Глава 24. Ты помнишь меня?

Ресторан назывался «Нур», что по-арабски означало «свет».
Он стоял почти у самой кромки моря, на открытой деревянной веранде, окружённой высокими пальмами. Между их стволами были натянуты гирлянды маленьких тёплых огней, и казалось, будто кто-то осторожно развесил над вечерним берегом новые созвездия. От воды тянуло прохладой, пахло солью, пряностями и древесным дымом, а где-то в глубине зала пожилой музыкант перебирал струны уда. Мелодия текла медленно и спокойно, словно никогда не начиналась и никогда не должна была закончиться.
Марко уже ждал их.
Он поднялся навстречу гостям с той искренней открытой улыбкой, которая была у него почти всегда, когда рядом оказывались люди, к которым он успел привязаться. На нём была белая льняная рубашка, тщательно выглаженная, а волосы, обычно немного растрёпанные, сегодня были аккуратно зачёсаны назад.
Увидев Амона, Марко без колебаний протянул ему руку:
— Piacere.
Амон ответил тем же спокойным жестом:
— Piacere.
Соня уже доставала телефон с переводчиком, но сразу поняла, что он ей сегодня почти не понадобится.
Марко удивлённо посмотрел сначала на Амона, потом на Милану.
— Он говорит по-итальянски? — спросил он.
— Немного, — ответил Амон по-итальянски.
Марко рассмеялся так заразительно, что даже музыкант на мгновение поднял голову.
— Немного? Это называется «немного»?
— За несколько столетий можно было выучить.
Марко не понял последних слов, потому что Амон произнёс их уже по-русски.
Соня тихо фыркнула.
— Мне кажется, Марко сейчас решит, что ты профессор пяти университетов.
— Это было бы проще объяснить, — спокойно ответил Амон.
Все рассмеялись.
Они заняли столик у самого края веранды. Перед ними лежало море — тёмное, спокойное, покрытое длинной серебристой дорожкой луны.
Поначалу разговор был самым обычным.
Марко рассказывал о Флоренции, Соня пыталась убедить его однажды увидеть русскую осень, а Амон без труда переводил разговор в обе стороны, словно всегда жил сразу на двух языках.
Милана почти не участвовала.
Она слушала.
Иногда улыбалась.
Иногда смотрела на море.
Иногда — на Амона.
Не потому, что снова пыталась понять, кто он.
Это она уже знала.
Вчера утром, сидя с ним в маленьком кафе на набережной, она окончательно перестала сомневаться. Перед ней был не просто человек, удивительно похожий на Хоремхеба.
Перед ней сидел он сам.
Тот самый.
С той же спокойной силой во взгляде.
С той же привычкой сначала слушать и только потом отвечать.
С тем же почти незаметным движением головы, когда он соглашался с собеседником.
Она больше не искала доказательств. Они были не нужны. Но теперь происходило другое. Память переставала быть отдельными островками.
Она медленно соединялась в один большой материк.
Это случилось совершенно неожиданно.
Амон, слушая Марко, машинально поднял стакан обеими руками.
Тем самым движением. Медленным. Осторожным.
Так, словно сосуд был не стеклянным, а выточенным из тонкого алебастра.
Милана почувствовала, как у неё на мгновение перехватило дыхание.
Перед глазами возникло не воспоминание.
Ощущение.
Тёплый вечер. Запах лотосов. Каменная скамья у пруда.
Хоремхеб молча сидит рядом, держа кубок точно так же.
Она тогда ещё подумала, что никто другой так не держит чашу.
Он заметил её взгляд и улыбнулся.
— Что?
— Ничего.
— Тогда почему смотришь?
— Запоминаю.
— Зачем?
— Не знаю.
Картина исчезла так же тихо, как появилась.
Милана медленно вдохнула.
Теперь воспоминания возвращались иначе.
Не как вспышки. Не как сон.
Они возвращались вместе с запахами, жестами, интонациями, с тем едва уловимым ощущением, которое невозможно придумать.
Она уже не вспоминала прошлое. Она снова его проживала.
В этот момент музыкант сменил мелодию. Амон поднял голову. Несколько секунд внимательно слушал.
Потом негромко сказал:
— Очень старая песня.
— Ты её знаешь? — спросила Милана.
Он кивнул.
— Конечно.
— Откуда?
Он немного помолчал.
— Когда-то её пели лодочники на Ниле.
Милана медленно повернулась к нему.
Он не смотрел на неё. Он продолжал слушать музыку.
И именно эта естественность вдруг тронула её сильнее любых признаний.
Он не рассказывал о прошлом, чтобы удивить.
Он просто узнал песню.
Так же, как любой человек узнаёт мелодию своего детства.
Милана вдруг поняла, что самым удивительным в Амоне были вовсе не прожитые три тысячи лет.
Самым удивительным было то, что рядом с ним прошлое переставало быть прошлым.
Оно спокойно входило в сегодняшний вечер, садилось за один стол вместе с ними, слушало смех Сони, оживлённую речь Марко и шум моря, словно никогда не исчезало.
И именно тогда она впервые почувствовала не боль утраты, а благодарность.
Они действительно вернулись.
Не в Египет.
Друг к другу.