Устал

Ничего. Решительно ничего.

Никого. Ни единого лица, ни тени лица, ни даже смутного абриса чужого присутствия на горизонте моего нынешнего бытия. Это не каприз и не поза — это физическое, почти осязаемое отторжение, когда сама мысль о чужом голосе, о вторжении в мою раковину кажется такой же нелепой, как попытка вдохнуть вместо воздуха толченое стекло.

Всё вокруг — до чего же всё это, Боже мой, осточертело! Но нет, это слово ложно по своей сути; оно слишком легкомысленно, слишком буднично для той тяжелой, свинцовой тошноты, что разлита теперь в каждом предмете. Осточертели не вещи сами по себе — осточертело их назойливое бытие, их плоское, немигающее присутствие, их навязчивое требование внимания. Стул, требующий, чтобы на нем сидели. Окно, настаивающее на том, чтобы в него глядели. Книга, которая, раскрывшись, как беззубый рот, силится произнести нечто, уже давно потерявшее смысл.

Я чувствую себя человеком, который стоял слишком долго под невыносимо ярким светом, — и теперь зрачки мои обуглились, перестали различать оттенки. Там, где была палитра, теперь лишь серый, мокрый, липнущий к векам пепел.

Сил нет. И вот это, пожалуй, самое точное из всего, что можно сказать. Не усталость — ибо в усталости есть своя романтика, своя правомерная драматургия, — а именно бессилие. То странное состояние, когда пальцы еще сжимаются в кулак, но разжать их, чтобы взять чашку, уже нет никакой возможности. Мускулы повинуются, а воля — та бесследно испарилась, уступив место звенящей, фосфоресцирующей пустоте.

И самое парадоксальное — в этой пустоте нет даже отчаяния. Отчаяние требует страсти, требует взрыва, а здесь — лишь ровное, безветренное, как в склепе, равнодушие ко всему, что находится за пределами моей собственной дряблой кожи.

Единственное, что остается, — это наблюдать за собственным бездействием с той же холодной, почти научной беспристрастностью, с какой энтомолог рассматривает пойманную бабочку, уже утратившую и цвет, и трепет. Я — и коллекционер, и экспонат одновременно. И какая, в сущности, забавная, щемящая, трагикомичная выходит бабочка…