Деменция - это проклятие или благословение?

Недавно в руки попала книга Алексея Ксендзюк "Пороги Сновидений", после нескольких глав прочтения, пришла мысль (может она еще "сырая"), что все медицинские ярлыки множества психо физических феноменов потребуют скорого пересмотра.  Например, так называемая "старческая деменция". В современной медицине деменция — рассматривается как распад личности. Но что, если это не распад, а выход из системы координат матрицы, так называемого на языке толтеков "тоналя" - семантической матрицы?

Матрица языка как тюрьма

Социум держит нас в ограниченном «семантическом поле». Мы — это то, как мы себя называем, как мы помним свою биографию, как мы классифицируем мир. Наша личность — это плотно сбитый кокон из слов, определений и социальных ролей. Этот кокон и есть та самая «стена», о которой говорят толтеки. Пока мы помним, кто мы такие, мы заперты в рамках своего прошлого. Мы — пленники своей истории, воспитания, образования...

Деменция как «семантический вакуум»

Во многих эзотерических школах известна практика «остановки внутреннего диалога» — это сознательное усилие по выходу из привычного кокона "знаю, помню, размышляю и т.п." Это попытка вырваться из матрицы, чтобы увидеть мир без фильтров. Но что, если у некоторых людей этот процесс запускается не через волевую практику, а через биологический «сбой»?
Когда человек начинает терять память, он постепенно утрачивает доступ к своему семантическому полю (по сути "стен", "забора"). Слова перестают быть "крючками", "якорями". Имена, даты, социальные статусы — всё это начинает «отваливаться», как старая змеиная кожа. Как тут не вспомнить библейский сюжет с яблоком для Евы и Адама. Может "яблоко" это и есть семантические коды? Но, не будем на этом останавливаться... С точки зрения социума, потеря памяти всяких определений, это трагедия. С одной стороны "да", Но с точки зрения нагвализма, это может выглядеть как принудительное вхождение в состояние «семантического вакуума» - первичного хаоса - неопределенности.
Человек, который перестал узнавать своих близких или забыл, как пользоваться бытовыми приборами, на самом деле может находиться в процессе «стирания личной истории». Он перестает быть «социальной единицей» - полезным "винтиком" и начинает соприкасаться с тем, что Кастанеда называл «вторым вниманием». Если это принять, тогда это "проклятие" может стать порогом вхождения в чертог Мудрости...
Что это начало Мудрости или начало безумия? Видимо оба варианта имеют место быть. Но, нас интересует возможность выхода к "началу Мудрости".
То, что мы называем это "деменцией", отражает наш страх потерять контроль, потерять свое "лицо" - ту или иную социальную маску. Мы боимся того, что останется, если убрать привычное для себя и других «Я». Но, для воина толтека это и есть цель — стать никем, чтобы стать всем.
Возможно, то, что мы видим как «бессвязный бред» пожилого человека, на самом деле является его попыткой описать реальность, которая не укладывается в человеческий язык. Он видит «энергию», он видит «потоки», но у него больше нет слов, чтобы перевести это на язык социума. Он не «теряет рассудок», он выходит за его пределы.
Новый взгляд на уход
Если допустить эту гипотезу, отношение к старости должно кардинально измениться. Вместо того чтобы пытаться «вернуть» человека в матрицу с помощью таблеток и бесконечных напоминаний о том, кто он такой, возможно, стоит позволить ему уйти в этот вакуум?
Это не значит, что нужно игнорировать физические страдания. Но это значит, что мы могли бы перестать воспринимать «забывчивость» как врага. Возможно, это последний шанс человека сбросить оковы своей биографии и совершить прыжок в неизвестное, не дожидаясь смерти тела.
Это не «проклятие старости», а, возможно, естественный механизм освобождения. Мы всю жизнь учимся строить свою личность, чтобы в конце пути получить шанс её разрушить и наконец-то увидеть мир таким, какой он есть — без слов, без определений, без «стены».
Вопрос лишь в том, готовы ли мы, наблюдатели, признать, что за пределами нашей матрицы есть не только пустота, но и иная, пугающая, но величественная свобода?

Однако этот переход, будучи естественным процессом освобождения, сталкивается с жесточайшим сопротивлением со стороны коллективного договора. Социум, подобно гигантскому эгрегору, питается нашей привязанностью к «личности». Когда человек начинает ускользать из семантической сети, окружающие — дети, врачи, опекуны — инстинктивно пытаются «вернуть его в строй». Мы навязываем ему его же имя, мы требуем узнавания, мы заставляем его подтверждать свою биографию, тем самым насильно удерживая его в коконе, который он уже начал сбрасывать. Мы называем это «заботой», но с точки зрения нагвализма это — акт удержания духа в клетке.
Мы боимся «безумия» старика, потому что оно зеркально отражает нашу собственную хрупкость. Если его личность — это лишь иллюзия, то и наша — не более чем временная конструкция. Признать право человека на «уход в вакуум» означает признать, что вся наша социальная значимость, все наши достижения и накопленные знания — лишь пыль на ветру второго внимания. Поэтому мы так яростно боремся с деменцией: мы боремся не за человека, а за сохранение той реальности, в которой мы сами чувствуем себя в безопасности.
Представьте, что происходит в момент, когда «внутренний диалог» человека окончательно умолкает. Когда социальные маркеры стираются, освобождается колоссальный объем энергии, который раньше уходил на поддержание образа «Я». Куда направляется эта энергия? В обыденном понимании — в никуда, в «распад». Но в терминах толтеков — это высвобождение осознания. Человек, лишенный якорей прошлого, становится невероятно текучим. Его восприятие перестает быть сфокусированным на «предметах» и начинает скользить по «энергетическим потокам». То, что мы принимаем за бессвязный взгляд в пустоту, может быть созерцанием бесконечности, доступ к которой был закрыт для него десятилетиями жесткой социальной обусловленности.
Конечно, этот путь сопряжен с глубокой уязвимостью. Без «стены» слов человек становится беззащитным перед лицом неорганических сущностей или хаотических эманаций, которые обычный человек просто не замечает, будучи защищенным своей «нормальностью». Но разве не в этом заключается риск любого воина? Старость, в таком прочтении, становится не финалом, а инициацией — последним, самым трудным и самым величественным актом «сталкинга».
Если мы изменим привычную оптику, то уход за таким человеком превратится из «обслуживания больного» в «сопровождение странника». Вместо того чтобы требовать от него соответствия нашим стандартам памяти, мы могли бы стать свидетелями его трансформации. Мы могли бы научиться слушать не то, что он говорит, а откуда он говорит. Мы могли бы перестать быть тюремщиками его сознания и стать теми, кто помогает ему мягко отпустить последние нити, связывающие его с этой реальностью.
Это требует мужества — признать, что смерть личности может наступить раньше смерти тела, и что этот процесс не является деградацией. Это — возвращение к истоку, к состоянию чистого осознания, которое было у нас до того, как мы научились называть вещи своими именами. Возможно, именно в этом и заключается высшая мудрость: не в накоплении опыта, который в конце концов превращается в груз, а в способности сбросить этот груз, чтобы войти в вечность налегке, сохранив лишь искру осознания, свободную от оков человеческого «Я». И тогда деменция перестает быть болезнью, превращаясь в последний, отчаянный и прекрасный прыжок в неизвестность, на который решается далеко не каждый.