Приговоренная к полету. Глава 4

Хаук сидел на кровати брата, откинувшись на подушки, набитые гусиным пухом, который мягко принимал его спину, привыкшую к жёсткости лагерных лежанок. Он помылся: горячая вода, мыло с запахом лаванды, чистая кожа, отвыкшая от чего-либо, кроме походной золы и ледяных ручьёв. Просторная рубаха и штаны, взятые из сундука Зигфрида, сидели непривычно мягко, почти невесомо. Ткань пахла сушёными травами и уютом, которого он не знал, как не знают языка чужой страны. Десять лет в доспехах — в железе, которое, казалось, уже срослось с кожей, стало второй костной системой, — и вот теперь тело, освобождённое от стали, чувствовало себя почти предательски голым. Он то и дело ловил себя на желании накинуть на плечи хотя бы плащ.
Тёплые карие глаза медленно обводили покои Зигфрида. Взгляд цеплялся за мелочи, и Хаук с лёгким, почти мальчишеским весельем замечал, насколько в разных мирах они живут. У одной стены — столик с шахматной доской, фигуры замерли на середине партии. Хаук даже догадывался, с кем играл его брат. Зигфрид был не из тех, кто благодушно пустит кого-то в своё личное пространство, и, вероятнее всего, второй посетительницей этой обители была его невеста Каиса. Впрочем... если бы маленькая Веста не пропала, сейчас Каиса была бы именно его невестой. От одной этой мысли Хауку стало не по себе, и он отвёл взгляд от доски.
Он как никто другой знал, что эти двое — Каиса и Зигфрид — созданы друг для друга. Как только Каиса заключила помолвку с его братом, она с яростным энтузиазмом принялась готовиться к роли будущей княгини Зарлофта, пытаясь во всём соответствовать новому жениху, а тот в свою очередь терпеливо объяснял и обучал её всем политическим азам управления страной. Хаук пару раз видел их вместе: две склонённые головы над картами, два голоса — один спокойный, наставляющий, второй — звонкий, переспрашивающий. Они смотрелись так, словно провели рядом целую вечность.
Любовь к женщине была Хауку непонятна. Он вообще не понимал этого чувства, столь часто толкающего даже самых умных мужчин на глупые безумства и необдуманные поступки. По отношению к своей собственной невесте, Альдонне, Хаук не испытывал ничего, кроме чувства долга и смутной, глухой ответственности. Нежность к этой дьяволице в юбке испытывать было тяжело — её острый язычок и умение плести интриги не располагали к сердечной теплоте, — а делить с ней жизнь в будущем и вовсе представлялось ему в самых мрачных красках. Он уже предчувствовал, как она будет тыкать свой длинный нос в его генеральские распоряжения, оспаривать приказы, ссылаясь на Зарлофтский военный устав и тем самым непременно выводя его из себя. От одной этой картины сводило челюсти.
Впрочем, разве можно было винить его в этой сухости? Одно сравнение их с братом комнат говорило за себя красноречивее всяких слов. Его собственная комната в замке не могла похвастаться даже тенью обжитого пространства. Голые стены. Жёсткая кровать, на которой он спал так редко, что прислуга забывала менять бельё. Ни одной книги, кроме военных карт. Ни одного украшения, кроме оружейной стойки. Если зрить в корень — а Хаук умел зрить в корень, этому его научила война, — он и не жил вовсе. Он квартировался. Как армия на постое. Приходил, как приходят на постоялый двор: переночевать, переждать, уйти до рассвета. Собственно, так оно и было: Хаук практически круглый год находился на службе, в седле, в лагере, в бою. Домой его дёргали только тогда, когда этого требовала нужда — иначе говоря, когда поступал очередной приказ его деспотичного отца, который не спрашивал, а повелевал. Явиться ко двору. Подавить мятеж. Привести войска. Присутствовать на празднике, потому что так надо. И Хаук являлся, давил, приводил, присутствовал. А потом снова уходил — в единственный мир, где чувствовал себя на своём месте.
Хаук резко повернул голову к двери, едва слух уловил шаги в коридоре. Пальцы сами собой, по многолетней привычке, дёрнулись к бедру, где обычно висел меч, — но нащупали лишь мягкую ткань штанов. Шаги между тем приближались: не тяжёлые, не крадущиеся, а лёгкие, пружинистые, с тем едва уловимым пришаркиванием на левую ногу, которое Хаук очень быстро узнал. Он медленно расслабился.
Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник Зигфрид. Не наследный княжич, не будущий правитель Зарлофта, а просто Зиг — уставший, взъерошенный после долгого дня, но с той неизменной искоркой в глазах, которая частенько бесила отца. Он бодро пересёк комнату и, не дав Хауку подняться, раскрыл объятия.
— Ну наконец-то, — выдохнул он куда-то Хауку в плечо.
Они обнялись крепко, не на показ, а так, как обнимаются люди, которые обречены пребывать в разлуке, несмотря на сильную привязанность. Обменялись парой хлопков по спине — у Хаука ладонь легла широко и увесисто, у Зигфрида вышло звонче, но легче. Когда они отстранились, Зигфрид шагнул назад и, задрав голову, окинул брата оценивающим взглядом.
— Вот это ты вымахал, конечно, — он рассмеялся, и в смехе этом не было ни зависти, ни досады, только искреннее изумление. — Я, конечно, помнил, что ты меня перерос, но чтобы на целую голову... Ты там у себя в лагере что, на дрожжах всходишь?
— На овсянке и строевой, — Хаук негромко хмыкнул и вновь опустился на край кровати, чувствуя, как перина проминается под ним, словно живая. — Ничего, скоро твой рост будет компенсировать корона. Тогда всё встанет на свои места.
Зигфрид, уже устроившийся в кресле напротив откинулся назад и закинул ногу на ногу.
— К чёрту корону, — сказал он легко, почти беспечно, и подмигнул.
Хаук невольно улыбнулся — коротко, уголком рта. Да уж, в этом был весь наследник Зарлофта. На людях — сама почтительность, само смирение, невинная овечка, готовая склонить голову перед княжеской волей. А за закрытыми дверями — «к чёрту корону». И ведь не рисовался. Говорил ровно то, что думал.
— Смотри, чтобы отец не услышал, — заметил Хаук, отводя взгляд к окну, за которым догорал закат. — А то его хватит приступ. Или удар. Или и то, и другое разом.
— Действительно, — Зигфрид картинно приложил палец к губам, но глаза его продолжали смеяться. — А то ведь даже слова, сошедшие с моих уст, он непременно припишет тебе. Дурное влияние младшего брата и всё такое. И отправит на плаху. Меня, разумеется, не тронет — кому-то же надо будет потом произносить траурную речь.
— Лицемер, — беззлобно бросил Хаук.
— Реалист, — парировал Зигфрид.
Шутить над положением друг друга давно уже стало между ними доброй и, пожалуй, единственной весёлой традицией. Им скрывать друг от друга было нечего: каждый прекрасно знал, что именно их родной отец питал к одному — и чего никогда не питал к другому. Зигфрид знал, что Хаук — княжеский меч, который достают, когда нужно рубить, и убирают в ножны, едва угроза минует. Хаук знал, что Зигфрид — княжеская надежда, которую холят и лелеют, но при этом душат наставлениями и не дают сделать ни шагу в сторону. Две стороны одной монеты — и монета эта была фальшивой, отчеканенной из отцовского честолюбия.
— Ты хоть ел сегодня? — спросил вдруг Зигфрид, окидывая брата внимательным, почти материнским взглядом, каким обычно смотрел на него только он один. — Выглядишь так, будто последний раз тебя кормили перед осадой.

— Ел, — соврал Хаук и, заметив, что брат не поверил, добавил: — Почти.
— Ясно. Сейчас распоряжусь, чтобы принесли ужин. И не спорь. Ты в моих покоях, а здесь действуют мои законы.
— Тирания, — хмыкнул Хаук.
— Семейная черта, — беспечно парировал Зигфрид и, не вставая с кресла, дёрнул за шёлковый шнур звонка. Где-то в глубине коридора отозвался тихий перезвон. — Заодно и проверим, как быстро здесь нынче бегают.
Он отдал вошедшему слуге распоряжение накрыть стол в его покоях — без помпы, без смены блюд, просто сытный ужин на двоих и графин красного из отцовских запасов. «Всё равно он их только на послов тратит, а я устал ждать послов», — добавил он доверительным шёпотом, когда слуга удалился.
Хаук проводил лакея взглядом и снова перевёл глаза на брата.
— Тебе бы стоило пойти и поужинать с отцом, — сказал он ровно, без упрёка, но и без тени сомнения. — Думаю, одного моего внезапного приезда было достаточно, чтобы он уже желал сжить меня со света. Вряд ли старик будет в восторге, если ненавистный отпрыск лишит его ещё и внимания любимого сына.
Последние слова он произнёс почти небрежно, но Зигфрид уловил знакомую горечь — старую, застарелую, как рубец под сердцем. Он качнул головой.
— Если бы ты не приехал, я бы скоро свихнулся, — признался он, откидываясь на спинку кресла и потирая переносицу. — Ты не представляешь, каково это — сидеть с ним час за часом, слушать про подати, про налоги, про «ослабление княжеской власти»... И главное — он ведь не замолкает, Хаук. Вообще. Иногда мне кажется, что он боится тишины. Что если замолчит, то услышит что-то, чего слышать не хочет.
Хаук промолчал. Зигфрид продолжил, и голос его стал тише, жёстче:
— А с недавних пор желание сжить со свету аргиров и уйтвайенцев достигло прямо-таки апогея. Месяц назад я едва удержал его от сожжения очередной аргирской деревни. Он уже разложил карту, ткнул пальцем — «вот здесь, выжечь дотла, чтобы неповадно было». Как будто речь шла о сорняках на грядке, а не о живых людях. Там не было никакого мятежа. Там были рыбаки, пахари и старухи, которые торговали вяленой рыбой. А он хотел пустить их с дымом. Я спорил с ним три часа, Хаук. Три часа. Он орал, стучал кулаком по столу, называл меня мягкотелым дураком, который угробит княжество, едва получив корону. А я стоял и повторял одно и то же: «Это бессмысленная жестокость, она не даст нам ничего, кроме новых мятежников». В конце концов он отступил. Но знаешь, что самое поганое? Мне показалось — ему было почти обидно. Как ребёнку, у которого отобрали игрушку.
Хаук сжал губы в тонкую линию. Желваки на скулах обозначились резче. Он прекрасно помнил ту ночь, когда отец отправил именно его вершить «княжеское правосудие». Деревня была другой, год — другим, но суть одна и та же. Его именем пугали детей в Гнилых Трущобах, ему плевали вслед, а приказ отдал не он. Он лишь выполнил. И теперь каждая казнь, каждый сожжённый дом и каждый аргир, забитый до смерти, ложились на его плечи, как новые слои брони. Князь оставался в тени, а генерал Хаук становился пугалом. Это тоже было семейной чертой — перекидывать ненависть на того, кто и так давно с ней сросся.
Зигфрид, заметив, как напряглось лицо брата, осёкся. Повисла короткая, но тяжёлая пауза. Потом он подался вперёд и сказал совсем другим тоном — без шуток, без масок:
— Прости. Я знаю, что ты платишь по счетам, которые выписывает наш отец.
— Это моя работа, — сухо ответил Хаук, но взгляд его немного смягчился. — Лучше я, чем кто-то, кто сделает это с удовольствием.
В дверь деликатно постучали — слуги вернулись с подносами, и в комнату потянуло запахом жареного мяса, тушёных овощей и того самого вина, которое Зигфрид велел принести без спроса.
- Давно я не пил хорошего вина, - признался Хаук, протягивая бокал к Зигфриду, который довольно держал в руках бутылку, когда стол был накрыт, и они с братом плавно пересели к нему.
Наполнив чашу брата, Зигфрид откинулся на спинку стула, и вновь внимательно окинул взглядом Хаука, и улыбнулся.
- Чего ты так меня разглядываешь, - смутился Хаук.
Зигфрид покачал головой, вновь улыбнувшись, но глаза его остались грустными и разбитыми от неожиданно навестившего его призрака прошлого.
Он пытался не вспоминать эту женщину, которую так и не смог спасти. Женщину, подарившую ему столь замечательного чистосердечного брата, которого он не заслуживал. Женщину, приговоренную к казни, оклеветанную собственным мужем  за  преступление, которого она не совершала. И он был причиной ее гибели. Этот грех ему предстояло нести всю жизнь.
- С тобой точно все хорошо? – спросил обеспокоенно Хаук.
- Разве может быть по-другому, когда за моим столом сидит мой долгожданный брат, - быстро откинув мрачные мысли, взял себя в руки Зигфрид, взмахнув каштановыми волосами.
Хаук не особо поверил его убедительной улыбке. Зигфрид мог обмануть кого угодно — отца, советников, невесту, — но только не его. Впрочем, Хаук давно усвоил: если брат прячет что-то за этой своей фирменной улыбкой, значит, оно того требует. И значит, лезть с расспросами сейчас — только испортить вечер. Он предпочёл сделать вид, что поверил.
А странный этот взгляд — мимолётный, ускользающий, будто тень птицы за окном, — был Хауку знаком с детства. Он помнил его ещё с тех пор, когда они мальчишками сидели на подоконнике в старой башне и Зигфрид, глядя куда-то мимо крепостных стен, вдруг замолкал на полуслове. Тогда Хаук всякий раз принимался выпытывать, в чём дело, дёргал брата за рукав, требовал объяснений — но Зигфрид никогда не прокалывался. Только улыбался, взъерошивал ему волосы и упрямо твердил, что всё хорошо, а брату просто померещилось. Годы шли, а привычка осталась прежней.
Хаук отвёл глаза и взялся за бокал, покрутил его в пальцах, наблюдая, как свет играет в гранатовой глубине вина.
— Расскажи лучше, как Каиса, — сказал он, меняя русло. — Она всё так же пытается выучить наизусть весь свод законов княжества?
Зигфрид моргнул, возвращаясь из своих мыслей, и улыбнулся уже по-настоящему — тепло, без маски.
— О, ты бы её видел. На прошлой неделе заявила, что хочет лично инспектировать зернохранилища перед зимой. Я сказал — зачем, есть же управляющие. А она заявила, что мой управляющий — дурак и разгильдяй, который в прошлом году даже не заметил, как на северном складе завелась плесень. И поехала ведь, представляешь? Одна. Я предлагал сопровождение — отказалась. Сказала, что солдаты будут отвлекать её от дела.
— А ты что? — Хаук приподнял бровь, отпивая вино.
— А что я? Ты Каису знаешь: если она что-то решила, проще договориться с горной лавиной, чем с ней. Я только попросил кучера передать мне весточку, когда доберутся. И то она, уверен, сочла это чрезмерной опекой.
Хаук хмыкнул. Зигфрид продолжил, оживляясь всё больше:

— Вернулась через неделю, пропахшая зерном и пылью. Даже боюсь представить, что она там делала и как терроризировала бедных работников склада. Но доклад, Хаук... — он сделал драматическую паузу, — доклад вышел на десять страниц. Десять! С таблицами, с подсчётами убытков, с рекомендациями по просушке зерна. И она, разумеется, посчитала, что наследный княжич обязан выслушать это от начала до конца. Я сидел, кивал, задавал умные вопросы...
— Ты? Умные вопросы? — перебил Хаук.
— Представь себе. «А не кажется ли вам, леди Каиса, что южный амбар следует проветривать чаще?» — Зигфрид изобразил собственный голос с преувеличенной солидностью и тут же рассмеялся. — Она была довольна. А когда она довольна, жить в Зарлофте становится легче. Когда нет... — он выразительно закатил глаза.
Хаук покачал головой, усмехаясь и представляя осанистую Каису среди перепуганных крестьян с её строгой манерой доводить всё до идеала.
— Железная женщина, — сказал он, смеясь.
— Она просто не любит, когда что-то идёт не так, как она задумала. — Зигфрид пригубил вино. — В этом мы с ней похожи. Наверное, поэтому она меня и терпит. Я ведь тоже тот ещё... — он осёкся, подбирая слово.
— Зануда? — подсказал Хаук.
— Дипломатично выражаясь — да, — Зигфрид улыбнулся и склонил голову, принимая удар. — А как у тебя с Альдонной? Вы хотя бы переписываетесь?
Хаук сделал глоток — куда более щедрый, чем требовала дегустация отцовского вина.
— Переписываемся, — сказал он, ставя бокал. — Раз в полгода. Я пишу «всё в порядке», она в ответ закидывает меня обвинениями в бесчувственности и равнодушии. На этом эпистолярный жанр себя исчерпывает.
Зигфрид поморщился — не осуждающе, скорее сочувственно.
— И что же она тебе пишет?
— В последнем письме было... дай-ка вспомнить, — Хаук наморщил лоб, явно цитируя по памяти. — «Вы, генерал, относитесь к нашей помолвке как к военному договору, который достаточно подписать и забыть в походном сундуке до лучших времён». Дальше шло что-то про мою эмоциональную глухоту, про то, что я не способен написать и двух строк без слова «должен», и что если бы я был крепостью, то самой чудовищно неприступной.
— А ты что?
— А что я? Спустя пару месяцев я написал уже традиционное «всё в порядке» и отправил, — Хаук пожал плечами. — Честно говоря, я даже не знаю, что ещё ей сказать. О чём нам говорить? Она живёт светскими интригами, я — лагерной грязью и маршрутными картами. Она хочет, чтобы я писал ей письма о чувствах. О каких чувствах, Зиг? Я не знаю этих слов.
Зигфрид откинулся на спинку стула и задумчиво покрутил бокал.
— Может быть, ей не нужны слова о чувствах. Может, ей нужно просто... чтобы ты написал ей что-то больше двух слов. Да хоть, что ты думаешь, когда смотришь на звёзды с лагерной стоянки. Какое озеро тебе встретилось по пути. Что ты вообще живой человек, а не приложение к мечу.
Хаук посмотрел на брата долгим взглядом.
— Это Каиса тебя научила?
— Это жизнь научила, — Зигфрид пожал плечами. — Женщины не так сложны, как нам кажется. Им просто нужно знать, что мы о них помним, когда нас нет рядом. Альдонна не дьяволица, Хаук. Она — невеста, которую ты оставил одну на десять лет. Это... долгий срок.
Хаук опустил взгляд в бокал.
— Ты знаешь, что у меня не было иного выбора. Да и шанса с ней сблизиться и притереться тоже. И не моя вина, что ничего не испытываю к ней кроме… долга. Я ничего не могу с этим поделать. А притворяться, строя из себя того, кем я не являюсь, не вижу смысла. Я буду чувствовать себя обманщиком. Да что чувствовать  — я им буду!
— Я знаю, что у тебя не было выбора, — Зигфрид кивнул, и в голосе его не было ни тени осуждения. — Но, Хаук... ты ведь даже шанса себе не дал. Ты уехал — и мысленно захлопнул дверь. А она осталась по ту сторону. Ждать годами. И пусть она тебе чужая, пусть между вами нет того, что бывает в балладах, — она всё ещё человек, с которым тебя связали. Не по любви, так по судьбе. А судьбу, знаешь ли, не выбирают. Но и игнорировать её — тоже не выход. Он помолчал, потом добавил тише, словно размышляя вслух:

— Иногда честность — это не сказать всё как есть. Иногда честность — это хотя бы попытаться.
Хаук поднял на него взгляд — тяжёлый, усталый, но не злой.
— Ты правда веришь, что из этого может что-то выйти? Из двух людей, которых слепили вместе, как два куска сырой глины, и сказали: «Вы теперь одно целое»?
— Из глины, если её правильно обжечь, выходит фарфор, — ответил Зигфрид и чуть улыбнулся. — А если бросить, не коснувшись, — просто комья грязи. Выбор за тобой. Только не говори потом, что тебе его не оставили.
Хаук долго молчал. Огонёк свечи дрогнул от сквозняка, тени на стенах качнулись.
— Ты говоришь так, будто сам через это прошёл.
— Я через это иду каждый день, — Зигфрид усмехнулся невесело. — Думаешь, мне легко с Каисой? Думаешь, у нас всё гладко? Мы спорим до хрипоты, она считает меня мягкотелым идеалистом, я её — упрямой гордячкой. Но мы хотя бы спорим. Мы говорим.
— Легко тебе говорить. Ты свою невесту хотя бы любишь.
— Люблю, — согласился Зигфрид. — Но эта любовь не возникла на ровном месте. Мы с Каисой много трудились, чтобы узнать друг друга, притереться. Ты можешь прожить с Альдонной всю жизнь как с чужим человеком, а можешь попытаться узнать её. Не невесту, с которой тебя связали назло, а живую женщину, у которой, поверь мне, тоже есть свои страхи, свои разочарования и свои письма. Письма, которые она рвёт, прежде чем отправить, и переписывает, возможно, десятки раз.
— Ты думаешь, она рвёт письма? — Хаук усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Я думаю, она десять лет ждёт, когда её будущий муж скажет ей хотя бы на три слова больше, чем докладная записка командира. И если после этого она всё ещё пишет тебе — пусть даже злые письма, — значит, ей не всё равно.
Повисла пауза. Свечи на столе оплыли, одна зашипела, и Зигфрид машинально поправил фитиль. Хаук сидел, уперев локти в колени и глядя в пол.
— Ты так уверенно говоришь о том, что ей не всё равно, — произнёс он медленно. — Но ты не знаешь Альдонну. Она не из тех женщин, что ждут у окна с вышивкой и надеждой в глазах. Она... другая.
— Какая же?
— Холодная. Расчётливая. Она смотрит на мир как на шахматную доску, где каждая фигура должна стоять на своём месте и выполнять свою функцию. Я — её функция. Будущий муж. Генерал. Инструмент для возвышения её рода. И она не станет рвать письма, Зиг. Скорее уж она их нумерует, подшивает в папку и при случае предъявит мне как доказательство моей несостоятельности.
— И всё же ты её функция, — повторил Зигфрид задумчиво. — А она — твоя. Может, в этом и есть точка отсчёта? Вы оба смотрите друг на друга как на средство. Ты — для её амбиций, она — для твоего чувства долга. Но вы хотя бы смотрите. Некоторые и этого не делают.
— Поэтично, — Хаук хмыкнул, но без насмешки. — Только звучит как начало очень плохого романа. «Генерал и Циник: история одной катастрофы».
— Катастрофы — тоже истории, — Зигфрид пожал плечами. — Иные руины стоят дольше, чем дворцы, потому что их некому сносить.
Хаук поднял бровь, и Зигфрид, заметив это, рассмеялся.
— Ладно-ладно, увлёкся. Но ты понял, о чём я.

— Я понял, что ты пытаешься меня женить заочно, сидя в кресле с бокалом вина, — Хаук покачал головой. — Это ли не высшая степень лицемерия? Сам твердишь «к чёрту корону», а мне предлагаешь смириться с долгом.
— Я не предлагаю тебе смириться. Я предлагаю тебе не отказываться от того, что ещё даже не начиналось. — Зигфрид подался вперёд. — Ты ведь даже не пытался узнать её. Не как невесту — как человека. Что она любит? Чего боится? Почему стала такой, какая есть? Ты видел только фасад, Хаук. А за фасадом, поверь, всегда есть что-то ещё. Даже у самых холодных людей есть что-то, о чём они молчат. Может, вы просто два молчуна, которым удобно думать друг о друге плохо, потому что так проще.
Хаук негромко рассмеялся — низко, грудью, так, как смеялся редко и только рядом с братом.
— Знаешь, — сказал он, отсмеявшись, — когда-нибудь ты станешь князем, и тебе придётся говорить с людьми не метафорами, а указами. Что ты тогда будешь делать?
— Издавать указы в стихах, — Зигфрид развёл руками. — «Повелеваю подати собрать до снега, и да пребудет с вами честь и нега».
— Тебя свергнут через месяц.
— Зато красиво свергнут. С балладами и плакальщицами. Надеюсь, плакальщицы будут красивыми девами, а не морщинистыми старухами.
Они снова замолчали, но тишина эта была уже не напряжённой, а сытой — как после хорошего ужина, когда слова уже не нужны, но и расходиться не хочется. За окном ветер гнал по небу низкие облака, луна то показывалась, то пряталась, и в комнате становилось то светлее, то темнее.
— И всё-таки, ты ужасный зануда, когда дело касается чужих невест.
— Это потому, что со своей я уже разобрался, — Зигфрид потянулся в кресле. — А чужие — благодатная почва для советов. Никакой ответственности, одно удовольствие.
— Вот как заговорил будущий правитель.
— Учусь у отца, — парировал Зигфрид и тут же поморщился. — Шутка. Не у отца. У отца я учусь только тому, как не надо.
Свеча на столе затрещала в последний раз и погасла, оставив их в полумраке. Ни один не пошевелился, чтобы зажечь новую. Им хватало света луны, пробивавшегося сквозь стрельчатое окно, и того редкого, драгоценного ощущения, что ты рядом с тем, перед кем можно побыть просто собой.