Глава пятая. Точка фазового перехода

Холод не пришел постепенно. Он не был похож на мороз, к которому привыкло мое тело в тайге. Это была абсолютная физика, лишенная человеческих ощущений.

Как только моя голая грудь коснулась ледяной статуи лейтенанта Сомова, законы термодинамики включились мгновенно. Теплопроводность человеческого тела ничтожна по сравнению с теплопроводностью замороженной воды в состоянии глубокого переохлаждения. Я не отдавал ему тепло — я обрушил его в бездонную пропасть.

Влажный воздух в боксе превратился в стеклянную крошку и впился в легкие. Слизистая гортани замерзла за один вдох. Я попытался закричать, предупредить Штерна, чтобы он закрывал шлюз снаружи, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип выдавленного кислорода. Мои ребра сковало спазмом: диафрагма превратилась в лист чугуна.

Контактная точка между нашими телами вспыхнула болью, которой не существует названия в медицине – что-то противоположное комбустиологии. Это было не обморожение. Это был мгновенный крионекроз четвертой степени. Вода в верхнем слое эпидермиса не успела стать льдом — она перешла сразу в пар, а затем этот пар кристаллизовался внутри пор кожи. Кожа прилипла к ледяной форме лейтенанта намертво. Мы стали единым куском органического стекла. Чтобы оторвать меня сейчас, потребовалось бы снять мясо с костей лоскутами.

Сквозь ресницы, превратившиеся в сосульки, я видел лицо полковника Штерна по ту сторону бронестекла. Его рот открывался в беззвучном крике. Он бил кулаками по гермо-двери, потом бросился к пульту экстренной декомпрессии. Красный пластиковый колпак защитного кожуха над кнопкой «АВАРИЯ» треснул под его пальцами.

И тогда мир исчез.

Это не было похоже на образы пришельцев. Те были яркими, режущими. Этот удар был глухим, черным, пахнущим озоном и жженой проводкой. Телепатия чужаков нашла лазейку через мой открытый нервный контакт с их носителем. Но теперь сигнал не встречал преград. Мой мозг стал антенной, подключенной напрямую к источнику электроэнергии мощностью в несколько гигаватт.

Своды подземного бункера Института физики высоких энергий перестали существовать. Я стоял посреди горящего Новосибирска. Только огонь был синим, холодным, и вместо звуков взрывов звучала идеальная математическая дробь: «Один делить на три». Архитектура города складывалась внутрь себя, подчиняясь этой пропорции. Люди на улицах падали замертво, превращаясь в серебристую пыль, которая втягивалась в небо.

Я посмотрел на свои руки. Они были сделаны из черного матового металла звездолета. Вены светились индиго. Я был ими. А они были мной. Граница между майором Советской Армии Андреем Зиминым и коллективным разумом Ковчега растворилась в точке абсолютного нуля.

«Пауза», — транслировал я им своим отчаянием.
«Угроза», — отвечала мне геометрия умирающего мира.
«Порог», — прошептал я, чувствуя, как останавливается сердце.

Мое сердце не просто замедлилось. Электрические импульсы синусоидального узла столкнулись с волной сверхнизких температур, идущей от тела Сомова. Кровь в желудочках начала густеть. Тромбоциты склеились первыми. Через десять секунд после контакта агональное состояние должно было перейти в клиническую смерть от гипоксии мозга.

— Майор! Андрей Ильич! Держите!
Голос пробился сквозь синеву видений. Это был не Штерн. Голос шел изнутри моего собственного черепа, старый, прокуренный, злой. Полковник Смирнов. Год назад, в туманном распадке Сихотэ-Алиня. «Держи строй, Андрюша. Только держи строй».

Этот чужой голос, врезавшийся в программу пришельцев, сработал как вирус. Образы горящего города дрогнули. Дробь «один к трем» споткнулась.

Боль стала невыносимым фильтром. Когда каждый нейрон сгорает от перепада температур, мозгу некогда обрабатывать высшую математику. Агония заземлила сигнал.

Я перестал быть антенной. Я снова стал мясом. Разрушающимся, гниющим заживо мясом.

Сквозь кровавый туман в глазах я увидел, что происходит со стеклом бокса. Оно больше не было прозрачным. По идеально ровной поверхности побежали трещины — не от удара, от чудовищного напряжения термического расширения. Наружный слой брони остывал от систем охлаждения зала, а внутренний раскалялся от нашего с Сомовым соприкосновения. Сталь стонала, пытаясь разорваться пополам.

А потом полковник Штерн нажал кнопку.

Тяжелая бронеплита шлюза пошла вбок. Но механизм, рассчитанный на работу в стерильной среде, не выдержал температурного шока. Закаленная сталь направляющих лопнула с визгом рвущегося троса. Плита весом в полтонны сорвалась с креплений и рухнула вниз.

Она упала точно на наши ноги.

Звук был мокрым, хрустким, тошнотворным. Давление гидравлических приводов довершило то, что начал холод. Ниже колен мы перестали быть людьми. Там осталась только мешанина из раздробленных берцовых костей, разорванных мышц и жидкого азота, который выплеснулся из поврежденных магистралей системы заморозки прямо на рану.

Адская боль в ногах наконец-то перекрыла космический гул в голове. Меня вырвало желчью прямо на грудь мертвого лейтенанта. Желудочный сок зашипел, испаряясь на льду.

Штерн не пытался открыть дверь дальше. Он понял, что это бесполезно. Он просто стоял там, по ту сторону разбитого стекла, и смотрел, как я умираю. Его лицо было белым, как кафельная плитка морга. Он проиграл. Протокол «Ковчег» закончился погребением двух офицеров под упавшей переборкой секретного объекта.

Глаза начали затягиваться мутной пленкой катаракты от обезвоживания роговицы. Сердце пропустило еще один удар. Потом еще. Между ударами проходили минуты.

Где-то глубоко под слоями замерзающей коры головного мозга, в самом центре продолговатого мозжечка, где сидит древний инстинкт выживания, щелкнул последний рубильник.

Чтобы спасти ядро от переохлаждения, организм отключает периферию. Кровь перестала течь к ногам, которые уже превратились в фарш под стальной плитой. Она мощным ревущим потоком ударила в голову и грудную клетку.

Но путь ей преграждал лейтенант Сомов. Наши тела сварились воедино. Моя сонная артерия прижалась к его ключице.

Я почувствовал, как горячая, живая кровь под бешеным давлением ударяет в кусок космического льда. Не наружу. Внутрь.

Термодинамика работает в обе стороны. Если есть разница температур, тепло пойдет от горячего к холодному. Моя артериальная кровь температурой тридцать семь градусов Цельсия хлынула в сосуды человека, охлажденного до минус ста восьмидесяти. Сосуды сомовского организма, готовые рассыпаться от малейшего тепла, приняли этот удар. Лед внутри него начал плавиться изнутри.

Раздался звук. Самый страшный звук, который я слышал в жизни. Звук лопающихся перезрелых арбузов. Это трескались капилляры лейтенанта Сомова, разрываемые расширяющейся кровью.

Его тело начало оживать. И оно начало умирать одновременно.
Серебристые узоры индиго под кожей вспыхнули ослепительным ультрафиолетом и начали стремительно чернеть. Некроз распространялся быстрее, чем жизнь. Фиолетовое свечение сменилось трупными пятнами цвета старого асфальта. Жизнь пыталась вернуться в сосудистую систему, но стенки сосудов превратились в хрупкий пергамент.

Лейтенант открыл глаза.
Они не были человеческими. Заполненные черной застывающей кровью, они смотрели сквозь меня. Из его рта вместе с облачком пара вырвался тот самый низкий вибрирующий гул, который оглушил нас в сентябре.

Он попытался поднять руку. Стальной трос гравитационной подвески натянулся до предела. Металл не выдержал. Крюк вырвался из потолка.

Тело Сомова рухнуло прямо на меня. Ста семидесяти килограммов веса, помноженных на ускорение падения, хватило, чтобы сломать мои собственные ребра, которые уже стали ломкими от холода.

Воздух окончательно покинул легкие. Перед глазами поплыли красные круги. Последнее, что я увидел — это как полковник Штерн медленно оседает на пол операторской, приваливаясь спиной к стене. Он достал из кобуры табельный Макаров. Приставил ствол к виску.

Выстрела я не услышал. Просто красная дымка на стекле брызнула мелкими каплями, смешиваясь с моим собственным замерзающим выдохом.

Темнота пришла мягко, без боли. Она была теплой.
В этой темноте кто-то очень далеко выключил рубильник связи с космосом. Сигнал «Один к трем» прервался. Навсегда.