Сказка о чертовой мельнице

Было то, милостивые государи, в незапамятные времена, а может, и вовсе в прошлый четверг, — кто ж теперь разберет? Стояла на отшибе, у самого леса, там, где речка Студёнка делала хитрую петлю, старая водяная мельница. Сруб у неё был кряжистый, мхом поросший, словно бровями седыми нахмуренный, а огромное колесо вечно скрипело на разные лады, будто жаловалось кому-то на свою мокрую долю.
Держал ту мельницу мужик по имени Панько, хозяин, надо сказать, никудышний. Был он ленив, как старый кот на солнцепеке, любил завалиться в тень под вербой и считать пролетающих галок. А мельница его, на удивление всему селу, работала без устали. Жернова крутились ночь напролёт, хотя зерна Панько засыпал самую малость. Молола же она муку дивную: белую, как первый снег, и мягкую, как лебяжий пух. Пышки из той муки выходили сдобные — съешь одну, а рука сама за второй тянется. И повезут, бывало, чумаки ту муку аж в самый Полтавский полк на ярмарку, и отбою от покупателей нет.
Никто не чуял беды. А чему быть-то? Мельница мелет — и слава Богу. Но вот однажды, в ночь под Ивана Купала, когда папоротник цвет ищут, а девки венки по воде пускают, пришёл к Паньку гость незваный. Был он в жупане тонкого сукна, в сапогах без пылинки, и усишки имел длинные, мышиные, которыми так и дергал, словно воздух нюхал. Глаза у гостя горели недобрым зеленоватым огоньком, прямо как у сыча. И говорил он сладко, да всё с пришепетыванием, будто кашу манную во рту перекатывал:
— А что, пане добрый, велик ли барыш с твоей мельницы? Вижу я, трудишься ты мало, а богатство само в руки плывет. Не хочешь ли, чтобы завтра его было вдвое больше?
Панько от лени только одним глазом зыркнул на пана и зевнул в кулак: «Та оно и так ничего. А что за то надобно?»
— А надобно сущий пустяк, — улыбнулся гость, и улыбка у него была до самых ушей, острая, словно серп месяца. — Ты только дозволь мне и товарищам моим по ночам тут хозяйничать. Мы зерно молотить станем, воду мутить, а тебе — только прибыток считать. И условие одно: никогда, Панько, не гляди, что на мельнице твоей по ночам деется. На то тебе мое купецкое слово.
Смекнул ленивый Панько, что дело нечисто, да где там от дармового богатства отказаться? Махнул рукой: «А, мелите, хоть до рассвета!» Повернулся на другой бок и захрапел с присвистом.
И пошло-поехало. В первую же ночь поднялся на реке шум и плеск, будто сто баб вальками белье колотят. Визг, хохот, скрежет зубовный, топот, словно кто чечётку пляшет. Вся вода вокруг мельницы воронкой закрутилась, замутилась илом до дна, рыба кверху брюхом поплыла. А утром глядь — у Панька во дворе мешков с мукой — горы золоченые. И мука та была еще белее, чем прежде. Только странное дело: если замешкается хозяйка, не сразу в печь поставит тесто, оно само из квашни вылезать начинало, и чудилось в его очертаниях то ли рога, то ли свиное рыло.
Это черти на мельнице бал правили. Самый старый, с мышиными усами, что к Паньку приходил, был у них за атамана. Они воду в реке хвостами мутили, оттого и мука белой становилась, а жернова крутили, запрягая в них утопленников и висельников, чьи души так и не нашли покоя. Вместо зерна мололи они старые кости, сухие листья да речной песок, но такова уж чертовская сила — всё в их лапах сладкой сдобой оборачивалось. Люди ели, нахваливали, а сами становились от той муки сварливыми, завистливыми да жадными. Пошли по селу ссоры из-за пустяка, из-за гроша ломаного сосед соседу глаза готов был выцарапать. Дети перестали стариков слушаться, а старики — в церковь ходить. Благодать ушла из тех мест.
Панько же только толстел да довольно крякал, пересчитывая злотые. Любопытство его не мучило. Лень — она страшнее всякого любопытства.
Так миновал год. Настала глухая осень. И вдруг встала мельница. Ни скрипа, ни стука. Тишина — звон в ушах. Вышел Панько на крыльцо, глядит, а река Студёнка, что всегда широкой лентой бежала, обмелела так, что воробью по колено. Лишь черная, маслянистая топь осталась, и пузыри по ней идут и лопаются с тяжелым вздохом. А из воды не туман поднимается, а гнилое марево, от которого голова кругом идет и мухи дохнут на лету. Посреди болота лежит огромное мельничное колесо, наполовину в тину засосавшее, и с него, осклабившись, свисает зелеными водорослями чёртова борода — впопыхах, видно, зацепился нечистый, да так и бросил.
Понял тогда Панько, что пришел срок платить по векселям. Перекрестился он, да поздно — крест на его груди в уголь черный обратился. Тем временем возвращался через село один стрелец, воин Божий, уставший от битв. Увидел он болото гнилое, увидел людей, почерневших лицом, услышал, как младенцы кричат, а матери у них молоко пропало. Остановился стрелец посреди площади и спрашивает: «Что за напасть?»
Рассказали ему люди про муку диковинную. Понял тогда воин, что к чему. Был он человеком простым, но веры крепкой. Снял он с пояса меч, да не простой — от самой лавры освященный, окропил его святой водой и пошел к болоту.
Подходит он к самой трясине, а там из черной воды чудища лезут: глаза с пятак, шерсть синяя, на голове венки из тины болотной — красавицы омутные, русалки, значит. Хохочут, пальцами крючковатыми манят: «Иди к нам, служивый, у нас мягко, у нас тепло, у нас сладко!»
Но стрелец им не поддался. Вогнал он меч свой прямо в сердце черной трясины. Взвыло болото сотней голосов, вздыбилось черным гребнем, и вылетел оттуда вихрь смрадный, разметав всю нечисть по темным оврагам. А на том месте, куда меч вошел, забил из-под земли чистый, хрустальный родник. Вода звонкая, холодная! Зажурчала она, побежала по старому руслу, наполнила Студёнку до берегов, унося с собой всю грязь и мерзость запустения. Ожила трава по берегам, птицы запели, а мельничное колесо провернулось в последний раз, заскрипело жалобно и развалилось в прах. Не стало больше мельницы.
А Панько? А Панько лопнул от жадности и превратился в огромный гриб-дождевик на пригорке. Тронешь его ногой — пыль черная летит. И с тех пор в том селе зарок дали: муку молоть только при свете дня, с молитвой и честным трудом. А коли услышишь ночью шум воды да стук копыт, без оглядки беги от того места. Ибо черт всегда сладко стелет, да спать на том жестко.