Приговоренная к полету. Глава 3

Убежав достаточно далеко, чтобы понять, что за ней больше нет погони, Рингрид остановилась. Дышать было так больно, словно в ее легкие залили жидкий разгоряченный металл – каждый вдох отдавался в груди хриплым, свистящим пламенем. Переулок был пуст. Только далекий, приглушенный гул главной площади напоминал о том, что праздник продолжался. Прижавшись к ближайшей стене и дрожащей рукой смахнув пот, она обернулась и поняла, что бросила Кая, как последняя… крыса, спасала свою шкуру, пока его хватали, скручивали, ставили на колени. Она нарушила главное правило их команды, всегда так разительно отличавшееся от идеологии Гнилых Трущоб – никогда не бросать друга. Она малодушно поддалась страху, панике и теперь хваталась за голову, оседая на грязную землю, чувствуя, как силы покидают ее. Пальцы вцепились в черные волосы, заставляя болью отогнать подступающую истерику. Она должна была остаться, что-то придумать, хоть что-нибудь, а если нет, то разделить с Каем его участь, как они это делали всегда. «Вместе до последней монеты» - таково было обещание, таков был уговор, и они оба его нарушили.
Рингрид встала. Все ее тело и здравый рассудок велели ей не возвращаться, быть практичной. Уносить ноги и больше никогда не искать себе приключений. Затаиться в одной из подворотен, быть серой и незаметной, а то и вовсе уехать наконец из Зарлофта на юг и начать все сначала, как она давно и мечтала. И ей безумно хотелось поддаться этому страху – липкому, животному, идентичному тому, который затопил ее, когда железная перчатка стража почти коснулась ее.
Но проклиная все на свете, Рингрид решила вернуться. Площадь вновь встретила ее целой армадой звуков: гомон толпы, заливистый смех женщин, крики торговцев, зазывающих к лоткам с жареным мясом, от запаха которого Рингрид всю скрючивало, безжалостно напоминая, что в ее желудке со вчерашнего дня не было ни кусочка еды. Праздник и не думал затихать. Княжеская карета исчезла – видимо, процессия ушла к храму. Валькирий тоже не было. Только безликая, равнодушная толпа, в которой Рингрид тонула, как брошенный камень в мутной воде.
  А Кая не было. Рингрид искала хоть какие-то следы друга и не находила. Она беспомощно металась среди чужих спин, заглядывала в лица, надеясь увидеть хоть кого-то знакомого, кто мог бы ей рассказать. Но люди шли мимо, обтекали ее, как вода – острый камень. Кому какое дело до перепуганной девчонки в грязном плаще?
В какой-то момент девушка настолько потеряла ориентацию, а вместе с ней и остатки бдительности, что совершенно не заметила, как из толпы отделилась долговязая фигура, рука которой легла ей на плечо.
Рингрид взвилась, как ужаленная. Резко обернулась, в два движения выхватив из складок плаща короткий, остро заточенный клинок, который она всегда держала в качестве последнего аргумента, если попадет в передрягу. Лезвие блеснуло в солнечном свете.
– Это я, Рингрид! Я! – раздался испуганный, срывающийся на фальцет голос. Парень, которого она едва не пропорола, отпрыгнул назад, выставив перед собой раскрытые ладони.
Рингрид моргнула и увидела перед собой Барда, аргирского уличного артиста, а не зарлофтского стражника, пришедшего по ее душу. Он стоял, излучая всеми силами полную безобидность. Таких, как Бард, певчих и балагуров, в Гнилых Трущобах было пруд пруди, но только к этому неуклюжему и нелепому мальчишке, Рингрид испытывала небольшую долю симпатии.
Рингрид медленно выдохнула и, быстро оглядевшись, сунула клинок обратно. К счастью, никто из прохожих надолго не заострил на них свой взгляд. Уличная ссора, привычные для таких мест разборки, за коих скорее всего приняли их мельтешение, никого особо не взволновали.
– Етун тебя подери, Бард! Тебе жить надоело, вот так подкрадываться из-за спины?! – зашипела она на него, хватая за руку и утаскивая в переход между улицами, решая не испытывать судьбу во второй раз. Бард, ойкнув, послушно засеменил следом, не сопротивляясь. В конце концов, несмотря на всю свою скупость, которой Рингрид славилась в Гнилых Трущобах, она никогда не жалела на его выступления несколько медяков.
– Какого етуна вы с Каем устроили? – затараторил он, едва они остановились, и он смог перевести дыхание. – Вы совсем рехнулись? Решили, что вдвоём устроите успешный мятеж? Прямо под носом у князя? Или вы думали, что все эти важные господа такие слепые, что не заметят, как у самого жирного купца из их свиты с пояса срезают кошелёк? Я, конечно, не стратег, я певец, но даже мне ясно, что это была… как её… авантюра! Чистой воды авантюра! Вы бы ещё в княжеской казне монетки пересчитывать начали!
Рингрид прикусила щёку изнутри. Затравленно, исподлобья глянула на Барда. Он был прав. Каждое слово было правдой – резонной, бесячей, бессмысленно-правильной. Толку от этой правды сейчас было столько же, сколько мёртвому – припарка из крапивы. Никакого.
– Поговорим об этом потом, – перебила его Рингрид, хватая вновь за плечи. – Ты знаешь, куда его отвели? Что с ним сделали?
Страх, который она пыталась загнать внутрь, вырвался наружу в этом вопросе. Голос дрогнул. Пальцы, сжимавшие его плечи, чуть подрагивали. Она боялась одного: услышать, что Кая казнили на месте. Прямо здесь, на площади, чтобы другим неповадно было. Что она опоздала, что её жалкая попытка вернуться ничего не значит, что Кая уже нет.
Она замерла, не дыша, и, наверное, зажмурилась бы, если бы не впивалась взглядом в лицо Барда, пытаясь прочитать ответ раньше, чем он откроет рот.
Но Бард улыбнулся с неожиданной затейливостью. Он подвинулся к ней, проводя пальцем по вороньему перу, воткнутому и вплетенному в низкий цилиндр из добротного черного фетра, который обладал удивительно странным покровом – поля его были скошены так, что одно ухо всегда оставалось открытым ветру и звукам мира. Что же касается пера – оно было настолько большим, что Рингрид могла поклясться – это самое огромное воронье перо, которое ей доводилось видеть.
– Один золотой –  и расскажу всё, как на духу. И куда повели, и кто приговаривал, и что дальше будет. Честное слово Барда, не обма...
Он крякнул, не договорив, когда Рингрид схватив за ворот, с силой приложила его спиной об стену, оскалившись и с трудом сдержав желание прибить незадачливого артиста, попутавшего берега, на месте. Она никому не позволит делать из Кая – предмет торговли.
– Ри, я пошутил, - пискнул Бард, тысячу раз пожалев о своей жадности, когда увидел, какое хищное безумие плещется из глаз воровки. – Это была глупая шутка! Шутка!
– Выкладывай! – приглушенно прикрикнула на него Рингрид, теряя терпение. – Давай! Пока я твой болтливый язык не завязала в узел!
– Понял, понял! – зачастил Бард, стараясь говорить быстро, чётко и максимально полезно, чтобы его скорее отпустили. – Живой он! Кай живой! Никто его не казнил, не бойся. Поволокли на плац, это за аргирским рынком, где позорный столб. Двадцать плетей ему присудили. Я сам плохо слышал, стоял подальше, боясь, что и меня примут за соучастника… Как ты знаешь, аргиров у нас не очень жалуют. Между нами говоря, большая несправедливость, между прочим. Я столько песен на эту тему сочинил, но пока держу язык за зубами, а то темницу поволокут…
– Бард, – Рингрид пришлось вновь его легонько встряхнуть, чтобы он не отвлекался от темы.
– Ох, да, точно, заговорился… Так вот... вмешался этот… как его… младший княжич Хаук.
– Хаук? – удивленно переспросила Рингрид.
– Он самый… Что они там между собой лялякали, не скажу, как и говорил тебе уже, не слышал. Но судя по всему, именно по его милости наш Кай сегодня превратится в мясные лоскуты. Мы же все знаем, что бывает с теми, кто попадает под ругу Торгрима.
Рингрид побледнела. О да, они не раз видели несчастных, которые умирали после Торгрима, так и не придя в себя.
– Они все чудовища, – Рингрид наконец отпустила Барда, который тут же сделал шаг назад, держа между ними дистанцию.
– И еще… насколько мне удалось узнать от зевак… если Кай выживет, он станет частью армии генерала.
Рингрид резко вскинула голову. Ее затошнило. Кай совершенно не приспособлен для армии. Он всего лишь несносный и упрямый мальчишка, не способный даже букашку убить. Да Кай погибнет при первом же сражении!
Увидев ее взгляд, Бард все же рискнул, несмотря на страх, подойти к ней и по-дружески взять за руку. Гнилые трущобы могли бесконечно утверждать, что среди них каждый сам за себя, но в такие моменты, все они чувствовали себя одинаково угнетенными, частью одной большой несчастной семьи:
– Кая очень жаль. Но не лезь туда, Ри. Ты нужна деткам. Они без вас не справятся, – вкрадчиво проговорил он, потирая ее мозолистые руки. – Подумай сама… он теперь в лапах Хаука, самого жестокого истребителя аргиров. Ты только подставишься, если влезешь в это дело. Да и Кай сам бы этого не хотел. Пусть его жертва будет ненапрасной.
Рингрид подняла на певца глаза. Сколько еще ей придется закрывать глаза и жить дальше, оправдываясь тем, что эти жертвы были случайными, необходимыми или  неизбежными. Сколько еще друзей и близких людей ей придется потерять, пока она сама однажды не станет одной из таких же безликих жертв. Очередной единицей, жизнь которой ничего не стоила в глазах зарлофтцев.
– Спасибо, Бард, – она, наконец, слабо улыбнулась и сунула ему в руку медяк, заставив парня густо покраснеть. – Если кто-то меня спросит, держи язык за зубами. Если не вернусь в Трущобы в течение несколько дней, расскажи все бабушке. Пусть дети не остаются одни.
– Ты все-таки пойдешь? ¬– впрочем, вопрос этот был риторический, Бард уже знал ответ.
– Пойду, – кивнула Рингрид. – Кай –  мой брат. И мы с ним вместе до последней монеты.
Сказав это, Рингрид который раз за день укуталась в свой плащ и побежала в сторону Позорного столба, лавируя между телегами, лотками и пьяными телами, которые уже начали выползать из кабаков на свет божий. Воздух становился тяжелее, пропитанный не сладостью мёда и пряностей, а горечью дыма, кислым перегаром и тем особым, тошнотворным запахом, который исходит от мест, где собирается толпа поглазеть на чужую боль.
Рингрид не стала пробиваться в первые ряды. Она скользнула вдоль стены обветшалого амбара, выходившего торцом на плац, и ловко, как кошка, вскарабкалась по водосточной трубе на его покатую, крытую дранкой крышу. Отсюда, лёжа на животе, уткнувшись подбородком в сложенные руки, она видела всё.
Она опоздала. Удары уже сыпались градом. Плеть Торгрима, описав дугу, врезалась в спину Кая, и Рингрид, невзирая на расстояние, показалось, что она слышит этот мерзкий, влажный звук – «щ-рях!». Она зажмурилась на миг, вжимаясь лицом в холодный, пахнущий плесенью тёс. Каждый удар отзывался в её собственном теле: судорогой в животе, спазмом в горле, глухой, пульсирующей болью в висках. Она считала. Восьмой... девятый... десятый...
Внутренний голос просил ее не смотреть, но она считала, что должна все видеть, запомнить, впитать до последней капли, чтобы никогда не забывать. Всегда помнить истинное лицо княжеской власти и ее отпрысков. Впервые за долгое время ей вновь хотелось поднять с глубин свою забытую ненависть и мстить.
Рингрид не отнимала глаз от спины Кая, которая превратилась в рельефную карту чужой, безжалостной воли. Кожа, ещё час назад бывшая просто смуглой и гладкой тканью, натянутой на широкие лопатки и желоб позвоночника, теперь дышала отдельной, воспаленной жизнью, глядя на которую Рингрид хотелось плакать. Прямые, как струны, линии кожаного бича оставили после себя полосы цвета спелой вишни и свернувшейся крови. Вдоль позвоночного столба, где мышцы крепились к кости особенно плотно, линии вспухли синими гематомами с чернильным отливом. Казалось, кто-то прочертил по телу углем, а затем прошелся раскаленной спицей.
Они не имели права касаться этой спины, которая всегда прятала ее и других ребят за собой. Спины, которая тащила Рингрид на себе, когда она перебарщивала с элем. Но сейчас пространство между лопатками и поясницей напоминало взрытую, но уже застывающую землю. Валики отеков вздымались грядой, чередуясь с мертвенно-бледными запавшими участками, куда кровь отхлынула от удара. Контур мышц, некогда четкий и атлетичный, исказился судорогой. Широчайшая мышца спины подрагивала, словно круп лошади, отгоняющей слепней, – это был тик глубокой, засевшей в волокнах боли.
И когда на эту спину обрушился финальный двадцатый удар, это уже была алая, влажно блестящая топь, обрамленная свисающими лохмотьями того, что прежде звалось кожей. Двадцать ударов превратили широкий мужской торс в подобие разделочной доски мясника. Плоть разверзлась. Вдоль траекторий самых жестоких ударов кожа лопнула не просто трещиной, а разошлась в стороны, обнажая глубинное, багрово-синее мясо. Края этих ран не были ровными – они висели бахромой, были подобны лепесткам увядших маков, которые трепетали при каждом судорожном вдохе Кая.
Кай был в беспамятстве. Стоило его отвязать, как он рухнул на землю безвольной грудой истерзанного мяса, заставив Рингрид болезненно охнуть и дернуться в его сторону. Когда его положили на носилки и начали уводить, она, не теряя времени, спустилась с крыши по той же ржавой трубе и последовала за ними. Пока они были в городе, прятаться ей не составляло труда, но, выйдя из него, ей приходилось держать приличную дистанцию, рискуя совсем потерять их из виду.
Вскоре Рингрид поняла, Бард не лгал, они действительно держали направление в сторону военного лагеря главнокомандующего, который расположился на покатой равнине совсем неподалеку от города.
Рингрид наблюдала, как стражники теряются между вблизь расположенных шатров. Она знала, что путь туда ей перекрыт. В порыве приступа злости, она ударила ботинком дерево, кружа вокруг него, как одичалый волк.
Ей было трудно себя сдерживать, но другого выхода не оставалось. Нужен был план. Надежный план, который бы помог ей вызволить Кая. Включая расчётливую часть себя, Рингрид понимала, что сейчас самое основное зависело от Кая. Он должен был выкарабкаться после пережитого. Думать о похищении Кая в таком состоянии было глупостью – сама она его не утащит прямиком из военного лагеря. Кай сам должен быть в состоянии бежать.
Впрочем, стоило ей подумать о проникновении в самое сердце армии Хаука, ее начинало потряхивать. Больше шансов выжить в берлоге медведя. Рингрид смачно плюнула и растерла сапогом плевок по земле, буквально втерла его.
Хаук. Она ненавидела это имя с тех пор, как пять лет назад он подавил мятеж у Северной заставы. Они были так близко к цели. Рингрид прекрасно помнила этих смелых свирепых аргирцев, пытавших отстоять свою свободу и независимость. И точно также отчетливо помнила, как ночью, пока все спали, Хаук приказал поджечь один из кварталов Гнилых Трущоб, где находились главные противоборствующие силы. В ее голове до сих пор живо всплывали картинки, как проснувшись от криков людей и Кая, нависавшего над ней и пытавшего ее разбудить, она выбежала в одной сорочке и своими глазами увидела карающую руку молодого княжича, вырезавшего мятежников одного за другим. В ту ночь погибла вся семья Кая. В ту ночь дети стали сиротами, а она потеряла друзей, которых обрела с таким трудом.
И всё же, при всей своей лютой ненависти к этому человеку, Рингрид никак не могла понять одного.
Почему?
Почему его солдаты – и зарлофтцы и, что ещё непостижимее, аргирцы, которых он методично отправлял на убой, – шли за ним с такой пугающей, почти религиозной покорностью? Чем он купил их души? Чем заслужил эту немую, нерассуждающую преданность, за которую тысячи были готовы лечь в промёрзшую землю, даже не спросив «зачем»?
Вокруг этого вопроса, словно мухи вокруг гниющей падали, роились слухи. Рингрид слышала их все – в харчевнях, в подворотнях, на ночёвках в заброшенных амбарах, где усталые голоса шептались о том, что выше их понимания.
Золото. Самое простое и самое неправдоподобное объяснение. Будто бы Хаук, тайно от отца, вывозит из казны целые сундуки и раздаёт их своим псам. Но Рингрид видела этих солдат – в их глазах не было сытости и благодушия наёмников, хорошо заработавших на лёгкой службе. В их глазах горело что-то другое. Кроме того, золото кончается. Преданность, замешанная на серебре, не переживает первой же неудачной битвы. А солдаты Хаук шли в огонь, не колеблясь.
Тёмная магия. Другая, более страшная версия, которую шептали на самых дальних скамьях, прося небеса защитить их от бед. Будто бы Хаук заключил сделку с древними силами, что обитают за Железным Лесом, и теперь пьет из своих воинов саму волю, заменяя её слепым, звериным послушанием. Но… магия требует жертв. Магия оставляет следы. А Хаук не носил амулетов, не бормотал заклинаний, от него не пахло серой и тлеющими травами. Он был пугающе обычным – спокойным, расчётливым, почти скучным в своей неулыбчивой сосредоточенности. И потом, если бы он владел такой силой, разве сидел бы он в тени отца, довольствуясь ролью генерала, а не наследника?
Страх. Самое очевидное. Те, кого боятся, кого ненавидят, но чья жестокость не знает границ, часто окружены мёртвой тишиной подчинения. Но Рингрид отличала страх от преданности. Страх делает глаза пустыми, а спины – согнутыми. Солдаты Хаука же смотрели вперёд – прямо, жестко, с каким-то странным, почти горьким спокойствием, почти таким же взглядом, как и их генерал. Они не дрожали в его присутствии. Они не лебезили. Они просто… делали то, что он приказывал. И умирали с его именем на устах.
Рингрид вспомнила один случай, о котором ей рассказал Бард, а Барду – старый хромающий ветеран, торговавший на аргирском рынке варёной кукурузой. Тот ветеран, потерявший ногу под Кровавыми Холмами, когда его отряд попал в засаду, рассказывал, что Хаук вернулся за ними. Не послал подмогу – вернулся сам. На единственной уцелевшей лошади, с одним мечом, без доспеха, и вытащил из окружения двадцати уйтваенцев. Его возвращение так приободрило их, что силы, которые заканчивались, мигом вернулись, благодаря чему они смогли все до единого выбраться живыми из той жаркой хватки. Ветеран клялся, что видел это своими глазами, и что с того дня он отдал бы Хауку и вторую ногу, и руки, и жизнь, не торгуясь.
Рингрид тогда не поверила. Решила, что старый калека приукрашивает, ища себе оправдание за годы, проведённые на службе у палача. Но теперь, глядя на тёмные шатры лагеря, на дымы костров, на силуэты часовых, застывших неподвижно, словно вбитые в землю колья, она задумалась: а что, если?..
Но правду не знал никто. Ни болтливые торговки у колодца, ни хмельные наёмники в кабаках, ни даже такие, как Бард, чьё ухо всегда было открыто ветру слухов. Солдаты Хаука не распространялись о своём генерале. Вообще. Они не хвастались своей службой, не жаловались, не рассказывали баек у костров, когда возвращались домой. Они молчали – и это молчание было плотнее, чем любой запрет. Словно они хранили тайну, которую нельзя было вымолвить вслух, не предав того, ради кого они эту тайну приняли.
Рингрид чувствовала: между ней и ответом стоит не стена, а пропасть. Ей никогда не понять этих людей, никогда не заглянуть в их головы, не услышать, что именно шепчет им Хаук в моменты, когда они стоят на краю общей могилы. Может быть, он и правда не только берёт, но и даёт. Может быть, он даёт им то, чего у них не было никогда: цель. Место. Принадлежность к чему-то большему, чем грязная улица и пустой желудок. Даже если это «большее» – лишь смерть, которая прикрыта вуалью выполненного долга.
Солнце умирало быстро, как дешёвая свеча в подворотне: мигнуло багровым, растеклось по горизонту и задымилось темнотой. Ещё немного — и лагерь ощетинится часовыми. Рингрид заставила себя отвернуться, чувствуя, как земля словно прилипает к сапогам, не отпускает. Она обязательно вернется за Каем, чего бы ей этого не стоило.