взяло за живое:
– А чем он лучше меня?
Парни загудели:
– Ха! Да что это такое? Она же над тобой насмехается!
Но Старик осадил их:
– Тихо! Речь не о ней! Сейчас будет ясно, кто чей. А ну, подержите её, парни! – и двинулся ко мне.
Старик явно хотел доказать Ольге, что она связалась со слабаком, и посмеяться надо мной. На что он рассчитывал, не знаю, но меня в драке не так просто свалить.
Мы снова сцепились. Меня взяло зло, не дам тебе унизить меня перед Ольгой. Вспомнил свои занятия боксом и обрушил на Старика шквал ударов.
Он опешил и уже не нападал, а только отбивался.
Парни оторопели:
– Старик, да тебя же бьют! Помочь, что ли? Бей его по фарам!
Старик хрипло рявкнул: 
– Стоять! Не мешайте!
 И тут он меня достал.
Я пошатнулся, но быстро очухался и опять пустил в ход свой каскад ударов. Что ж, получай, Старик, не удастся тебе меня унизить.
Тот, парень в модной кепочке, шагнул было к нам, но Ольга, вырвавшись, выкрикнула:
– Ещё шаг, и я вцеплюсь тебе в горло. – и дыхание перехватило у неё от возмущения.
Тут Старик и опустил руки:
– Всё, я тебя понял, Ольга. Пошли, парни. Моя карта бита. Но я… – И, не договорив, ушёл.
Только тот, в кепочке, прошипел мне:
– Продолжим, но в другом месте.
 Оставшись наедине, Ольга достала свой платочек, пахнущий духами, и начала вытирать кровоподтёки с моего лица.
– Какой ты горячий. Старик так просто не отступает. Трусить – это не по нём. Я Старика понимаю, – и как-то с досадой выговорила: – И почему он втемяшил себе в голову, что я его полюблю? Меня нельзя заставить любить силой. Я уважаю его как друга. Ты не смотри, что он гоношится, на самом деле он хороший товарищ. Видишь, даже своим не дал напасть на тебя. Всё по-честному. Сначала я растерялась, но поняла, если не сделаю решительный шаг, он не поймёт меня. Подумает, что я так ему про дружбу сказала для красного словца. Станет рассчитывать на большее. Пусть лучше будет горькая правда. Боюсь, как бы продолжения не было. Но мне всё-таки показалось, вы подружитесь, – и она замолчала.
– С чего это? – удивился я, – Может, мне ещё и с тем в бейсболке подружиться? И с тем, в кепочке.
Ольга легонько хлопнула меня по шее:
– Получи. Прямо, разок с ним встретилась, – но заметила мой недоверчивый взгляд и проворчала: – Ну, два раза, так что с этого? Может, я хотела, чтобы ты приревновал. А Старик – другое дело. Он и сам понимал, что драка зряшная. Просто его заело, а куража в нём не было. Я видела, как он, бывало, отчаянно дерётся. Старик всё сразу понял про меня и тебя. Он не из дуроломов, во всём разберётся.
Я только хмыкнул:
– Ишь какой догадливый, да разборчивый.
Ольга посмотрела на меня, забавно сощурившись:
– Что, шарики за ролики заехали? Слушай, что тебе говорят умные люди. А они изрекают: остерегайся поспешных выводов. Понял, недотёпа?
И я тут я вскричал:
– Ах так? Одни грубости у тебя на языке, тогда мне всё позволительно, – схватил её в охапку и расцеловал.
Наши отношения с тех пор укрепились. Симпатия обоюдная. Какое это было чудесное время! Правда, Старик несколько раз встречал Ольгу и вёл с ней душещипательные разговоры. После этих встреч она всегда приходила грустная. Мне это не нравилось. Чувствовал, как во мне нарастает ревность. Мне необходимо было отвлечься, иначе я что-нибудь натворю и всё испорчу в наших отношениях. И её настроение мне было не по душе. Я уговорил Олю поехать в Пятигорск, чтобы немного развеяться. Тем более я узнал, что она увлекается поэзией, и там её душе будет простор. Это с виду она простая, а копни, в ней столько интересного.
Издали гора Машук зеленела да сияла под солнцем, а подошли мы к ней – заросли.
Это сейчас, говорят, там порядок, и тропинка ведёт прямо к месту дуэли. А тогда мы, пробираясь в высокой траве среди чужих могилок, искали путь. Хотя, может, всё и не так было плохо. Я же доверился Ольге, и она, следуя своему чутью, вела меня к месту дуэли. Вот мы и блуждали, но я не обижался. Она такая: сама придумает трудности, и сама их преодолеет. Зато этот путь запомнился мне надолго. А ветер быстро гнал облака по небу. Казалось, так же, как в день дуэли, они вдруг потемнеют, хлынет ливень и раздастся роковой выстрел. Мне было тягостно от мысли, что такого сильного, талантливого человека погубили мелочные люди. Возможно, это был неизбежный случай в судьбе поэта, от которого ни уйти, ни спрятаться. Я со вздохом подумал: «Кто знает, в каком месте, что нас ждёт? Но меня уж точно ожидает счастье».
Наконец мы нашли место дуэли.
Оля присела на скамейку и, замерев, долго так сидела, а потом прошептала:

Тот край казался мне знаком...
И страшно, страшно стало мне!..
Вот снова мерный в тишине
Раздался звук: и в этот раз
Я понял смысл его тотчас:
То был предвестник похорон,
Большого колокола звон.
 
Я с удивлением смотрел на неё. Она невероятно чувственный человек и каждый раз открывается мне с необычной стороны. Это ей точно дан щедрый дар судьбы. Но ведь я тоже знаком с поэзией. В школе у меня была твёрдая четвёрка по литературе. Захотелось прочитать ей что-то, чтобы она немного и мной восхитилась, и я выдал:
– Я вас любил безмолвно, безнадежно,
Оля улыбнулась:
– Приятно слышать.
Я обрадовался:
– Ты улыбнулась – о счастье. Теперь твой ответ. Что-нибудь из возвышенного.
Она усмехнулась:
– А ты романтик! – И Оля прочитала:

Зови надежду – сновиденьем,
Неправду – истиной зови,
Не верь хвалам и увереньям,
Но верь, о, верь моей любви!

– Это, что, тоже признание?
Я сорвал её со скамейки и закружил, вскрикивая: «Но верь, о, верь моей любви!» Сам Лермонтов, наверное, был бы рад нашему счастью. Он знал цену любви.
В приподнятом настроении мы выбрались сквозь заросли и прошли к Лазаревскому храму. Там уже много лет находится чудотворная икона Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Её подарила бабушка Лермонтова, когда забирала прах внука из некрополя. Оля замерла перед иконой, словно молилась о погибшем поэте. Смешно, но я почувствовал лёгкую ревность к Лермонтову.
Расставаться нам не хотелось. И мы ещё съездили в Кисловодск, гуляли по аллее роз, дошли до Храма воздуха.  Дышали простором. Нашли место своего единения, но ненадолго – подошли другие влюблённые. Всем нужен воздух любви — он укрепляет отношения. Нам было хорошо и радостно. А радость сближает людей. И я понял, что не смогу прожить и дня без Оли, и сделал ей предложение.
А потом жизнь закрутила меня. Моё легкомысленное холостяцкое путешествие в Бердянск, обернувшееся трагедией. Потрясшая меня гибель Вовки, заставила многое пересмотреть в жизни. Ведь и сам чудом выжил. За всё нужно с бандеровцами расплатиться.

***
После того как Старик переправил меня через Донец, замотался я с отцом и матерью. Что-то они захандрили. А меня тянуло к Оле, но заботы с родителями отняли много времени. Они затеяли перестановку в квартире: передвинули шкафы к окнам, чтобы те приняли на себя осколки в случае обстрела. Никак не получалось вырваться к Оле. Отец начал сильнее хромать на ногу, травмированную в шахте, а мать разболелась, стало сильнее беспокоить сердце. Как их оставить одних? А тут ещё обстрел произошёл. Теперь я понял, отчего они захотели уезжать. Попросил погодить. Мне казалось, что скоро мы выбьем бандеровцев с Донбасса, и им не нужно торопиться. Возился дома и чувствовал себя виноватым перед Олей. Всё не мог уделить ей больше времени.
Один вечер всё же мы провели с Олей спокойно и умиротворённо. Долго мы с ней сидели на берегу реки, разговаривая обо всём на свете. Только о свадьбе мы не говорили. Вдруг она замолчала и неожиданно запела.

В тот день, когда ты мне приснился,
Я всё придумала сама.
Hа землю тихо опустилась зима, зима.
Я для тебя не погасила
Свет в одиноком окне.
Как жаль, что это всё приснилось мне.

Я тогда упрекнул её, зачем петь такие песни без надежды. И что эта песня не про нас. А она ответила, что про нас. Я с досадой понял её намёк и стал горячо объяснять, что сейчас не до свадьбы. Война пришла. И я хочу на фронт. И что я люблю её и напомнил о Пятигорске, о Лермонтове, прочтя:

Не верь хвалам и увереньям,
Но верь, о, верь моей любви!

Она лишь печально улыбнулась. Я понял, что нарушил обещание, и замолчал.
Оля тихо сказала:
– Гляжу, у тебя уже седина пробилась, а ведёшь себя как мальчишка. Я же тебе не навязываюсь.
А волосы-то мои уже немного отросли, и седина в них действительно появилась. Ничего бесследно не проходит.
Но слова Оли меня задели, и я прижал её к себе:
– Зачем так говоришь? Я только прошу, потерпи. Тут родители захандрили. Не то что поседеешь, а полысеешь. Надо с ними разобраться. Натерпелись и задумали уезжать, какая же тут свадьба? Да и война. Вот скоро с врагом расквитаемся и закатим свадьбу на весь мир.
Оля как-то смущённо сказала:
– Родители родителями, но ты словно избегаешь меня.
Я ей откровенно сказал, что, мол, и твои родители не горят желанием видеть меня своим зятем. Оля и притихла. Похоже, я был прав. Они считали меня шалопаем. Может, так оно и было. Но я же шахтёр! А им, наверное, нужен был начальничек.
В общем, отношения у нас с Олей стали, мягко говоря, натянутыми. Неожиданно я понял, что между нами выросли буреломы, и это не те заросли у горы Машук. Там Оля нас вывела, а здесь я не знал, как их преодолеть.
Отцу я рассказал о его друге Василии Перцеве, что не пережил тот оккупации. Отец горевал и жалел, что его уже не призовут по возрасту, а то бы он отомстил. Куда его призовут с перебитой ногой в шахте? Хотя понятен его порыв: тридцать лет, они проработали вместе с Василием в шахте, у них была крепкая дружба. После известия о смерти Василия отец затосковал. Я всё ещё уговаривал их не спешить с переездом, по-прежнему наивно надеялся, что мы быстро разберёмся с бандеровцами. Приеду, мол, и всё решим.
Вскоре я отправился на фронт. С Ольгой наскоро попрощался. Отец молча обнял меня и отвернулся. А мать испуганно на меня смотрела и шептала:
– Ты береги себя.
Сразу попал в боевую переделку. Погнали мы нациков. Под Дебальцево встретил Старика. Об Ольге с ним ни слова – здесь прежде всего дело, а не чувства. Он мне сказал, что многое передумал и что не всегда надо размахивать кулаками. Я до конца его не понял, о чём он: о том, что мы зря дрались, или о том, что у него что-то наметилось с Олей? Но тогда не было времени на раздумья.
Он ещё удивился:
– Да ты, парень, поседел.
Я посмеялся:
– Весь в тебя.
Встретил там ещё и Олега. Все мы там были. Он служил в разведке. Мы коротко вспомнили, происшедшее со мной. На мой вопрос о матери, он успокоил меня, что всё в порядке, она уже в Донецке. Нас наполняло гневом то, что чужаки пришли на нашу землю и вцепились в неё, как клещи. 
Олег тогда верно заметил:
– Нужно диктовать врагу свои условия сражения, чтобы он захлебнулся в собственной крови, а не в нашей. И наёмников развелось слишком много, их надо бить безжалостно. Европа окрысилась на нас. Надо вырвать у неё клыки. Нам это нужно сделать. Мы – передний край России. Послушай, что один парень из наших написал о Донбассе:
            
         Пусть нагло прёт враг злобный и матёрый,
         Но бьются люди насмерть за свой кров.
         Сражаются донбасские шахтёры,
         Людская праведная льётся кровь.

         И стойкость, и погибель здесь без края!
         В Донбассе бьётся русский наш народ, 
         Врагу земли родной не уступая –    
         России здесь передний край-оплот!

Прочитав стих, он вздохнул:
- Как бы хотелось освободить свой родной Краматорск.
Я горячо откликнулся:
– Освободим! Верно написано парнем. Мы и есть Россия. А я такой, чтобы освободить все исконно русские земли, вплоть до Одессы.
Олег понимающе взглянул на меня:
– Подожди, придёт время, всё вернём в родную гавань.
Я осознавал, что у врага большая сила. Недобитки фашистские воспитали злобное поколение не только в Европе, но и на Украине. Мы что-то проморгали. Теперь они все на нас прут. Некоторые приезжают из-за рубежа, как на сафари. Хотелось бы быстрее разделаться с этими наёмниками и недобитыми подонками вроде азовцев. И мы остервенело сражались за родную землю, а я мстил за друга Вовку. Если бы он был жив, мы бы повоевали вместе.
Неожиданно встретил здесь того парня в кепочке. Серёгой звали. Сначала он неприязненным взглядом окатил меня. Я запетушился. Но тут появился Старик и едва не столкнул нас лбами, выкрикнув: «Врага надо бить, а не друг друга». Так что здесь, на передке, мы с Серёгой быстро нашли общий язык. Делить нам было нечего. Он оказался отличным воякой. Вместе брали Дебальцево. И со Стариком бок о бок сражались против укров. Я узнал, что он переписывается с Ольгой, а у меня с ней было не всё гладко. Она, наверное, решила, что я её разлюбил. А тут ещё и Старик ей подвернулся, письма пишет. Ольга всё же прислала одно письмо и мне, но потом замолчала. И я, как дурак, молчал. Вспомнил, что в последнее время она перестала шутить и смеяться. А ведь раньше была весёлой. Видимо, из-за меня всё изменилось.
А с какой горечью сказала напоследок:
– Ты изменился. Понимаю, что ты насмотрелся в глаза смерти, но всё же …– и, не договорив, ушла.
А во мне остался неприятный, такой полынный, с горчинкой осадочек.
Бои за Дебальцево были жестокими. Во мне накалялось всё от ярости, мы бились, не щадя себя. Гибли товарищи, многих я не досчитался. И Серёга тоже погиб. Встретились и навек расстались. И за тебя дружок буду мстить. А бою при взятии города подорвался на мине и я. В первый момент подумал: «Вот и пришла моя смерть». Земля ведь перевернулась подо мной, и я куда-то полетел. Впал в забытьё и почувствовал, что меня кто-то тащит. Подумал, не черти ли это волокут в ад? А куда ещё меня определить? Родителям толком не помог, Ольгу, можно сказать, обманул, хотя обещал жениться. Тут-то вспомнил икону «Всех скорбящих радость» и взмолился: «Благодатная заступница, спаси и поможи». Оказалось, меня, израненного, вытащил с поля боя Старик.
Он сказал мне тогда:
– Везунчик, ты всё-таки умудрился щёлкнуть смерть по носу.  Пусть тебе всегда везёт.
Старик ещё разок навестил меня в медсанбате.
Я, уже немного оклемавшийся, с благодарностью сказал ему:
– Ты теперь мне как брат. Я тебе по гроб жизни обязан.
Старик пристально посмотрел на меня и ответил:
– Не нужно по гроб жизни. И ты бы поступил так же.  Там по-другому нельзя. А врага мы скоро одолеем. Никто ещё не клал русских на лопатки. А за прошлое не поминай лихом. Одно скажу честно: Ольгу любил и люблю.
На этом с ним и попрощались.
А через некоторое время меня перевезли из полевого медсанбата в госпиталь с моей перебитой, израненной ногой.
Лежал я в госпитале, а в душе нарастало отчаяние: и Ольгу потерял, и ногу могут отрезать. Лежал в родном прифронтовом городе, а никого не хотелось видеть. Хотя здесь, на Донбассе, все города прифронтовые. Тыла нет, всё под обстрелом. Родители всё же переехали на Дон, и я здесь остался один. И хорошо, что они уехали. Старик ещё в медсанбате сказал, что наша пятиэтажка повреждена снарядом и требует основательного ремонта. А я, дурень, задерживал отца и мать, а если бы потерял их, не простил бы себе. В таких печальных думах лежал, сам себя не узнавал, раскис, а тут ещё началось нагноение. Сделали ещё одну операцию, которая давала надежду на выздоровление. Воспаление уходило, а настроения не прибавлялось.
Пожилой сосед по палате однажды сурово спросил:
– Ты что всё время такой хмурый? Вроде молодой боец, а не улыбаешься. Гляжу, и седина уже пробилась – значит, много пережил. Знаешь цену жизни и смерти. А с таким настроем не скоро пойдёшь на поправку.
Соседа выписали, а я задумался, что и правда, так жить нельзя.
Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Хотя мысли ожили и стали возвращаться к Оле. Всё же хоть одно письмо от неё, да пришло ещё до того рокового боя. Может, она написала ещё, но я его не получил? Тешил себя надеждой. Внутри же грызло беспокойство: ведь Старику она тоже писала. Получается, она поддерживала нас обоих. А вот кого она предпочитала, трудно сказать. Наивная душа раньше я в радужных надеждах витал, мечтал о большой любви, думал о свадьбе. Но пока меня не было, Старик, вероятно, сблизился с ней. Но как можно держать зло на человека, который спас меня? Есть же песня о друге:

Если радость на всех одна,
На всех и беда -- одна.
Море встаёт -- за волной волна,
А за спиной -- спина….
Здесь, у самой кромки бортов,
Друга прикроет друг.
Друг всегда уступить готов
Место в шлюпке и круг…
Место в шлюпке и круг.

Теперь я совсем запутался в своих чувствах. Что же я должен от Оли отказаться? Вот бы встретиться, и я бы ей всё объяснил.  Но откуда она узнает, что я нахожусь здесь, в городе, рядом с ней? Вряд ли стоит передавать ей весточку, пока она не определилась. А вдруг Оля сошлась со Стариком? Он же прямо сказал, что любит её. И кому нужны калеки? Скоро, возможно, я лишусь ноги. Но последняя операция вселяла надежду на выздоровление, а на душе всё равно было тревожно и одиноко. Что-то долго всё заживало.
Гляну в окно – никто не идёт ко мне. А может, Оля на фронте тоже? Щемяще внутри заныло, лучше бы я был на фронте с ребятами, там бы был шанс с ней встретиться. Но вспомнил, что могу ещё лишиться ноги, и на душе стало скверно.
А тут новый сосед по палате совсем испортил мне настроение и даже вызвал ярость. 
Однажды высказался:
– Вот ты раненный, ради чего? Зачем полезли в Украину? Жалко ведь их, братский всё же народ.
Я вспылил:
– На Украину надо говорить, – и хлестанул словами его: – Ты что, бандеровец? А наших женщин и детей тебе не жалко? Мало насиделся в подвале? А мог бы под их игом оказаться.
Сосед особо не смутился:
– Что с теми, что с этими – всё равно сидел бы в подвале.
– О, как заговорил! Вижу, продажная душонка. Ждун гнилой. Сколько этот братский народ Донбасс истязает? Не помнишь? А «аллея ангелов»? Кровь у тебя не стынет? Детей не жаль? Мы своей кровью приближаем победу, даём людям надежду, а ты, мерзавец, такие речи произносишь, не стыдясь своей подлости.  Где фашизм – там места жалости нет. Сколько городов и сёл они разрушили на нашей родной земле, а сколько людей погубили. Ты об этом думал?
Я чуть не прибил его костылём.
Потребовал от доктора перевести меня в другую палату, а то ненароком придушу гада. Это же скрытый закоренелый враг. Без победы на фронте с ними не справиться.
Снова разболелась рана – тяжёлой стала нога. Свинцовая. Нудила боль, и я невольно стонал.
Пожилая сестричка Матвеевна успокаивала:
– Стони, стони, милый, это боль из тебя уходит.
Но боль не уходила, и снова началось обострение. Врач сказал – кризис. Меня ждала ещё одна операция, последний шанс. Останется ли мне нога или стану калекой? Я ещё не знал. А мне так хотелось ещё повоевать за свою землю.
В один из вечеров в госпиталь приехала очередная агитбригада. Все потянулись в зал, а я и раньше не ходил, и сейчас у меня не было никакого желания. В палате меня уже не уговаривали.
Но сестричка Матвеевна принесла мне костыли и решительно заявила: 
– Не уйду, пока не пойдёшь со мной. Нельзя так замыкаться в своей болячке. Ты же боец, тебе ещё воевать. Надо дух свой поддерживать на высоте.
 Я в этот момент подумал, откуда во мне появилась эта безнадёжность? Сам себя не узнаю. Сестричка права, нужно идти.
И я зашагал на костылях в зал. Матвеевна села со мной рядом.
Заиграл баян, но его звуки проносились мимо меня. Я ещё был погружён в себя. И нежный романс под гитару тоже меня не тронул. Матвеевна заметила моё страдальческое лицо, опущенную голову и погладила руку. Я не отдёрнул, хотя не нуждался в жалости. Но это тёплое прикосновение было как материнским. И я словно очнулся, начал прислушиваться к песне.
Лились звуки рояля, и вдруг до моего сознания пробились слова:
В тот день, когда ты мне приснился,
Я всё придумала сама.
Hа землю тихо опустилась зима, зима.
Я для тебя не погасила
Свет в одиноком окне.
Как жаль, что это всё приснилось мне.
Эти слова, этот голос были мне до боли знакомы. Это же Оля-Оленька поёт. Неужели я ошибся? Поднял затуманенные глаза и посмотрел, как сквозь запотевшее стекло. Лицо Оли проступило – она печально смотрела на меня и пела. Может, мне всё это приснилось?
Но это был её голос.
И я уже не опускал голову, а в уголках глаз поблёскивала предательская влага.
– Нет, этого не может быть, – шептал я потрясённо.
Опять в мою жизнь вмешался случай. Счастливый случай.
Когда после концерта Ольга вошла в палату, её голос прозвучал печально:
– Почему же ты не написал мне, не позвал? Старик сообщил в письме, что ты был ранен, но куда тебя перевели из медсанбата, он не знал.
Что я мог сказать? Потупил глаза.  Не говорить же Оле, что сомневался в ней, таил глупую обиду. Боялся остаться никому не нужным калекой, и втайне думал, что она всё же сошлась со Стариком.
– Прости, – пробормотал я. – Значит, Старик писал тебе обо мне. А я…
Она вдруг заплакала.
Я прижал её к себе:
– Перестань. Я же с тобой навсегда и никуда от тебя не денусь –разве что добить врага.
Она посмотрела на меня своими ласковыми глазами и прошептала:
– Всё во мне сейчас перемешалось: и горькое, и радостное, оттого и слёзы. А ты ещё сильнее поседел. Знаешь, а мне даже нравится твоя седина.
Я невесело подумал: «Надо же, моя седина нравится», – мелькнула мысль: «А может, и Старику она такое говорила?» И тут я понял, что ревную Ольгу к нему, и окончательно решил: «Всё, баста. Никакой ревности с этой минуты. Не стоит возвращаться к прошлому, нужно думать о будущем».
Потом Ольга стала моей сиделкой. Она была со мной круглые сутки, когда с ногой были неважные дела. Ольга подбадривала меня. В те дни она была сильнее и мужественнее меня и это заставляло быть душевно крепче.
Пришлось выдержать ещё одну операцию, и ногу удалось спасти.
Ольга всё это время моего кризиса не отходила от меня, вытаскивала из болезненного душевного состояния. Я благодарен судьбе, что я встретил её и обрёл уверенность в жизни. Но я всё ещё не мог до конца поверить в своё счастье. Кто-то говорит, что счастье пугливое, и я молил: «Только бы не сглазить...» Вот таким суеверным стал. Когда любишь, и не таким станешь.
  Матвеевна с теплотой посматривала на нас. Я был так благодарен ей за тот вечер, что хотелось сказать: «Спасибо, матушка». И я прошептал ей эти слова. а она вдруг отвернулась и вытерла слёзы. Я ещё не знал о её горе.
Постепенно я оживал, и лицо Оли засияло улыбкой. Я понял, что у меня всё будет хорошо, и знал, ради чего жить. Рядом со мной была любимый человек, а сила любви, как известно, спасает и лечит.
Оля рассказала, что многие из их подъезда ушли на войну, и как провожала знакомых парней. Она упомянула Вениамина, сбежавшего на Украину, и с горечью спросила:
– Как будут жить дальше эти предатели? – и покачала невесело головой: – Вот это был женишок у меня.
Я ответил:
– Жизнь может сделать человека героем, а может и трусом, смотря какой стержень у него внутри. Всё зависит от человека. А в нём, видимо, с рождения был изъян. Можно сказать, что предателями тоже рождаются. Если встретимся, пощады ему не будет.
Оля посмотрела на меня и тихо сообщила:
– Старик получил очередную и награду и вдобавок ранение. Писал, что это просто царапина. Герой! Но от него давно не было писем. Не знаю, жив ли он?
Я стиснул зубы:
– Я найду его за лентой. Он теперь как брат мне. Это Старик вытащил меня из-под огня.
Она удивлённо посмотрела на меня:
– Он мне об этом не писал.
– Ну, что ж, похоже на Старика. Помнишь, я когда-то кричал: «Кто тут весёлый и смелый, давай сразимся?» И он вызвался. А потом у нас всё было по справедливости. Он и остался таким же справедливым и не хвастливым. Ты, когда-то сказала, что мы подружимся, и оказалась права. А я тогда не поверил. Теперь я перед ним в долгу. Ох, Оля-Оленька, сколько глупых мыслей мелькало в моей голове. Стыдно перед тобой и Стариком. Думал, ты меня предала.
Она прижалась ко мне:
– А ты верь мне.
Скоро подошла моя выписка. Выйдя из госпиталя, я с новой силой ощутил радость жизни. Солнце, трава, Оля – всё стало ярче, чувства обострились. И решили с Олей расписаться, мы больше не сможем жить друг без друга. Только где же будем жить?
И тут Матвеевна, которая всей душой болела за нас, предложила нам флигель у себя во дворе.
Но мы недолго пожили в нём вместе. Я начал бегать по медицинским комиссиям и в конце концов подписал контракт. С нетерпением ждал отправления на фронт, за ленточку.
Сказал Оле:
–  Всё-таки я добился своего. Думал, после такого ранения отвоевался, оказывается, ещё повоюю. Мне ведь надо рассчитаться и за ребят, погибших в Дебальцево, да и за Серёгу. Помнишь того парня в кепочке? Героический парень. И Старика нужно найти. Оля, я знаю, ты меня во всём понимаешь и дождёшься. Обустраивай наше гнёздышко. Теперь у меня есть свой тёплый уголок и любимый человек.
И я повернулся и с благодарностью посмотрел на Матвеевну.
Она стояла рядом и вытирала слёзы. Её сын недавно сложил голову на этой праведной войне.