Мне была разбита душа. Часть 4. Расстояние

                Глава 1. Чужая весна.



  Автобус шёл до областного центра почти пять часов. Дорога то поднималась между голыми полями, то уходила в низины, где по обеим сторонам ещё лежал серый, напитанный водой снег. Весна медленно выбиралась из-под зимы, и от этого вся земля казалась тяжёлой, уставшей, словно ей самой требовалось время, чтобы поверить в приближение тепла.

Владимир сидел у окна, не снимая шинели, хотя в салоне было душно. Стекло дрожало на каждой выбоине, пахло соляркой, мокрой одеждой и табаком. В проходе возле водителя стояли чьи-то сумки, перевязанные верёвками, на заднем сиденье плакал ребёнок, две женщины вполголоса обсуждали цены и чью-то болезнь. Обычная дорога. Обычные люди. Никто не знал, что молодой офицер у окна покидает не посёлок, не службу и даже не родной дом. Он покидает ту часть себя, которую уже никогда не сможет вернуть.

После поворота, за которым исчезла Марьяна, Владимир больше не оборачивался. Ладонь, ещё недавно прижатая к холодному стеклу, лежала на колене. Он смотрел на неё с непонятным чувством, словно на ней должно было остаться тепло другой руки. Но ладонь была пустой. Только тонкая белая полоска старого шрама пересекала основание большого пальца. Он получил его в училище, когда на полевых занятиях неудачно схватился за рваный край железного ящика. Тогда боли почти не почувствовал. Руку перевязали, вечером он вместе со всеми пошёл в столовую, а через неделю уже забыл о ране.

Теперь ему казалось странным, что тело так легко прощает человеку повреждения. Заживает порез. Срастается кость. Исчезает синяк. Только душа не подчиняется законам плоти. Она может годами кровоточить там, где никто не увидит даже следа.

На областном автовокзале Владимир вышел вместе с остальными пассажирами. Под ногами хлюпала грязная снежная каша. Ветер гонял по асфальту обрывки газет, из репродуктора над кассами доносился хриплый женский голос, объявлявший отправление автобусов в районы, названия которых он слышал с детства. Теперь все они звучали иначе. Раньше означали расстояние, которое можно было преодолеть за несколько часов. Сегодня стали обозначать дорогу назад, по которой он не должен был возвращаться.

До поезда оставалось три часа. Владимир сдал чемодан в камеру хранения и долго бродил возле вокзала. Можно было зайти в буфет, поесть, выпить чаю. Можно было позвонить матери и сказать, что добрался. Но он ничего не хотел. Он стоял возле стеклянной телефонной будки, держал в руке две копейки и не решался войти. Мать услышит его голос и сразу поймёт, как ему тяжело. Начнёт успокаивать, а он не хотел, чтобы она искала слова, которых всё равно не существовало.

Потом он подумал о Николае. Тот наверняка уже вернулся домой. Снял куртку. Поставил чайник. Рассказал Марьяне, как провожали брата. Может быть, спросил, почему она не приехала на вокзал. А она отвела глаза и ответила что-нибудь простое: заболела голова, не хотела мешать прощанию мужчин, не смогла оставить дом.

Владимир закрыл глаза. Он представил её у окна. Не плачущую — измученную необходимостью скрывать слёзы. Представил, как она снимает пальто после долгого стояния у дороги, как растирает замёрзшие руки, как Николай заботливо спрашивает, где она была. От этой мысли стало трудно дышать. Владимир вошёл в телефонную будку, опустил монету и набрал домашний номер матери. Она ответила сразу, словно всё это время сидела возле аппарата.

— Володя?

— Я, мам.

На другом конце провода несколько секунд слышалось только её дыхание.

— Доехал?

— Доехал. Через три часа поезд.

— Поел?

— Поел.

Он солгал машинально, и мать, конечно, это поняла. Но спорить не стала.

— Вещи не потерял?

— Нет.

— Документы при тебе?

— При мне.

Они говорили о том, о чём говорят близкие люди, когда боятся коснуться главного. О дороге. О погоде. О поезде. О том, что в чемодане лежат шерстяные носки и банка домашнего сала, хотя Владимир уже дважды говорил, что видел их. Мать старалась держаться спокойно, но голос её становился всё тише.

— Николай заходил, — сказала она наконец.

Владимир крепче сжал трубку.

— Зачем?

— Просто так. Спросил, звонил ли ты.

— Понятно.

Он ждал продолжения. Мать молчала. Возможно, рядом с Николаем была Марьяна. Возможно, нет. Спросить означало произнести её имя. А имя иногда бывает опаснее признания.

— Мам, мне пора.

— Володя…

— Что?

— Ты только не живи там одним прошлым.

Он невесело усмехнулся.

— А чем мне ещё жить?

— Собой, сынок. Ты ведь тоже у себя есть.

Владимир не ответил. Попрощался и повесил трубку. Монета провалилась внутрь аппарата с коротким металлическим звуком, похожим на щелчок замка. Он ещё некоторое время стоял в тесной будке. За мутным стеклом спешили люди, подъезжали автобусы, носильщик катил тележку с чемоданами. Мир продолжал двигаться, и только Владимир оставался внутри своей неподвижной боли.

Поезд отправился вечером. В купе ехали ещё трое: пожилой инженер с серым лицом, молодая женщина с пятилетней дочерью и молчаливый прапорщик, возвращавшийся из отпуска. Инженер сразу достал газету и очки. Женщина разложила на столике варёные яйца, хлеб и завёрнутую в бумагу курицу. Прапорщик поставил под нижнюю полку тяжёлый армейский чемодан, посмотрел на петлицы Владимира и спросил:

— К новому месту службы?

— Да.

— Далеко?

— Теперь уже недалеко.

Прапорщик кивнул, не заметив скрытого смысла.

— Женат?

— Нет.

— И правильно. Сначала служба, потом семья. А то я своего старшего уже в пятую школу перевожу. Жена говорит: ещё один гарнизон — и уйдёт от меня.

Он засмеялся, но смех получился коротким и усталым. Владимир отвернулся к окну. За стеклом медленно поплыли станционные огни. Потом закончились последние дома, и поезд вошёл в темноту.

Ночью он почти не спал. Колёса равномерно отбивали расстояние, будто кто-то измерял его не километрами, а ударами сердца. Иногда поезд останавливался на небольших станциях. В купе проникал холодный воздух, слышались голоса проводников, стук тележек, далёкий лай собак. Владимир лежал на верхней полке, закинув руки за голову, и видел перед собой Марьяну. Не ту, что стояла у старой берёзы. Другую. Новогоднюю. С тёмными волосами, блестящими глазами и тем выражением лица, которое появилось у неё за мгновение до поцелуя. Потом вспоминалась калитка. Её тихое: «Спасибо тебе». Ладонь, поднятая вслед автобусу.

Он пытался думать об отце. О записной книжке. О чести. Фраза, найденная на последней странице, теперь казалась приговором, который отец оставил ему заранее, не зная ни Марьяны, ни Николая, ни той страшной простоты, с которой одна любовь способна сделать несчастными сразу троих. «Если придётся выбирать между счастьем и честью — выбирай честь». Выбирать оказалось легче, чем жить после выбора. Под утро Владимир всё-таки уснул. Ему приснился родной дом. Во дворе стояла Марьяна и развешивала на верёвке белые простыни. Ветер наполнял их, и они становились похожими на паруса. Владимир звал её, но она не слышала. Тогда он пошёл через двор, однако сколько бы ни шёл, расстояние между ними не уменьшалось. Вдруг из дома вышел Николай. Улыбнулся Владимиру и сказал:

— Что же ты стоишь? Иди к нам.

Марьяна обернулась. Лицо её было залито слезами. Владимир попытался сделать ещё один шаг, но земля под ногами превратилась в чёрную воду. Он проснулся резко, от собственного движения. В купе уже рассвело. Инженер спал, прижав газету к груди. Девочка сидела у окна и водила пальцем по запотевшему стеклу. Она нарисовала дом, солнце и три человеческие фигурки.

— Это кто? — тихо спросил Владимир.

Девочка серьёзно посмотрела на него.

— Мама, папа и я.

— А папа где?

— На Севере. Мы к нему едем.

Она снова повернулась к рисунку и добавила возле дома четвёртую маленькую фигурку.

— А это кто?

— Не знаю. Пусть будет.

Владимир долго смотрел на нарисованного человека, которому не нашлось имени. Потом девочка провела ладонью по стеклу, и весь её мир исчез: дом, солнце, мать, отец и тот, лишний, безымянный человек.

К новому месту службы поезд прибыл после полудня. Город оказался больше родного посёлка, но меньше областного центра. Несколько заводских труб, длинные серые пятиэтажки, старая водонапорная башня возле путей. Снег здесь почти сошёл. На обочинах лежали почерневшие пласты льда, из водосточных труб капало, земля пахла сыростью и угольным дымом.

Весна пришла сюда раньше, но радости в ней не было. Она обнажила мусор, прошлогоднюю листву, разбитый асфальт и собачьи следы возле вокзала. Владимир подумал, что настоящая весна всегда начинается некрасиво. Сначала миру приходится показать всё, что зима так долго скрывала под снегом.

На перроне его встречал капитан в расстёгнутой шинели. Он держал в руке папку и внимательно разглядывал выходивших пассажиров.

— Лейтенант Давыдов?

— Так точно.

— Капитан Громов, заместитель военного комиссара. Давайте чемодан.

— Сам донесу.

Громов не настаивал. Пожал руку, коротко оглядел Владимира и направился к выходу.

— Квартиру пока не обещаю. Поселим в общежитии при гарнизоне. Комната отдельная, удобства в конце коридора. Холостяку хватит.

— Хватит.

— Служба у нас спокойная только на бумаге. Район большой, деревень много. Приписка, призывники, семьи погибших, розыск уклонистов. Военком строгий, но справедливый. Сработаетесь.

— Понятно.

Капитан искоса посмотрел на него.

— Вы всегда такой разговорчивый?

— Когда есть что сказать — говорю.

— Это правильно.

До военкомата ехали на старом зелёном «уазике». Громов рассказывал о городе, показывал завод, районную больницу, Дом культуры, баню и единственную приличную столовую. Владимир слушал вполуха. Улицы были чужими. Люди — чужими. Даже небо казалось другим: выше, бледнее, лишённым тех привычных ориентиров, по которым он раньше узнавал приближение вечера.

Военный комиссар, подполковник Савельев, оказался сухощавым мужчиной лет пятидесяти с коротко остриженными седыми волосами. Он внимательно прочитал личное дело, несколько раз посмотрел на Владимира поверх очков и спросил:

— Перевод по собственному желанию?

— Так точно.

— Причина?

Владимир заранее подготовил ответ.

— Семейные обстоятельства.

Савельев снова опустил глаза к бумагам.

— Жены нет. Детей нет. Мать остаётся по прежнему месту жительства. Какие же у вас семейные обстоятельства, лейтенант Давыдов?

В кабинете стало тихо. Громов, стоявший возле двери, отвернулся к окну.

— Обстоятельства есть, товарищ подполковник.

Савельев снял очки.

— Я не любопытствую. Мне нужно понимать, что за человек будет служить рядом со мной.

— Человек, который будет служить честно.

Подполковник долго смотрел на него, потом закрыл личное дело.

— Этого достаточно. Остальное меня не касается.

Он поднялся, протянул руку и неожиданно добавил:

— Только запомните, Давыдов: от себя переводов не бывает.

Владимир встретил его взгляд.

— Я знаю.

— Если знаете — приступайте.

В общежитие его отвезли вечером. Комната находилась на втором этаже старого кирпичного здания. Железная кровать, стол, стул, шкаф с перекошенной дверцей и тумбочка. На окне стоял пустой глиняный горшок, в котором когда-то рос цветок. Предыдущий жилец оставил на стене календарь за прошлый год и два гвоздя над кроватью. На одном, вероятно, висела форма. На другом — фотография. Капитан Громов поставил чемодан возле двери.

— Осваивайтесь. Завтра к восьми.

— Спасибо.

— В столовой уже закрыто. У меня жена борща наварила. Поехали к нам.

— Не стоит.

— Да бросьте. Чего одному сидеть?

Владимир посмотрел на комнату. Именно этого он и хотел — остаться один. Не из гордости. Просто у него не было сил входить в чужой дом, знакомиться с чужой женой, отвечать на добрые вопросы и делать вид, что новая жизнь действительно началась.

— Спасибо, товарищ капитан. Я с дороги устал.

Громов понял.

— Как хотите. Если передумаете — третий дом за аптекой, квартира двенадцать.

Когда дверь закрылась, Владимир долго стоял посреди комнаты. Потом расстегнул шинель, но не снял её. Тишина здесь была иной, чем дома. В родном доме она состояла из знакомых звуков: шагов матери, потрескивания печи, скрипа половиц, ветра за ставнями. Здесь тишина была пустой. Она ничего о нём не знала. Владимир открыл чемодан. Сверху лежала аккуратно сложенная форма, под ней — бельё, книги, шерстяные носки, банка сала и отцовская записная книжка. Между двумя рубашками он заметил белый конверт.

Сначала решил, что мать положила записку. Потом увидел почерк. На конверте не было имени. Только одно слово: «Володе». Он сел на край кровати. Несколько секунд не прикасался к письму. Ему показалось, что вся проделанная дорога, приказ, прощание у калитки, автобус, поезд и этот чужой город вдруг исчезли. Остался только белый прямоугольник бумаги, который Марьяна каким-то образом передала матери или незаметно положила в чемодан перед отъездом.

Владимир взял конверт. Бумага дрогнула в его руке. Он понимал, что не должен читать. Понимал так же ясно, как тогда, возле калитки, понимал, что не должен сделать к ней ни одного шага. Одно письмо ничего не изменит. Не вернёт его назад. Не разрушит семью Николая. Не нарушит данного самому себе обещания.

Но именно с таких слов — «ничего не изменит» — человек чаще всего начинает путь к тому, что однажды изменит всё. Владимир положил конверт на стол. Снял шинель. Умылся холодной водой. Разложил вещи в шкафу. Поставил книги на тумбочку. Отцовскую записную книжку убрал в верхний ящик. Потом достал хлеб, отрезал кусок сала и попытался поесть. Пища не имела вкуса. Письмо лежало перед ним. За окном медленно темнело. Во дворе хлопали двери, кто-то заводил мотоцикл, женщины звали детей домой. Потом в коридоре погасили часть света. Соседняя комната наполнилась мужскими голосами и смехом. Незнакомая жизнь окружала Владимира со всех сторон, но не могла войти внутрь.

Он просидел за столом почти час. Потом осторожно вскрыл конверт. Внутри находился один лист, сложенный вчетверо. Всего несколько строк. «Володя, я не прошу тебя вернуться. Не имею права. Не прошу писать мне. Не прошу ждать. Я только хочу, чтобы ты знал: когда сегодня подняла руку вслед автобусу, мне показалось, что вместе с тобой уезжает вся моя жизнь. Я останусь здесь. Буду рядом с Николаем. Буду делать всё, чтобы он никогда не узнал, какую боль мы ему причинили даже своим молчанием. Но если человеку позволено унести с собой одну правду, пусть моей правдой останется эта: я люблю тебя. Не отвечай. Марьяна». Владимир перечитал письмо один раз.

Потом ещё. Он не заплакал. Слёзы остались там, на мосту, возле темнеющего льда. Здесь боль была другой. Сухой. Тихой. Она не просила выхода и не обещала облегчения. Он сложил лист по прежним сгибам, вложил обратно в конверт и долго держал его в руках. Потом открыл верхний ящик и положил письмо рядом с записной книжкой отца. Две правды оказались рядом. Отец требовал выбрать честь. Марьяна просила сохранить любовь.

Владимир закрыл ящик и вдруг понял, что расстояние ничего не решило. Оно лишь лишило их возможности видеть последствия собственной любви. Там, в посёлке, оставались Марьяна и Николай. Здесь, в чужой комнате, оставался он. Каждый должен был продолжать обычную жизнь, ежедневно скрывая от остальных ту её часть, которая уже никогда не станет обычной. Он лёг, не раздеваясь. За стеной ещё долго разговаривали мужчины. Кто-то смеялся, кто-то спорил о футболе, кто-то включил радиоприёмник. Тихо заиграла песня о весне и возвращении домой. Владимир встал и выключил свет.

В темноте чужая комната перестала быть чужой. Она стала просто местом, где никто не видел его лица. В ту ночь он впервые понял: уехать — ещё не значит уйти. Иногда человек преодолевает сотни километров только для того, чтобы обнаружить любовь сидящей рядом с ним, в пустой комнате. И тогда расстояние становится не спасением. Оно становится второй жизнью, которую приходится проживать втайне от первой.



                Глава 2. Письмо.



  Утро началось с чужого будильника. За стеной резко, настойчиво задребезжал металлический звонок, потом послышался тяжёлый удар, недовольный мужской голос и скрип кровати. В коридоре захлопали двери. Кто-то торопливо прошёл к умывальнику, шаркая босыми ногами, кто-то включил радио, и комната наполнилась приглушённой музыкой, доносившейся сразу с нескольких сторон. Владимир открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок был низким, побелка возле лампы растрескалась, на стене висел прошлогодний календарь. Потом он увидел чемодан возле шкафа и вспомнил всё.

Первым его движением было открыть ящик стола. Письмо лежало рядом с записной книжкой отца. За ночь оно не исчезло, не оказалось сном, не превратилось в случайную записку, значение которой он сам преувеличил от усталости. Белый конверт хранил слова, способные вернуть его в посёлок сильнее любого приказа. «Я люблю тебя. Не отвечай». Владимир закрыл ящик. Умылся холодной водой, побрился и тщательно надел форму. В зеркале над раковиной он увидел лицо человека, которого почти не узнавал. Всё осталось прежним: молодой лоб, тёмные брови, упрямо сжатые губы. Но взгляд изменился. Так смотрят люди, однажды узнавшие о себе правду, с которой невозможно спорить.

На службу он пришёл раньше остальных. Дежурный открыл дверь, включил свет в коридоре и, ещё не привыкнув к новому офицеру, несколько раз обращался к нему то «товарищ лейтенант», то просто «вы». Военкомат пах бумагой, печным теплом и влажными шинелями. На стенах висели карты района, списки призывников, плакаты с изображением солдат. В приёмной стояли деревянные скамьи, отполированные одеждой сотен людей. За дверями кабинетов начиналась жизнь, в которой всё имело номер, дату, подпись и установленный срок.

Владимиру отвели небольшой кабинет на втором этаже. Стол, два стула, металлический шкаф и телефон. На подоконнике стояла банка с засохшими чернилами, хотя все давно пользовались шариковыми ручками. Предыдущий офицер оставил несколько папок, старую линейку и надломленный красный карандаш. Владимир снял шинель, повесил её на крючок и открыл первую папку.

В документах не было чувств. Они не знали сомнений. Если юноша признавался годным — его направляли к месту службы. Если семья имела право на льготу — требовалась справка. Если человек не являлся по повестке — составлялся акт. Бумага принимала только то, что можно было подтвердить печатью. Всё остальное для государства словно не существовало.

Это успокаивало. До обеда Владимир изучал личные дела призывников. Капитан Громов несколько раз заходил, объяснял порядок, знакомил с сотрудниками. Женщины из канцелярии сначала осторожно разглядывали нового лейтенанта, потом одна из них, полная Мария Степановна, принесла стакан чая в тяжёлом подстаканнике.

— С дороги небось не отдохнули.

— Отдохнул.

— А лицо такое, будто всю ночь вагоны разгружали.

— Не привык к новому месту.

Она поставила чай на стол.

— Ничего. Человек ко всему привыкает.

Владимир поблагодарил её, но ничего не ответил. Он уже слышал эти слова прежде и всё меньше им верил. Человек действительно мог привыкнуть к чужой кровати, незнакомому городу, новой должности. Мог научиться не замечать шум за стеной, отсутствие родного голоса, пустоту за окном. Но существовали вещи, к которым он не привыкал. Он лишь учился жить так, чтобы окружающие не замечали его непривычки. После обеда подполковник Савельев вызвал Владимира к себе. На столе перед военкомом лежала тонкая папка.

— Первое поручение, Давыдов. Посмотрите.

Владимир открыл папку. В ней находились документы призывника Сергея Кравцова, девятнадцати лет, жителя деревни Большие Лужки. Дважды не явился по повестке. Участковый сообщал, что дома его не застал. Мать утверждала, будто сын уехал к родственникам, но адреса назвать не смогла.

— Уклонист? — спросил Владимир.

— Может быть. А может, и нет. Поедете с Громовым, разберётесь.

— Когда?

— Сейчас.

Большие Лужки находились в сорока километрах от города. Дорога раскисла, «уазик» несколько раз заносило. Громов сидел за рулём, ругался на грязь и рассказывал о местных деревнях. Одни медленно пустели, другие ещё держались за счёт совхоза. Молодёжь уезжала в города. Старики оставались доживать в домах, которые строили их отцы.

— Кравцова я знаю, — сказал капитан. — Не похож он на беглеца. Тихий парень. Отец умер три года назад, мать больная, сестрёнка ещё в школе.

— Почему не является?

— Вот и узнаем.

Деревня встретила их чёрными колеями, запахом дыма и мокрой древесины. Возле магазина стояли трое мужчин. Увидев военную машину, они сразу замолчали. Дом Кравцовых находился на окраине. Низкий, потемневший, с покосившимся забором. Во дворе лежали не распиленные брёвна, возле крыльца стояли два ведра с водой.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, но выглядела она значительно старше. На ней были шерстяная кофта и длинная тёмная юбка. Увидев офицеров, она побледнела.

— Серёжи нет.

— Мы пока не спрашивали, — спокойно сказал Громов.

Женщина отступила, пропуская их в дом. Внутри было жарко. На печи сушились валенки, у окна девочка делала уроки. При появлении военных она закрыла тетрадь и тревожно посмотрела на мать.

— Где сын? — спросил Громов.

— Уехал.

— Куда?

— К тётке.

— Адрес?

Женщина опустила глаза.

— Не знаю.

— Как же вы не знаете, куда уехал ваш сын?

Она начала теребить край кофты. Владимир заметил на столе три тарелки. В одной оставалась недоеденная картошка. Возле печи стояли мужские сапоги, слишком большие для женщины и девочки. Он молча посмотрел на Громова. Капитан тоже всё понял.

— Сергей, — громко сказал он, обращаясь к пустой комнате. — Выходи. Мы дом переворачивать не будем.

Ответа не последовало. Громов направился к двери в небольшую кладовую, но Владимир остановил его жестом. Из-за печи послышалось едва заметное движение.

— Сергей, — произнёс Владимир. — Я лейтенант Давыдов. Если не выйдешь сам, дальше будет хуже. Не для армии. Для тебя.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом отодвинулась занавеска. Из тесного пространства между печью и стеной вышел худой парень. Высокий, сутулый, в старой рубашке. Он смотрел не на офицеров, а на мать.

— Я не бегаю, — тихо сказал он.

— Тогда почему не явился?

Парень молчал.

— Отвечай, — потребовал Громов.

— Не могу я сейчас.

— Что значит «не могу»?

Сергей поднял голову. В его глазах не было ни наглости, ни страха перед армией. Только усталость человека, которому пришлось слишком рано стать старшим в доме.

— Мать больная. Работать не может. Таньке двенадцать. Если меня заберут, они тут с голоду сдохнут.

Женщина отвернулась к окну.

— Не слушайте его, товарищи офицеры. Пусть служит. Все служат.

— Мам, хватит.

— Пусть идёт, говорю.

— А ты как?

— Проживу.

— На что?

Она не ответила. Громов открыл папку.

— В документах о болезни матери ничего нет.

— Она в больницу не ходит, — сказал Сергей. — До города далеко. А фельдшер говорит, сердце.

— Слова фельдшера для комиссии не документ.

— Значит, нет у неё сердца? — неожиданно резко спросил парень.

Капитан нахмурился, но Владимир увидел не дерзость, а отчаяние. Сергей стоял перед ними босиком. На полу под его ногами растекалась вода от растаявшего снега. Вероятно, он только что пришёл со двора и не успел снять сапоги, когда увидел военную машину.

— Почему сразу не пришёл и не объяснил? — спросил Владимир.

— А кто бы мне поверил?

— Мы сейчас здесь.

— Сейчас. После двух повесток.

В комнате стало тихо. Девочка у окна смотрела на брата, крепко прижимая к груди школьную тетрадь. Владимир вспомнил мать. Её слова возле телефона: «Ты ведь тоже у себя есть». Представил, как она останется одна в доме, будет ждать писем, прислушиваться к каждому проезжающему автомобилю. Но у неё имелась пенсия, соседи, Николай. У этой женщины, судя по всему, не было никого, кроме сына.

— Медицинские бумаги есть? — спросил Владимир.

Она достала из шкафа несколько помятых справок. Владимир внимательно просмотрел их. Давление, боли в сердце, рекомендация обследоваться в областной больнице. Ничего окончательного. Но достаточно, чтобы понять: парень не лгал. Громов отвёл Владимира в сени.

— Что думаете?

— Нужно обследовать мать. Потом решать.

— Мы не собес.

— А если его заберут и она умрёт?

— Люди умирают и при сыновьях.

— Но тогда он хотя бы не будет знать, что мы не дали ему возможности остаться.

Громов тяжело вздохнул.

— Вы недавно служите в военкомате, Давыдов.

— Не первый день.

— На новом месте — первый. Здесь таких семей десятки. Одного пожалеешь — завтра вся деревня принесёт справки.

— Значит, надо отличать тех, кто приносит справки, от тех, кто прячется за печью не из трусости.

Капитан долго смотрел на него.

— Хорошо. Заберём женщину на обследование. Но Кравцов едет с нами и даёт письменное объяснение.

Они вернулись в комнату. Когда Громов сообщил решение, Сергей впервые посмотрел на Владимира прямо.

— Мать не обманете?

— Нет.

— А меня?

— Если годен и нет законных оснований для отсрочки — пойдёшь служить.

Парень кивнул.

— Я и не отказываюсь.

На обратной дороге Владимир сидел рядом с водителем. Сзади ехали Сергей и его мать. Женщина тихо стонала на каждой выбоине, сын поддерживал её за плечи. Громов некоторое время молчал, потом сказал:

— Правильно вы поступили.

— Почему тогда спорили?

— Хотел понять, это у вас жалость или убеждение.

— И что поняли?

— Пока ничего.

Громов посмотрел на дорогу.

— Жалость для офицера опасна. Но человек без жалости ещё опаснее.

Владимир отвернулся к окну. За деревьями лежали поля, покрытые остатками снега. В низинах уже стояла вода. Природа освобождалась от зимы медленно, с трудом, оставляя после себя грязь и сломанные ветви. И всё-таки освобождалась. Вечером он вернулся в общежитие уставшим. На вахте его остановила пожилая дежурная.

— Товарищ лейтенант, вам письмо.

Сердце ударило так сильно, что он не сразу протянул руку. Но письмо оказалось от матери. На конверте стоял знакомый обратный адрес. Обычный материнский почерк. Владимир почувствовал одновременно облегчение и разочарование и сразу устыдился второго чувства.

В комнате он поставил чайник, сел за стол и вскрыл конверт. Мать писала о простых вещах. У соседки отелилась корова. В военкомате спрашивали, как он доехал. Полковник передавал привет. В сарае протекла крыша, но Николай обещал починить. В конце письма стояло: «Ты обо мне не тревожься. Я не одна. Пиши чаще, даже если писать не о чем. Матери всегда есть что прочитать между строк». О Марьяне не было ни слова. Владимир перечитал письмо, надеясь найти хотя бы намёк. Может быть, в выборе слов. В упоминании Николая. В строчке о протекающей крыше. Ничего. Мать либо не знала, либо знала и молчала.

Он достал бумагу и начал отвечать. «Здравствуй, мама. Добрался хорошо. Разместили в общежитии. Комната отдельная. Служба обычная, люди относятся хорошо. За меня не переживай». На этом остановился. Получалась не жизнь, а короткий рапорт. Он попробовал написать о городе, о капитане Громове, о поездке в Большие Лужки. Потом зачеркнул. Матери не нужны были подробности чужих бед. У неё хватало собственных.

Владимир снова взял ручку. «Сегодня видел семью, где сын боялся уйти в армию не из-за себя, а из-за больной матери. Я подумал о тебе. Теперь понимаю, что мой отъезд стал испытанием не только для меня. Прости, что оставил тебя одну». Он перечитал написанное и зачеркнул последние слова. Мать не позволит ему просить прощения. Ответит, что сын не должен жить возле её юбки. А потом всю ночь будет плакать.

В конце он написал: «Обнимаю. Твой Володя». Сложил лист и положил в конверт. Рядом на столе лежала чистая бумага. Владимир смотрел на неё, уже зная, что сейчас произойдёт. Он взял второй лист. «Марьяна…» Рука остановилась. Он сидел неподвижно, прислушиваясь к звукам общежития. В коридоре кто-то смеялся. Из умывальной доносился шум воды. По лестнице пробежали тяжёлые шаги. Всё вокруг напоминало: он не один. Но одиночество не определяется количеством людей за стеной. Иногда оно становится особенно сильным именно тогда, когда рядом много чужих голосов. Владимир снова посмотрел на первое слово.

Он мог написать ей, что письмо нашёл. Что прочитал. Что каждую ночь видит её во сне. Что ни служба, ни дорога, ни чужой город не смогли сделать того, ради чего он уехал. Мог признаться, что выбор чести не уничтожил любви, а только превратил её в пожизненное наказание. Но Марьяна просила не отвечать. В этом была её последняя защита. Не для себя — для Николая. Для Владимира. Для той хрупкой границы, которую они ещё сохраняли. Он медленно зачеркнул имя. Потом смял лист и бросил в корзину. Через минуту поднял его, расправил и снова положил на стол. Зачёркнутое слово проступало сквозь чернила. Имя продолжало существовать даже под чёрной линией.

Владимир достал письмо Марьяны. Положил перед собой и долго смотрел на её почерк. Потом перевернул лист и на чистой стороне написал: «Я не отвечаю тебе. Я просто не могу оставить твои слова без голоса. Ты просила не ждать — я не буду ждать. Ожидание требует надежды, а у нас её нет. Ты просила не возвращаться — я не вернусь. Возвращение сделает несчастными всех. Но не любить тебя я не обещал. Потому что обещать можно только то, что зависит от человека». Он остановился. Прочитал написанное и добавил: «Однажды ты сказала, что я оказался сильнее нас обоих. Это неправда. Сильные уходят и начинают жить заново. Я ушёл только потому, что рядом оставался Николай. Если бы не он, никакой силы во мне не хватило бы». Владимир положил ручку. Письмо было написано. Оставалось вложить его в конверт, указать адрес и утром опустить в почтовый ящик. Никто не узнал бы. Марьяна прочла бы его одна. Возможно, сожгла. Возможно, спрятала среди рисунков. Несколько строк не могли разрушить семью.

Он повторил эту мысль несколько раз. Потом представил Николая. Того самого, который обнял его во дворе и сказал: «Брат — это тот, кому можно доверить свою жизнь». Представил, как письмо случайно выпадает из книги. Как Николай узнаёт почерк. Как сначала не верит, потом читает. Медленно. Строка за строкой. Владимир поднялся. Подошёл к умывальнику, взял металлическую кружку и вернулся к столу. Разорвал письмо пополам. Потом ещё раз. Поднёс спичку.

Бумага загорелась не сразу. Огонь медленно тронул край, добрался до слов, искривил их и сделал чёрными. Владимир держал обрывок до тех пор, пока пламя не обожгло пальцы. Остатки бросил в кружку. Комнату наполнил горький запах. Он открыл форточку. С улицы вошёл холодный весенний воздух. Где-то далеко прошёл поезд. Его глухой протяжный гудок напомнил о дороге, по которой Владимир приехал сюда всего сутки назад. Письмо Марьяны осталось целым. Своё он уничтожил. Но слова уже были написаны. Они успели родиться, обрести смысл и навсегда остаться внутри него. Огонь уничтожил бумагу, но не смог уничтожить ответа.

Утром Владимир отправил матери письмо. Возле почтового ящика постоял несколько секунд, проверяя карманы, хотя прекрасно знал, что второго конверта у него нет. День прошёл в работе. Мать Сергея Кравцова положили в больницу. Предварительное обследование показало серьёзное заболевание сердца. Вопрос об отсрочке должны были рассмотреть после заключения врачей. Сергей сидел в коридоре военкомата и ждал решения. Когда Владимир вышел из кабинета, парень поднялся.

— Товарищ лейтенант…

— Что?

— Спасибо.

— Пока не за что.

— Есть за что. Вы хотя бы поверили.

Владимир посмотрел на него.

— Не обмани эту веру.

— Не обману.

Сергей ушёл. Владимир ещё долго стоял возле окна. Внизу по улице шли люди. Каждый нёс с собой собственную историю, но снаружи все выглядели почти одинаково. Именно поэтому так легко судить о человеке. Чужая жизнь всегда кажется простой, пока не войдёшь в дом и не увидишь три тарелки на столе, мужские сапоги возле печи и мальчишку, который прячется не от армии, а от необходимости оставить мать умирать в одиночестве.

Владимир подумал, что его собственная правда со стороны тоже выглядела бы простой. Молодой офицер полюбил жену брата и уехал, чтобы не разрушить семью. Почти благородный поступок. Но внутри этой благородной истории жили обман, желание, ревность и любовь, которую он не смог победить. Честь не делала его безгрешным. Она лишь не позволяла греху стать поступком. Поздно вечером дежурная снова остановила его возле лестницы.

— Давыдов, вам телеграмма.

Владимир замер. Телеграммы не приносили без причины. Их отправляли, когда нельзя было ждать письма. Он разорвал узкую бумажную ленту. Текст был коротким: «МАТЬ ЗДОРОВА НЕ ВОЛНУЙСЯ, НИКОЛАЙ». Больше ничего.

Владимир перечитал телеграмму. Если мать здорова, зачем Николай сообщил об этом отдельно? Он мог просто написать. Мог передать через очередное письмо. Значит, волноваться следовало не о матери. Владимир поднялся в комнату, закрыл дверь и положил телеграмму возле лампы. В голове возникали десятки объяснений. Возможно, мать плохо себя почувствовала, но уже оправилась. Возможно, Николай узнал, что Владимир тревожится. Возможно, телеграмма не скрывала никакого второго смысла. Но он слишком хорошо знал брата. Николай не любил недосказанности и не посылал телеграмм без необходимости. Владимир снова прочитал три слова. «МАТЬ ЗДОРОВА НЕ ВОЛНУЙСЯ». О Марьяне — ничего. И именно это молчание испугало его сильнее любого известия.



                Глава 3. Чужое счастье.



  Телеграмма пролежала на столе до утра. «МАТЬ ЗДОРОВА НЕ ВОЛНУЙСЯ НИКОЛАЙ». Владимир читал эти слова при свете настольной лампы, потом убирал телеграмму в ящик, ложился и через несколько минут снова вставал. Николай не стал бы тратить деньги на междугороднее сообщение, чтобы известить о том, что ничего не произошло. Значит, произошло. Только ему почему-то не хотели говорить всей правды.

В половине шестого Владимир оделся и вышел из общежития. Город ещё спал. На перекрёстках бесполезно горели светофоры, ночной мороз затянул лужи тонким льдом. Междугородная телефонная станция открывалась в шесть. Владимир дождался, когда дежурная повернёт ключ в дверях, записал номер и сел у стены.

Соединения пришлось ждать почти час. В тесном помещении становилось душно. За перегородкой щёлкали переключатели, телефонистки повторяли номера, названия городов и посёлков. На соседнем стуле сидел мужчина с перевязанной рукой. Напротив молодая женщина укачивала ребёнка, укрытого клетчатым платком.

— Третий кабинет, — позвала дежурная. — Ваш абонент на линии.

Владимир вошёл в кабину и поднял трубку.

— Мама?

Сквозь треск донёсся её голос:

— Володя?

— Что случилось?

— Ничего. С чего ты взял?

— Николай прислал телеграмму.

— Правильно сделал. Теперь знаешь, что я здорова.

— Если ты здорова, зачем понадобилась телеграмма?

Мать помолчала.

— Давление поднялось. Уже прошло.

— Когда?

— Позавчера.

— Кто вызвал фельдшера?

— Марьяна.

Владимир прислонился плечом к стенке кабины.

— Она была у тебя?

— Пришла проведать. Я пошла ставить чайник, а потом очнулась на полу. Марьяна и вызвала фельдшера. Николай позже приехал.

— Ты сейчас одна?

— Одна. И не разговаривай со мной так, будто я при смерти. Я ещё тебя переживу.

Голос у неё был слабее обычного. Владимир представил пустой дом, остывший чайник и мать, лежащую на полу между столом и печью.

— Я приеду.

— Не приедешь.

— Мам…

— Тебя перевели несколько недель назад. Станешь отпрашиваться — что о тебе подумают? У меня таблетки есть, фельдшер заходит. Николай крышу чинит. Марьяна почти каждый день приходит.

При упоминании Марьяны он снова насторожился.

— Как она?

Мать ответила не сразу:

— Нормально.

— Что значит «нормально»?

— То и значит. Жива, здорова.

— Ты что-то скрываешь?

— Я скрываю только то, что не моё.

Связь захрипела. Голос телефонистки предупредил, что осталось две минуты.

— Николай знает? — спросил Владимир.

— О чём?

— Ты понимаешь.

— Не знаю, Володя. Раньше думала, что не знает. Теперь ни в чём не уверена.

— Марьяна говорила со мной?

— С тобой — нет. Со мной тоже почти не говорит. Сидит у окна, помогает по дому. Услышит твоё имя — руки замирают. Я старая, но не слепая.

Владимир стиснул трубку.

— Не оставляй её одну.

— Поздно ты заботиться начал.

— Я поэтому и уехал.

— Уехал ты правильно. Только не думай, что этим всё исправил. После тебя здесь легче никому не стало.

Раздался сигнал.

— Береги себя, мам.

— И ты себя береги. Только не звони из-за каждой моей слабости. Я не для того тебя растила, чтобы ты всю жизнь сторожил моё давление.

Линия оборвалась. Владимир вышел из кабины. Молодая женщина всё ещё укачивала ребёнка. Мужчина с перевязанной рукой говорил по телефону и кому-то громко обещал вернуться к воскресенью. Владимир надел фуражку и отправился в военкомат.

Работал он плохо. Дважды возвращал в канцелярию папки не на те фамилии, пропустил дату в направлении, а после обеда подписал документ в чужой графе. Подполковник Савельев заметил ошибку, перечеркнул подпись и отпустил сотрудницу.

— Останьтесь, Давыдов.

Владимир закрыл дверь.

— Что у вас случилось?

— Матери стало плохо.

— Серьёзно?

— Сейчас уже нет.

— Тогда почему вы весь день не видите, что подписываете?

Владимир промолчал.

Савельев снял очки и положил их на папку.

— Можете взять два дня.

— Я уже говорил с ней. Ехать не нужно.

— Значит, дело не в матери.

В кабинете тикали настенные часы. За окном грузовик выгружал дрова, и каждый удар полена о кузов был отчётливо слышен.

— Хотите вернуться? — спросил Савельев.

— Нет.

— Не хотите или не можете?

— Не имею права.

Подполковник откинулся на спинку стула.

— Женщина?

Владимир поднял глаза.

— Да.

— Замужем?

— За моим двоюродным братом.

Савельев больше не спрашивал несколько секунд. Потом произнёс:

— Теперь ясно, отчего понадобился перевод.

— Ничего не было.

— Я вас не допрашиваю.

— Был один поцелуй. На Новый год. При всех. После этого я подал рапорт.

— Брат видел?

— Все видели. Решили, что это шутка.

— А для вас шуткой не было.

— Нет.

Савельев снова надел очки.

— Я не стану учить вас жить, Давыдов. Не дорос до такой мудрости. Но на службе вы обязаны оставлять личное за дверью. Сегодня вы могли отправить человека не в тот госпиталь или лишить семью положенной отсрочки.

— Виноват.

— Завтра придёте в себя?

— Так точно.

— Идите. Сегодня больше ничего не подписывайте.

Владимир взялся за дверную ручку.

— Товарищ подполковник…

— Да?

— Вы когда-нибудь уезжали из-за женщины?

Савельев посмотрел на папку перед собой.

— Нет. Она уехала из-за меня.

Больше он ничего не сказал. Через три дня пришло письмо от Николая. Конверт был толстым, адрес написан торопливо, буквы поднимались к верхнему краю строки. Владимир не стал вскрывать его на службе. Положил во внутренний карман гимнастёрки и весь день чувствовал, как бумага упирается в грудь.

Вечером он зашёл в столовую, но есть не смог. Вернулся в общежитие, закрыл дверь и сел к окну. Письмо начиналось с объяснения телеграммы. «Здравствуй, брат. Не сердись, что напугал. Тётке стало плохо. Марьяна оказалась рядом, вызвала фельдшера, потом позвонила мне. Сейчас всё нормально. Давление снизилось, лекарства у неё есть. Я заходил вчера, крышу начал чинить. Там доски менять надо, а не просто латать.

У нас ещё одна новость. Хотел сказать потом, но не могу от тебя скрывать. Марьяна беременна. Врач подтвердил. Срок небольшой, поэтому никому пока не говорим. Ты первый.

Она велела не писать тебе об этом. Боится, что рано радуемся. Но я всё равно написал. Ты брат. Осенью, если Бог даст, стану отцом. Сам пока не верю. Хожу по дому, смотрю на неё и думаю: там уже человек. Маленький, а есть.

Приезжай в отпуск. Марьяна тоже будет рада. Хотя сама об этом не говорит. Обнимаю. Николай». Владимир положил письмо на подоконник. За стеклом моросил дождь. На крыше гаража блестела вода, внизу кто-то торопливо снимал бельё с верёвки. Он перечитал только абзац о беременности.

Николай имел право радоваться. Марьяна была его женой. Они жили в одном доме, спали в одной постели, строили семью. Владимир знал это и прежде. Только до письма их супружеская жизнь оставалась где-то за пределами его воображения. Теперь она получила зримое продолжение. Ребёнок должен был родиться осенью. Владимир попытался вспомнить, когда впервые заметил перемену в Марьяне. Возможно, ещё в январе она уже знала. Возможно, узнала после его отъезда. Он перебрал в памяти их последнюю встречу возле калитки, её бледное лицо, благодарность, слова о том, что он оказался сильнее их обоих. Никакого ответа не было.

Он достал её письмо и положил рядом с письмом Николая. «Я останусь здесь. Буду рядом с Николаем». Теперь это читалось не как обещание. Как решение, уже принятое за них обоих. Владимир подошёл к умывальнику, открыл кран и долго держал руки под холодной водой. Внутри поднималось чувство, за которое было стыдно. Не ненависть к Николаю, не злость на Марьяну — глухая мужская ревность, не признававшая ни родства, ни закона, ни справедливости. Он видел перед собой Николая рядом с ней и ничего не мог сделать с этим видением.

Вернувшись к столу, Владимир начал ответ. «Здравствуй, Коля. Спасибо за телеграмму. Я утром говорил с матерью. Она уверяет, что здорова, но ты всё равно заходи к ней почаще. За крышу заплачу, только напиши, сколько ушло на материалы. Новость твоя большая. Поздравляю вас. Береги Марьяну и не заставляй её таскать воду. За огородом тоже последи сам».

Он остановился. Получалось так, будто он отдавал брату распоряжения о женщине, которую тот и без него любил и оберегал. Владимир зачеркнул последнюю фразу и написал проще: «Рад за вас. Будешь хорошим отцом». После этого долго не мог закончить письмо. Внизу поставил: «Владимир». Конверт отправил утром. Прошла неделя. Из посёлка никто не писал. Владимир занимался делами Сергея Кравцова: мать парня обследовали в районной больнице, подтвердили тяжёлое заболевание сердца. Комиссия предоставила сыну отсрочку на год как единственному кормильцу. Сергей получил решение, но из военкомата не ушёл. Стоял возле кабинета, мнул в руках кепку.

— Что ещё? — спросил Владимир.

— Я работать устроился. В совхоз.

— Хорошо.

— Мать лечить буду.

— Для этого тебе и дали отсрочку.

Сергей переступил с ноги на ногу.

— Вы думаете, я служить боюсь?

— Нет.

— Я потом пойду. Когда Танька школу закончит.

— Через год снова придёшь на комиссию. Там решат.

— Всё равно пойду.

Владимир открыл папку.

— Не мне обещай. Иди домой.

Сергей дошёл до двери и обернулся:

— Спасибо, товарищ лейтенант.

— Не подведи мать.

Парень кивнул и вышел. Вечером Владимир получил письмо от матери. Она писала, что чувствует себя лучше, что Николай заменил доски на крыше, а Марьяна приносит еду и следит, чтобы таблетки принимались вовремя. В конце стояло: «За Марьяну не тревожься. Николай рядом. Сейчас так и должно быть». Владимир сложил письмо и убрал в ящик. Никаких отдельных строк для Марьяны он не передал. Не спросил, видела ли она его ответ Николаю. Не попросил мать рассказать о ней больше. В ту ночь он впервые оставил письма непрочитанными. Ему казалось, что таким образом он начинает привыкать к тому порядку, который сам выбрал. Но утром, собираясь на службу, всё же открыл ящик и ещё раз посмотрел на её почерк.




                Глава 4. Право на возвращение.




  К лету жизнь Владимира приобрела строгий распорядок. Подъём в половине седьмого, холодная вода, завтрак в столовой, служба до вечера. Два раза в неделю он дежурил, по выходным ездил с Громовым в отдалённые деревни. В общежитии появлялся поздно и почти сразу ложился. Соседи привыкли к его молчаливости и перестали звать играть в домино.

Он писал матери по воскресеньям. Николай отвечал чаще. Сообщал, что Марьяна чувствует себя хорошо, хотя врач запретил ей работать в огороде и носить тяжёлое. Она рисовала детскую комнату, которой в доме пока не было: кроватку у окна, светлые занавески, дерево за стеклом. «Я сказал, что дерево у нас уже есть, — писал Николай. — Осталось окно увеличить. Она смеялась». Владимир отложил письмо и вышел из комнаты. Вернулся поздно, когда в коридоре погасили свет. Конверт всё ещё лежал на столе. Он убрал его в ящик, не перечитывая.

В конце мая подполковник Савельев вызвал его перед окончанием рабочего дня. На столе лежало извещение о гибели старшего сержанта Алексея Журавлёва, призванного два года назад из села Никольского. До увольнения в запас ему оставалось меньше месяца.

— Завтра поедете с Громовым, — сказал Савельев.

Владимир прочитал документ.

— Семья уже знает?

— Нет.

— Кто будет сообщать?

— Вы.

— Почему я?

— Потому что до пенсии чужими спинами не прикроетесь.

Утром они выехали в Никольское. Всю дорогу Громов молчал. Вёз машину осторожно, объезжая глубокие колеи. На заднем сиденье лежала опечатанная сумка с вещами погибшего: ремень, часы, записная книжка, несколько фотографий и неотправленное письмо.

— Что ей сказать? — спросил Владимир.

— Что написано в извещении.

— Этого хватит?

— Нет.

Больше они не разговаривали. Дом Журавлёвых стоял на краю села, рядом с лесом. На крыльце сушились вымытые половики, под окнами зеленел лук. Когда «уазик» остановился возле калитки, из дома вышла седая женщина. Увидев форму, она не спросила, кто приехал.

— Он через месяц должен вернуться, — произнесла она.

Громов снял фуражку. Владимир подошёл к крыльцу.

— Вы Анна Петровна Журавлёва?

Она смотрела не на него, а на машину.

— Где Алёша?

Из дома появилась девушка лет семнадцати. Встала рядом с матерью, увидела лица офицеров и заплакала. Владимир раскрыл папку, хотя текст знал наизусть.

— Ваш сын, старший сержант Алексей Журавлёв, погиб во время учений.

Анна Петровна медленно опустилась на ступеньку.

— Как?

— Произошла неисправность техники. Спасти его не удалось.

— Он мучился?

В извещении ответа не было. Владимир посмотрел на женщину.

— Нет. Смерть наступила сразу.

Она кивнула, приняв эту ложь без проверки. Из соседнего двора уже шли люди. Прибежала фельдшер, присела рядом с Анной Петровной, достала из сумки лекарство. Женщина оттолкнула её руку.

— Я комнату ему побелила, — сказала она. — Вчера закончила. Запах ещё не выветрился.

Никто не ответил.

— Он написал, что сапоги новые выдали. Просил пирог испечь. Я испекла.

Дочь села рядом и обняла мать. Анна Петровна не плакала. Она перечисляла сделанное к возвращению сына: побелённую комнату, выстиранные занавески, починенную калитку, купленную рубашку. Соседки стояли возле забора, мужчины снимали кепки. Потом она поднялась и ушла в дом. Через минуту вернулась с письмом.

— Вчера получила.

Она протянула его Владимиру.

— Прочитай последнее.

Владимир развернул лист. Последние строки были написаны тесно, у самого края: «Мам, не волнуйся за меня. Теперь уже недолго. Скоро вернусь». Он вернул письмо.

— Что там? — спросила Анна Петровна.

— Пишет, что скоро вернётся.

Она прижала лист к груди и наконец заплакала. Без крика, почти беззвучно. Фельдшер снова попыталась дать ей лекарство, и на этот раз женщина не сопротивлялась. На обратной дороге Громов остановил машину возле леса и вышел закурить. Владимир остался в кабине. Через открытую дверь пахло нагретой хвоей.

— В заключении не сказано, что он умер сразу, — произнёс капитан.

— Знаю.

— Может, так и было.

— Может.

Громов бросил окурок в придорожную грязь.

— Матери теперь с этим жить.

— С чем?

— С тем, что не мучился.

Они вернулись в город после восьми. В общежитии Владимира ждало письмо от матери. «У нас всё спокойно. Николай закончил крышу. Марьяна помогает мне по дому, хотя я ругаю её и велю сидеть у себя. Она стала тяжёлая, быстро устаёт. Врач говорит, всё идёт как положено. Ты, Володя, пишешь так, будто составляешь служебный отчёт. Я вижу: жив, здоров, работаешь. Но не понимаю, как ты сам. Если тебе плохо, так и скажи. Я мать, а не начальник». Он не стал отвечать сразу. На следующий день Савельев передал ему график отпусков.

— У вас десять суток в августе.

— Я могу перенести?

— На какой месяц?

— На следующий год.

Подполковник посмотрел на него поверх очков.

— Причина?

— Не хочу ехать домой.

— В отпуск можно ехать не только домой.

— Останусь здесь.

— Зачем?

— Мне здесь спокойно.

Савельев взял график и провёл пальцем по строке с фамилией Давыдова.

— В общежитии будете спокойно смотреть в потолок?

— Найду занятие.

— Работать не позволю. В военкомат вас не пущу.

Владимир ничего не сказал.

— Мать жива? — спросил подполковник.

— Жива.

— Ждёт?

— Да.

— Брат ждёт?

— Пишет, чтобы приехал.

— Значит, поедете.

— Я не готов.

— К чему? Увидеть беременную женщину рядом с мужем?

Владимир резко поднял голову. Савельев не отвёл взгляда.

— Вы сами говорили о ребёнке.

— Не помню.

— Я запомнил.

Подполковник положил перед ним бланк заявления.

— Отпуск начинается пятого августа. Дорогу оформит канцелярия.

— Я могу отказаться.

— Можете. Но тогда перестаньте рассказывать себе, что уехали ради брата и матери. Они вас не прогоняли.

— Если вернусь, легче никому не станет.

— А вы не облегчать их едете. Вы едете увидеть мать.

Владимир взял заявление. Заполнил его молча, оставив пустой строку с местом проведения отпуска.

— Адрес, — напомнил Савельев.

Владимир вписал название родного посёлка. В тот же вечер он сообщил матери дату приезда и попросил пока никому не говорить. Ответ пришёл быстро: «Буду ждать. Сварю твоё любимое варенье, если клубника уродится. Николаю ничего не сказала. Марьяне тоже». После этого дни до отпуска начали отсчитываться сами. Владимир не отмечал их в календаре, но каждое утро знал, сколько осталось. Он заранее представлял вокзал, автобус, знакомый поворот, крышу родного дома. О Марьяне старался не думать. Но именно её видел яснее всего. В конце июля во время обеда его вызвали к телефону.

— Междугородний. Николай.

Связь была плохой. Голос брата прерывался, слова приходилось переспрашивать.

— Володька, ты слышишь?

— Слышу. Говори.

— Марьяну в больницу увезли.

Владимир встал.

— Что случилось?

— Кровотечение. Утром началось. Врач говорит, есть угроза ребёнку.

— Как она сейчас?

— Меня не пускают. Сказали ждать до вечера.

За спиной Владимира звякала посуда, сотрудники возвращались из столовой. Он повернулся к стене.

— Ты где?

— В районной больнице.

— Мать знает?

— Уже знает. Володь, я не знаю, что делать.

В голосе Николая не было привычной уверенности. Он говорил тихо, будто боялся, что одно лишнее слово повредит жене и ребёнку.

— Жди врача, — сказал Владимир. — Никуда не уходи.

— Я и не ухожу.

— Деньги есть?

— Есть.

— Если понадобятся лекарства, покупай сразу.

— У нас не Москва, Володя. Тут купить нечего.

Связь снова захрипела.

— Я приеду, — произнёс Владимир.

— У тебя отпуск через неделю.

— Приеду раньше.

— Тебя отпустят?

— Отпустят.

После разговора он пошёл к Савельеву. Подполковник выслушал, открыл сейф и достал личное дело Давыдова.

— С сегодняшнего дня семь суток в счёт отпуска. Остальные три используете позже.

— Спасибо.

— Поезд когда?

— Вечером.

— Успеете?

— Успею.

Савельев подписал рапорт и отдал ему.

— Давыдов.

Владимир остановился у двери.

— Не принимайте решений за других. Там без вас уже всё решено жизнью.

Через два часа Владимир собрал чемодан. Письма брать не стал. Записную книжку отца тоже оставил в запертом ящике. На вокзал пришёл раньше времени и сел на скамью возле третьего пути. Поезд подали за двадцать минут до отправления. Пассажиры торопились к вагонам, проводники проверяли билеты, носильщики катили тележки. Владимир оставался на месте, пока не объявили посадку. Он ехал домой не спасать Марьяну. В больнице были врачи. Рядом с ней находился муж. Его присутствие ничего не изменило бы но Николай позвонил именно ему.  Этого оказалось достаточно.



                Глава 5. То, что услышал Николай.



  Поезд опоздал почти на два часа. Владимир стоял у окна в тамбуре и смотрел, как за стеклом светлеет небо. Сначала показалась старая водокачка, затем песчаный откос, заброшенный переезд и дом обходчика с провалившейся крышей. Эти места он знал с детства. Раньше, возвращаясь из училища, уже здесь начинал собирать вещи и первым выходил к двери. Теперь до станции оставалось меньше десяти минут, а он всё ещё не снимал чемодан с верхней полки.

На перрон Владимир сошёл первым. Автобус в посёлок отправлялся только через сорок минут, поэтому он договорился с пожилым водителем «Москвича». Тот назвал цену, помог уложить чемодан в багажник и спросил:

— Куда?

— В районную больницу.

Водитель посмотрел на его форму, больше ни о чём не спрашивал и тронулся. Дорогу размыло ночным дождём. Машина тяжело выбиралась из колей, несколько раз цепляла днищем. По радио передавали поздравления. Женский голос желал кому-то здоровья, долгих лет семейной жизни и скорого рождения первенца. Владимир попросил выключить приёмник. Водитель молча повернул ручку.

У больницы Владимир расплатился и поднялся по мокрым ступеням. В приёмном отделении пахло хлором, лекарствами и вчерашней капустой. За стеклом регистратуры сидела полная женщина в белом халате.

— Мне нужна Марьяна, — сказал Владимир и назвал фамилию Николая. — Вчера поступила с кровотечением.

— Кем приходитесь?

— Родственник.

— Муж?

— Брат мужа.

Женщина нашла запись в журнале.

— Гинекология, второй этаж. Только вас всё равно не пустят.

Мать сидела на скамье возле ординаторской. Рядом стоял Николай. Рубашка у него измялась, на левом рукаве осталось бурое пятно. Он не брился и, судя по лицу, не спал со вчерашнего утра. Мать первой увидела Владимира. Поднялась, прижалась к нему, провела ладонью по щеке.

— Добрался…

— Что говорят?

Она оглянулась на Николая.

— Ничего пока.

Николай подошёл и остановился в двух шагах.

— Быстро ты.

— С вокзала машиной.

— Отпустили?

— Отпустили.

Николай кивнул и снова посмотрел на дверь ординаторской.

— Ночью кровь остановили. Утром опять началось.

— Она в сознании?

— Укол сделали. Спит, наверное. Меня не пускают.

По коридору прошла медсестра с металлическим лотком. На марле лежали инструменты. Николай проводил её взглядом, потом сел рядом с матерью.

— Крови много было, Володь.

Он показал на пятно на рукаве.

— Я сначала не понял. Она встала с кровати и упала. Я поднял, а у неё вся сорочка… Я полотенце прижал, а оно сразу мокрое. Побежал машину искать. Сосед завёл свой «Москвич». Пока ехали, она два раза сознание теряла.

Из ординаторской вышел врач. Невысокий мужчина с серыми волосами и тяжёлыми веками. Николай сразу вскочил.

— Доктор?

— Я же сказал: ждите.

— Скажите хоть что-нибудь.

Врач увидел Владимира.

— Это кто?

— Мой брат.

Врач помедлил, затем отвёл их ближе к окну.

— Состояние тяжёлое. Частичная отслойка плаценты. Кровопотеря большая. Пока пытаемся сохранить беременность.

— А Марьяна? — спросил Николай.

— Ей тоже угрожает потеря крови. Понадобится переливание.

— У меня вторая положительная. Проверяли в армии.

— У неё первая отрицательная. В запасе мало. Запросили кровь из области, но машина прибудет не раньше вечера.

— У меня первая отрицательная, — сказал Владимир.

Врач повернулся к нему.

— Точно?

— Записано в военном билете. Я сдавал в училище.

— Болели недавно? Алкоголь принимали?

— Нет.

Врач позвал медсестру.

— Отведите в лабораторию. Пусть срочно проверят группу, резус и совместимость.

Николай взял Владимира за локоть.

— Может, не надо? Из области привезут.

— К вечеру.

— Всё равно…

— Коля, отпусти.

Николай разжал пальцы. В лаборатории у Владимира взяли кровь из пальца и из вены. Потом велели ждать. Он сидел на табурете возле открытого окна. Во дворе женщина в синем халате развешивала больничные простыни. Ветер вырывал их из рук, она сердилась, зажимала прищепки зубами и снова тянулась к верёвке. Через двадцать минут вошла медсестра.

— Подходите. Совместимость есть.

Владимира уложили на кушетку, перетянули руку жгутом. Медсестра попросила несколько раз сжать кулак и ввела иглу. Тёмная кровь пошла по трубке.

— Жене сдаёте? — спросила она, закрепляя иглу.

— Нет.

— Сестре?

— Родственнице.

— Не разговаривайте тогда. Лежите спокойно.

После процедуры ему принесли чай с сахаром и кусок хлеба. Владимир выпил чай, хлеб оставил. В коридоре Николай стоял возле окна. Увидев пластырь на сгибе руки, отвернулся.

— Взяли?

— Взяли.

— Голова не кружится?

— Нет.

— Сядь всё равно.

Владимир сел. Николай несколько раз начинал что-то говорить, но не мог подобрать слов. В конце концов произнёс:

— Я тебе должен.

— Не начинай.

— Я не про деньги.

— Я понял.

Они вернулись на второй этаж. Мать держала чемодан Владимира возле ног. Он хотел отнести вещи в гардероб, но она попросила остаться.

— Сейчас повезут.

— Куда?

— В операционную.

Ждать пришлось ещё около получаса. Потом дверь палаты открылась, появились две медсестры с каталкой. Марьяна лежала под белой простынёй. Её волосы были убраны под косынку, лицо казалось почти бесцветным. Николай подошёл первым.

— Марьяна, я здесь.

Она не открыла глаз. Владимир стоял у окна, стараясь не попадаться ей на глаза. Когда каталка поравнялась с ним, Марьяна пошевелилась. Веки дрогнули. Она посмотрела на Владимира без удивления, как на человека, которого ожидала увидеть.

— Володя…

Он подошёл.

— Я приехал.

Она хотела сказать ещё что-то, но медсестра поправила одеяло и повезла каталку дальше. Двери операционной закрылись. Николай остался посреди коридора. Несколько мгновений смотрел на дверь, затем обернулся к Владимиру.

— Она знала?

— О чём?

— Что ты приедешь.

— Нет.

— Тогда почему сразу тебя увидела?

— Я стоял напротив.

— Я был ближе.

— Коля, она под лекарствами.

Николай подошёл к скамье, но не сел. Провёл рукой по лицу, снова посмотрел на операционную.

— В машине тоже тебя звала.

Мать подняла голову.

— Она не понимала, что говорит.

— Три раза не понимала?

— Ей было плохо.

— Я держал её. Я ей руки растирал. Говорил: «Марьяна, я здесь». Она смотрела на меня и звала его.

Владимир ничего не ответил. Николай повернулся к матери:

— Ты знала?

— Что я должна была знать?

— Не надо, тётя. Сейчас не надо.

Она опустила глаза.

— Догадалась.

— Когда?

— Перед отъездом Володи.

Николай коротко усмехнулся, но смеха не получилось.

— Значит, правда.

Он сел, упёрся локтями в колени. В коридоре стало тихо. Из-за двери операционной слышался глухой звон металла.

— А я думал, ей беременность тяжело даётся, — сказал Николай. — Она по ночам не спала, выходила на кухню. Спрошу: «Болит?» Говорит: «Нет, душно». Окно открывал. Воду приносил. Мать села рядом.

— Николай…

— Ты знала и приходила к нам. Смотрела на меня. Чай пила.

— Я ничего не могла сделать.

— Сказать могла.

— Что сказать? Что твоя жена любит другого? А если я ошиблась?

Николай поднял глаза на Владимира.

— Она тебя любит?

Владимир не ответил.

— Я у тебя спрашиваю.

— Не здесь.

— А где? Домой пойдём? За стол сядем? Она чай нальёт?

— Сейчас её оперируют.

— Я вижу.

Николай внезапно схватил его за гимнастёрку. Владимир не сопротивлялся.

— Скажи только одно: вы были вместе?

— Нет.

— Не ври мне.

— Не был я с ней.

— Тогда почему она тебя зовёт?

— Не знаю.

Николай ударил его в лицо. Не размахиваясь, неловко, почти вплотную. Владимир отступил, задел плечом стену. Мать вскочила.

— Коля!

Николай снова дёрнул его к себе.

— Ты приходил ко мне домой. Сидел рядом. Я тебе про ребёнка писал. Радовался, как дурак. А ты читал и что думал?

Владимир вытер кровь с губы.

— Успокойся.

— Не говори мне успокоиться!

Из ординаторской выглянула медсестра.

— Прекратите немедленно. Выйдите на улицу оба.

Николай отпустил Владимира и отошёл к окну.

— Мы никуда не уйдём, — сказала мать. — Простите. Больше не повторится.

Медсестра посмотрела на разбитую губу Владимира и скрылась за дверью. Николай стоял спиной к ним.

— Поцеловались один раз, — сказал Владимир. — На Новый год. Больше ничего не было.

— При всех?

— Да.

— И после этого ты уехал?

— Да.

Николай обернулся.

— Из-за неё?

— Из-за вас обоих.

— Не надо красиво говорить. Ты уехал из-за неё.

— Из-за неё.

— Писал ей?

— Нет.

— Она тебе?

Владимир помедлил.

— Одно письмо.

Николай подошёл ближе, но теперь не тронул его.

— Что написала?

— Не скажу.

— Я её муж.

— Поэтому и не скажу.

— А ты кто?

Владимир посмотрел на дверь операционной.

— Никто.

Николай сел. Плечи у него опустились.

— Не знаю, как теперь с ней разговаривать.

— Сначала дождись, когда она очнётся.

— Я не про сегодня.

Ответить Владимир не успел. Дверь операционной открылась. Врач снял маску и подозвал Николая.

— Женщину стабилизировали. Кровотечение остановили. Опасность пока сохраняется, поэтому переведём под наблюдение.

— А ребёнок?

Врач посмотрел на мужчин.

— Ребёнка спасти не удалось.

Николай стоял неподвижно.

— Что значит «не удалось»?

— Сердцебиение прекратилось во время операции.

— Можно что-то сделать?

— Уже нельзя.

Николай провёл ладонью по рту.

— Кто был?

— Мальчик.

Он сел на скамью. Мать подошла, но Николай поднял руку, не позволяя ей прикоснуться. Врач ещё что-то говорил о состоянии Марьяны, о лекарствах и наблюдении, однако никто его не перебивал и не задавал вопросов. Когда врач ушёл, Николай достал из кармана платок. На костяшках пальцев осталась кровь Владимира. Он вытер её, сложил платок и убрал обратно.

— Я имя придумал, — произнёс он.

Мать села на другом конце скамьи.

— Хотел Алексеем назвать. Как отца. Марьяне не говорил, боялся заранее. Думал, родится — тогда скажу.

Он посмотрел на свои руки.

— По вечерам клал ладонь ей на живот. Иногда толкался. Марьяна смеялась, говорила: «Сына разбудил». Я рассказывал ему, как мы на речку пойдём. У мельницы, где мелко.

Владимир помнил то место. В детстве Николай едва не утонул там после весеннего разлива.

— Хотел сначала на мелком научить, — продолжал Николай. — Чтобы не испугался.

Мать всё-таки придвинулась и обняла его. Николай не отстранился. Он положил голову ей на плечо и закрыл глаза. Марьяна очнулась через два часа. Медсестра разрешила войти только одному. Николай подошёл к двери, но остановился.

— Иди ты.

Владимир решил, что не расслышал.

— Она твоя жена.

— Я знаю.

— Тогда иди к ней.

Николай не двигался.

— Если войду сейчас, она по лицу всё поймёт. Скажи, что я здесь. Больше ничего.

— Она спросит о ребёнке.

— Не говори.

— Я не стану ей лгать.

Николай посмотрел на него устало, без прежней злости.

— Конечно. Иди.

В палате было сумрачно. Марьяна лежала на высокой кровати, укрытая до груди. К руке тянулась прозрачная трубка. На тумбочке стояла бутылка с водой, но стакана не было. Владимир остановился возле двери. Она повернула голову.

— Ты правда приехал.

— Николай позвонил.

— Он здесь?

— В коридоре.

— Почему не вошёл?

— Боится тебя расстроить.

Марьяна закрыла глаза. Дыхание было слабым, губы пересохли.

— Ребёнок жив?

Владимир подошёл ближе.

— Тебе нужно отдыхать.

Она открыла глаза.

— Не говори со мной как врач.

Он молчал. Марьяна смотрела на него, пока в её лице не исчез последний вопрос.

— Мальчик был? — спросила она.

— Мальчик.

Её рука медленно легла на живот. Под тонким больничным одеялом он казался ещё округлым.

— Николай хотел сына.

— Хотел назвать Алексеем.

— Он тебе сказал?

— Да.

Марьяна отвернулась. Плечо едва заметно дрогнуло. Владимир сел на стул возле кровати. Не касался её, не пытался утешать. Через стену слышались шаги и чей-то кашель.

— Он знает, — произнесла Марьяна.

Это был не вопрос.

— Знает.

Она повернулась к нему. Увидела разбитую губу.

— Сам сказал?

— Он спросил.

— А ты не смог промолчать.

— О том, что между нами ничего не было, я тоже сказал.

— Теперь это уже не важно.

— Для него важно.

— Ты всегда решаешь, что для кого важно.

Владимир встал.

— Я уйду.

— Зачем ты приехал?

— Николай позвонил.

— Я не об этом.

Он ждал продолжения.

— Ты уехал, чтобы нас спасти. Я осталась с мужем, потому что так было правильно. Мы молчали. Не писали друг другу. Делали всё, что должны были. Где же наше правильное?

Голос у неё ослаб. Она сделала несколько вдохов, поморщилась.

— Тебе нельзя говорить.

— Тогда уходи.

Владимир подошёл к двери.

— Володя.

Он обернулся. Марьяна лежала, положив обе руки на живот.

— Не приходи больше. Не потому, что я тебя не хочу видеть. Наоборот.

Владимир вышел. Николай ждал возле стены.

— Сказал?

— Она сама поняла.

— Я должен войти?

— Да.

— Она хочет меня видеть?

— Не знаю.

Николай открыл дверь и вошёл в палату. Владимир остался с матерью. Через несколько минут из-за двери донёсся голос Марьяны. Слов разобрать было нельзя. Николай ответил тихо. Потом наступило молчание.

Они ждали около часа. Когда Николай вышел, лицо у него было спокойным.

— Езжайте домой, — сказал он. — Я останусь.

— Принести тебе что-нибудь? — спросила мать.

— Нет.

Он посмотрел на Владимира.

— В больницу больше не приходи.

Владимир кивнул.

— Если снова понадобится кровь…

— Я найду.

— Хорошо.

Мать взяла чемодан сына. Они спустились на первый этаж и вышли во двор. Дождь закончился. Возле приёмного отделения сидела беременная женщина. Рядом стоял мужчина с дорожной сумкой. Он чистил яблоко и подавал ей тонкие дольки с ножа.

До дома шли пешком. Мать несколько раз предлагала остановиться, но Владимир продолжал нести чемодан. Родная улица казалась меньше, чем прежде. Возле школы покрасили забор, на магазине появилась новая вывеска. У колодца разговаривали две женщины. Узнав Владимира, поздоровались и сразу посмотрели на разбитую губу. Дома на столе стояла кастрюля, завёрнутая в полотенце. Мать приготовила борщ ещё утром.

— Поешь.

— Потом.

— С утра ничего не ел.

— Не хочу.

Она не стала уговаривать. Поставила чайник и села напротив.

— Письмо Марьяны я положила в чемодан, — сказала она.

— Знаю.

— Она принесла его ночью, перед твоим отъездом. Держала в руке и не решалась отдать. Потом попросила меня.

Владимир смотрел на царапины на столешнице.

— Ты могла выбросить.

— Могла.

— Почему не выбросила?

— Не знаю.

Он поднялся и подошёл к окну. За огородами проходила дорога к дому Николая. Днём по ней ходили коровы, вечером возвращались рабочие из совхоза. В детстве они с Николаем бегали друг к другу, не замечая расстояния между домами.

— Он меня не простит, — сказал Владимир.

— Сегодня не простит.

— И правильно.

Мать налила чай, но пить не стала.

— Ты уедешь?

— Когда Марьяну выпишут.

— Николай велел не приходить.

— Не приду.

Ночью Владимир долго не спал. На улице прошла короткая гроза. Дождь забарабанил по крыше, затем так же быстро прекратился. В доме стало прохладнее. Мать ходила по своей комнате, открывала шкаф, несколько раз выходила на кухню. Около двух часов хлопнула калитка. Владимир поднялся. Мать уже зажигала лампу в сенях. На пороге стоял Николай. Рубашка промокла, волосы прилипли ко лбу.

— С ней что-то случилось? — спросил Владимир.

— Спит.

— Тогда зачем пришёл?

Николай прошёл в дом, сел возле стола. Мать принесла сухое полотенце, но он положил его рядом.

— Она рассказала, — сказал он.

Владимир остался стоять.

— Всё?

— Не знаю, что у вас считается всем.

Мать села у печи.

— Она сказала про Новый год. Про ваши встречи после. Про письмо. Сказала, что ты ни разу её не тронул. Даже когда были вдвоём.

— Так и было.

Николай провёл ладонью по мокрым волосам.

— Я спросил, почему тогда любит тебя. Она ответила: «Потому что это не выбирают».

Он посмотрел на Владимира.

— Удобно получается.

— Нет.

— Тебе, может, и нет. А что делать мне?

Владимир придвинул стул и сел напротив.

— Не знаю.

— Развестись?

Мать подняла голову.

— Коля, сейчас не время.

— А когда будет время? После выписки? Через месяц? Когда комнату разберу?

Он посмотрел на неё.

— Я кроватку купил. У соседа. Старую, но крепкую. В сарае стоит. Хотел покрасить.

Мать закрыла лицо ладонью. Николай снова обратился к Владимиру:

— Если я уйду, ты её заберёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она твоя жена.

— Я уже не знаю, чья она.

— Не вещь, чтобы быть чьей-то.

— Не учи меня.

— Не учу.

Николай опустил голову. Несколько минут слышно было только, как в сенях капает вода с его одежды.

— Я ударил тебя, — сказал он.

— Забудь.

— Не могу. Ты дал ей кровь, а я тебя ударил.

— Ты имел право.

— Хватит говорить про права.

Владимир замолчал. Николай взял со стола полотенце, вытер лицо и положил обратно.

— Я хочу, чтобы тебя здесь не было.

— Уеду.

— Не сейчас. Пока она в больнице, будь возле тётки. Но к Марьяне не ходи.

— Не пойду.

— И не пиши ей.

— Хорошо.

Николай поднялся.

— Я не простил тебя.

— Знаю.

— И её не простил.

Мать подошла к нему.

— Не решай сегодня.

Он посмотрел на неё так, будто только сейчас заметил.

— Я сегодня вообще ничего не могу решить.

Мать обняла его. Сначала Николай стоял неподвижно, потом опустил голову ей на плечо. Владимир отвернулся к окну. Перед рассветом Николай ушёл обратно в больницу. Владимир проводил его до калитки. На улице пахло мокрой землёй. В конце дороги уже светлело небо. Николай взялся за засов, но не открыл.

— Володь.

— Что?

— Если бы ребёнок остался, я, может, ничего бы не спросил. Жил бы дальше. Делал вид, что не слышал, как она тебя звала.

Владимир ждал.

— А теперь дома стоит пустая кроватка. Приду — увижу её. И уже никуда от себя не денусь.

Он открыл калитку и вышел. Владимир остался во дворе. На крыльце лежала забытая матерью шерстяная кофта. Он поднял её, стряхнул капли и унёс в дом.



                Глава 6. Пустая кроватка.



  Марьяна оставалась в больнице ещё пять дней. Первые двое суток врачи никого к ней не пускали, кроме Николая. Мать каждое утро собирала еду в небольшую эмалированную кастрюлю, заворачивала её в полотенце и относила в больницу. Возвращалась к вечеру, молча переодевалась и принималась за хозяйство. Владимир не расспрашивал. Она сама рассказывала только необходимое: температура снизилась, кровотечение больше не повторялось, анализы стали лучше. О Марьяне мать говорила мало.

— Лежит.

— Разговаривает?

— Если спрашивают.

— Ест?

— Почти нет.

— Николай там?

— Там.

После больницы он домой не приходил. Ночевал на стуле в коридоре, умывался в общей раковине, утром выходил во двор покурить и снова поднимался в палату. Санитарки перестали его выгонять. Одна из них принесла старое одеяло. Николай сворачивал его, подкладывал под голову и спал, сидя у стены.

Владимир видел брата только однажды. Пришёл к больнице рано утром и остановился на другой стороне дороги. Николай стоял возле крыльца в мятой рубашке и курил. Рядом находился мужчина в рабочей куртке, ожидавший кого-то из хирургического отделения. Они не разговаривали. Докурив, Николай раздавил папиросу каблуком, поднял голову и заметил Владимира. Между ними лежала дорога. Николай не подошёл. Владимир тоже остался на месте. Через несколько секунд брат отвернулся и вошёл в больницу. Владимир вернулся домой.

Дни отпуска проходили в мелкой работе. Он починил ступеньку у крыльца, переколол дрова, заменил проржавевшее ведро в колодце. Мать не мешала. Иногда выходила во двор, смотрела на сына и снова уходила в дом. Оба знали, что он работает не ради хозяйства. Ему требовалось уставать к ночи. Тогда удавалось поспать хотя бы несколько часов.

На третий день мать принесла из больницы узел с одеждой Марьяны. Сорочка была выстирана, но на светлой ткани остались бурые пятна. Мать поставила таз во дворе, налила горячую воду и долго тёрла их хозяйственным мылом. Владимир вышел за дровами и увидел сорочку.

— Зачем ты сама?

— А кто?

— В больнице могли выбросить.

— Марьяна попросила вернуть.

Мать отжала ткань и снова опустила в воду. Пятна стали светлее, однако не исчезли.

— Дай мне, — сказал Владимир.

— Иди.

— Мам…

— Иди, Володя.

Он взял полено и вернулся в сарай. Через щель в досках было видно, как мать меняет воду. Она стирала до тех пор, пока пальцы не покраснели. Потом развесила сорочку за домом, где её нельзя было увидеть с улицы. Вечером пришёл Николай. За пять дней он заметно похудел. Щёки ввалились, под глазами легли тёмные круги. Он вошёл без стука, но в комнате не сел.

— Завтра выписывают.

Мать поднялась.

— Слава Богу.

— Врач сказал, дома ей нельзя ничего делать. Даже ведро поднять.

— Пусть у нас поживёт. Я присмотрю.

Николай посмотрел на Владимира.

— Домой её привезу.

— Там она будет одна, пока ты на работе, — сказала мать.

— Возьму несколько дней.

— А потом?

— Потом решим.

Он прошёл к окну, потрогал пальцем лист герани.

— Она не хочет возвращаться.

— Куда же ей ещё? — спросила мать.

Николай молчал.

— Коля, что она сказала?

— Сказала, что в тот дом не войдёт.

— Из-за кроватки?

Он резко повернулся.

— Откуда знаете?

— Сам писал Володе.

Николай посмотрел на брата.

— Она стоит в маленькой комнате. Я дверь закрыл. Ключ спрятал.

— Убери её до выписки, — сказала мать.

— Куда?

— В сарай.

— И что изменится?

Мать сжала руки на переднике.

— Не должна она сейчас её видеть.

— Я тоже вижу. Каждый раз, как домой прихожу.

Он сел, наконец, возле стола.

— Вчера сходил туда за рубашкой. Открыл комнату. Думал разобрать. Взял отвёртку, открутил один винт и больше не смог. Он туго шёл, я разозлился, дёрнул — дерево треснуло. Теперь спинка сломана.

Владимир стоял возле печи.

— Я разберу.

Николай поднял голову.

— Ты?

— Сегодня.

— Не надо.

— Сам не можешь. Ей видеть нельзя.

— А тебе можно?

Владимир взял со стола ключи, которые Николай положил рядом с рукой.

— Покажи, какой.

Брат не остановил его. Дом Николая встретил тишиной и застоявшимся воздухом. На кухонном столе стояла чашка с засохшим чаем, возле печи лежали неубранные поленья. Николай после больницы приходил сюда ненадолго и ни к чему не прикасался. Владимир открыл дверь маленькой комнаты.

Кроватка стояла возле окна. Старая, выкрашенная белой краской. На одной спинке виднелась длинная трещина. Внутри лежал свёрнутый матрац, рядом — детское одеяло в голубом пододеяльнике. На подоконнике Марьяна оставила несколько рисунков. На одном была изображена эта же комната после ремонта: светлые стены, занавески, деревянная лошадка на полу. На другом Николай держал ребёнка на руках. Лица у младенца не было — только едва обозначенный овал.

Владимир положил рисунки изображением вниз. Отвёртка лежала возле кроватки. Он сел на пол и принялся откручивать винты. Первый вышел легко. Второй заржавел. Владимир работал медленно, придерживая спинку, чтобы она не упала. Из соседней комнаты доносилось тиканье часов. Разобранные части он вынес в сарай и прислонил к стене. Матрац и одеяло сложил в старый сундук. Потом вернулся и подмёл пол. На месте кроватки остались четыре светлых следа. Владимир передвинул туда небольшой стол, однако следы всё равно были видны. В коридоре скрипнула дверь. Он вышел и увидел Николая.

— Разобрал?

— Да.

Николай прошёл в комнату. Посмотрел на стол у окна, на светлые отметины на полу.

— Рисунки где?

— На подоконнике.

Николай перевернул листы. Долго рассматривал тот, где держал сына.

— Она нарисовала меня с ребёнком.

— Вижу.

— Тебя не рисовала.

Владимир ничего не сказал. Николай сложил лист пополам.

— Зачем ты это сделал? — спросил Владимир.

— Не знаю.

Он снова развернул рисунок. На сгибе появилась белая полоса, прошедшая через руки нарисованного мужчины.

— Надо было оставить кроватку.

— Марьяне нельзя её видеть.

— А если она захочет?

— Тогда принесёшь обратно.

Николай сел на подоконник.

— Кого принесёшь?

Владимир убрал отвёртку в карман.

— Я пойду.

— Подожди.

Николай смотрел в пол.

— Врач сказал, детей у неё ещё может не быть.

Владимир остановился.

— Почему?

— Повреждение какое-то. Воспаления боятся. Сказал, потом обследовать нужно. Я половины не понял.

— Это ещё ничего не значит.

— Для тебя — нет.

— Что ты хочешь от меня услышать?

Николай поднял голову.

— Не знаю. Раньше знал, что ты скажешь. Теперь не знаю.

Он встал и вышел из комнаты. Владимир остался возле окна. Во дворе сохли детские пелёнки. Марьяна успела выстирать их заранее и развесить под навесом. Дождь не намочил ткань. Пелёнки были чистыми и больше никому не нужными. Владимир снял их с верёвки, сложил и отнёс в сарай. Утром мать приготовила для Марьяны комнату. Перестелила кровать, поставила на тумбочку воду, закрыла ставню, чтобы солнце не било в глаза.

— Николай сказал, что повезёт домой, — напомнил Владимир.

— Сначала сюда привезёт. Я с врачом поговорила.

— Он знает?

— Узнает.

Около полудня возле калитки остановилась машина. Сосед Николая помог открыть дверь. Марьяна вышла медленно, опираясь на руку мужа. На ней было свободное тёмное платье и лёгкое пальто, хотя день стоял тёплый. После больницы она казалась меньше ростом. Шла, осторожно ставя ноги, будто земля могла качнуться. Увидев дом матери, Марьяна остановилась.

— Почему сюда?

— Тётя попросила, — ответил Николай.

— Я хочу домой.

— Ты говорила, что не войдёшь туда.

— В больнице говорила.

— Теперь передумала?

Марьяна посмотрела на него.

— Я хочу лечь.

Мать вышла на крыльцо, обняла её и повела в приготовленную комнату. Владимир находился во дворе, возле сарая. Марьяна увидела его. Лицо не изменилось, только рука крепче сжала материнский локоть. Николай подошёл к Владимиру.

— Ты ещё здесь.

— Сегодня уеду, если достану билет.

— Отпуск не закончился.

— Вернусь раньше.

Николай посмотрел на сарай.

— Вещи туда сложил?

— Да.

— Она спросит.

— Скажи, что ты убрал.

— Сам скажешь.

— Меня не должно быть в вашем разговоре.

— Ты уже есть.

Они замолчали. Сосед вынес из машины сумку Марьяны, поставил на крыльцо и уехал. Николай закурил, но после двух затяжек бросил папиросу.

— Я на работу схожу, договорюсь ещё на три дня. Побудешь здесь?

— Побуду.

— Если ей плохо станет, фельдшер знает.

— Хорошо.

Николай ушёл. Владимир занёс сумку в дом и поставил возле двери комнаты. Мать сидела рядом с Марьяной, поправляя подушку.

— Я сама, — раздражённо сказала Марьяна.

— Лежи.

— Я не больная.

Она попыталась приподняться и сразу побледнела. Владимир вошёл, поставил сумку. Марьяна посмотрела на него.

— Николай где?

— На работу пошёл.

— А ты почему не уехал?

— Сегодня уеду.

Она отвернулась.

— Хорошо.

Мать раскрыла сумку, достала халат и полотенце.

— Володя, принеси воды.

На кухне он наполнил стакан и вернулся. Мать вышла за лекарством. Владимир поставил воду на тумбочку.

— Кроватку убрал ты? — спросила Марьяна.

— Да.

— Николай не смог?

— Нет.

Она провела рукой по одеялу.

— Куда отнёс?

— В сарай.

— Матрац тоже?

— Да.

— Пелёнки?

— Там же.

— Рисунки?

— Остались в комнате.

Марьяна закрыла глаза.

— Надо было всё сжечь.

— Не надо.

— Тебе виднее.

Владимир подошёл к двери.

— Постой.

Он остановился.

— Николай сказал, ты дал мне кровь.

— В больнице не было нужной группы.

— Теперь во мне твоя кровь.

— Её перелили, чтобы ты не умерла. Больше это ничего не значит.

— Для тебя всё ничего не значит, если мешает правильному решению.

Владимир прикрыл дверь, чтобы мать не слышала.

— Не начинай.

— Я не начинала. Это ты приехал.

— Николай позвонил.

— И ты сразу бросил службу.

— У тебя была тяжёлая кровопотеря.

— У меня был муж.

— Был и есть.

Марьяна повернулась к нему. На лице появились красные пятна.

— Ты говорил ему, что я люблю тебя?

— Он сам понял.

— Я не спрашиваю, что он понял.

— Сказал.

Она кивнула.

— И что теперь?

— Ничего. Он остался с тобой.

— Остался возле больной женщины. Не со мной.

— Дай ему время.

— Ты и ему распоряжаешься дать время?

— Я ничего не распоряжаюсь.

— Тогда зачем пришёл в эту комнату?

— Принёс воду.

Марьяна взяла стакан, но рука задрожала. Вода пролилась на одеяло. Владимир хотел помочь, она оттолкнула его руку.

— Не трогай меня.

Он поднял стакан с пола и поставил на тумбочку.

— Я уеду вечером.

— Уезжай.

— Так будет лучше.

— Конечно. Ты всегда знаешь, как лучше.

Она отвернулась к стене. Владимир вышел. Мать стояла на кухне с пузырьком лекарства. Судя по лицу, слышала всё.

— Она не понимает, что говорит.

— Понимает.

— Володя, не уезжай сегодня.

— Зачем мне оставаться?

— Потому что Николай ушёл, а она едва ходит.

— Ты рядом.

— У меня давление.

Он посмотрел на мать.

— Хорошо. До завтра.

После обеда Марьяна уснула. Владимир занялся забором, стараясь работать тише. Мать готовила на кухне. К вечеру вернулся Николай. Он принёс молоко, хлеб и лекарства.

— Спит? — спросил он.

— Спит, — ответила мать. — Поела немного.

Николай вымыл руки, снял сапоги и вошёл в комнату. Через несколько минут вышел.

— Не разговаривает.

— Подожди, — сказала мать.

— Все только и говорят: подожди.

Он сел возле стола. Марьяна позвала из комнаты:

— Николай.

Он сразу поднялся.

— Иди сюда. И Володя пусть зайдёт.

Мужчины переглянулись.

— Зачем? — спросил Николай.

— Оба зайдите.

Марьяна сидела на кровати, опираясь спиной о подушки. Мать хотела остаться, но она попросила:

— Оставьте нас.

Мать вышла и закрыла дверь. Николай сел на стул. Владимир остался возле шкафа. Марьяна посмотрела сначала на мужа, потом на него.

— Я хочу уйти.

Николай не удивился.

— Куда?

— Не знаю.

— К нему?

Она не ответила.

Николай повернулся к Владимиру:

— Слышал?

— Слышал.

— Заберёшь?

Марьяна посмотрела на Владимира. Он не ожидал просьбы, но сразу понял, что она ждёт только одного ответа.

— Нет.

Лицо её застыло.

— Почему?

— Ты сейчас не можешь решать.

— Опять.

— Ты потеряла ребёнка. Только вышла из больницы.

— Поэтому я не понимаю, люблю тебя или нет?

— Поэтому хочешь разрушить то, что ещё можно сохранить.

Николай поднялся.

— Не говори за нас.

Владимир посмотрел на него.

— Ты хочешь, чтобы я её увёз?

— Я хочу услышать, что ты скажешь без своей чести, долга и прочего.

— Я сказал.

Марьяна сдвинула ноги с кровати.

— Посмотри на меня.

Владимир посмотрел.

— Я прошу тебя забрать меня.

— Нет.

Она встала. Колени подогнулись, Николай успел подхватить её. Марьяна оттолкнула мужа и снова обратилась к Владимиру:

— Я не могу здесь остаться.

— Можешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Николай тебя любит.

— А ты?

Владимир молчал.

— Ответь.

— Люблю.

— Тогда забери.

— Не сейчас.

Марьяна усмехнулась. В глазах стояли слёзы.

— Не сейчас. Не тогда. Никогда.

Она села на кровать и прикрыла ладонью рот.

— Ты приехал, дал мне кровь, сказал мужу правду. Всё сделал. Теперь можно снова уехать.

Николай стоял у окна, не вмешиваясь.

— Я не хочу, чтобы через месяц ты пожалела, — сказал Владимир.

— А если пожалею, вернёшь меня ему?

— Марьяна…

— Выйди.

Он не двинулся.

— Выйди из комнаты.

Владимир открыл дверь.

— И из дома, — добавила она.

Мать стояла в коридоре. Он прошёл мимо, взял фуражку и вышел во двор. До станции оставалось несколько часов. Чемодан был собран. Владимир занёс его к знакомому водителю, который утром должен был ехать в областной центр, и договорился о месте. Ночевать вернулся к матери. В доме не разговаривали. Николай лёг на кухне. Марьяна закрылась в комнате. Мать несколько раз подходила к двери и прислушивалась. Около полуночи из комнаты донёсся короткий звук. Будто что-то упало. Николай вскочил первым. Дверь была заперта.

— Марьяна!

Ответа не последовало. Он ударил плечом. Старый замок вылетел вместе с куском дерева. Марьяна сидела на полу возле кровати. Рядом лежала раскрытая сумка. В руке она держала маленькую детскую распашонку. Мать привезла её из больницы вместе с остальными вещами и не заметила. Николай опустился рядом.

— Тебе больно?

Марьяна не отвечала. Он попытался забрать распашонку. Она прижала её к груди и впервые после операции закричала. Не громко, но так, что мать остановилась в дверях и не решилась войти.

— Не трогай! Это его!

Николай убрал руки. Марьяна раскачивалась на полу, сжимая пустую одежду.

— Я не видела его. Мне не показали. Почему мне не показали моего сына?

Николай сел рядом.

— Не знаю.

— Ты видел?

— Нет.

— Где он?

Николай посмотрел на Владимира. Никто не знал.

— Я хочу к нему, — сказала Марьяна.

— Его там нет.

— Где?

— Не знаю.

Она схватила мужа за рубашку.

— Найди его.

— Марьяна…

— Ты отец. Найди.

Николай прижал её к себе. Она несколько раз ударила его кулаком в грудь, потом уткнулась лицом ему в плечо. Он держал её, пока удары не ослабли. Владимир вышел из комнаты. Мать последовала за ним.

— Ты правильно отказался, — прошептала она.

Он посмотрел на дверь, за которой плакали Марьяна и Николай.

— Не знаю.

— Если бы увёз её сейчас, она потом возненавидела бы тебя.

— Она уже ненавидит.

Мать коснулась разбитой губы сына.

— Нет. Потому и больно.

Утром Владимир уехал. Николай не вышел проводить. Мать стояла у калитки, пока машина не скрылась за поворотом. Марьяна оставалась в комнате.
Владимир сел рядом с водителем и положил фуражку на колени. Когда проезжали мимо дома Николая, он увидел открытую дверь сарая. Белая спинка кроватки стояла у стены. На ней темнела трещина. Он отвернулся. На станции водитель помог вынести чемодан. Поезд ожидался через час. Владимир купил билет и сел на пустую скамью. Перед самым объявлением посадки к вокзалу подъехал мотоцикл. Николай заглушил двигатель, снял шлем и подошёл.

— Она спит, — сказал он.

Владимир встал.

— Зачем приехал?

Николай протянул свёрток. Внутри лежала распашонка.

— Оставила на столе. Я не могу держать её дома.

— Почему мне?

— Потому что я выброшу.

Владимир взял свёрток.

— Она знает?

— Нет.

Объявили прибытие поезда. Николай посмотрел в сторону путей.

— Ты правильно ей отказал.

— Она так не думает.

— Я тоже вчера так не думал.

— А сегодня?

Николай надел шлем.

— Сегодня я просто хочу довезти её до следующего утра.

Он завёл мотоцикл и уехал. Владимир остался на перроне с детской распашонкой в руках. Перед посадкой он положил её на дно чемодана, под форму и рубашки. В вагоне ему досталось место у окна. Поезд тронулся. Станция медленно ушла назад. Владимир не смотрел на неё. Он держал чемодан на коленях, хотя под сиденьем было достаточно места.



                Глава 7. Те, кто остались.



  Поезд тронулся, когда Николай ещё стоял возле мотоцикла. Он не махнул рукой и не подошёл к вагону. Держал шлем под мышкой, смотрел прямо перед собой, пока между ним и поездом не поплыли станционные столбы. Владимир видел брата до последнего поворота, потом перрон заслонило кирпичное здание депо.

В купе ехали пожилые супруги и женщина с двумя детьми. Мальчик сразу занял нижнюю полку, разложил на столике солдатиков и всю дорогу устраивал между ними сражение. Девочка капризничала, просила пить и отказывалась ложиться наверх. Мать несколько раз извинилась перед Владимиром, хотя дети ему не мешали. Он помог убрать вещи, сел у окна и поставил чемодан между коленями.

— Под полкой свободно, — сказала женщина.

— Я знаю.

Он держал чемодан так почти до ночи. После дальней станции дети уснули, пожилые супруги зашептались о пересадке, затем тоже затихли. Владимир вышел в коридор, приоткрыл окно. Вагон качало. В темноте мелькали редкие огни, каждый на несколько мгновений освещал собственный клочок земли и сразу исчезал.

Вернувшись в купе, Владимир открыл чемодан. Под рубашками лежал свёрток, который передал Николай. Белая распашонка с голубой тесьмой была такой маленькой, что уместилась на ладонях. На груди неровными стежками вышит кораблик. Один парус получился выше другого, нитка на мачте дважды сбилась в узел. С верхней полки послышалось:

— Это для куклы?

Девочка смотрела на него, положив голову на край подушки.

— Спи.

— А кому?

Мать проснулась, поправила дочери одеяло.

— Не мешай человеку.

Девочка спряталась под простынёй. Владимир завернул распашонку и убрал обратно. До утра чемодан простоял у него между ног.
В областном центре пришлось ждать пересадки. В буфете за соседним столом шумела компания демобилизованных солдат. Они ехали домой, показывали друг другу подарки: дешёвые духи, платки, игрушечный автомобиль, складной нож. Один попросил у Владимира спички, прикурил и, заметив петлицы, сразу выпрямился.

— Товарищ лейтенант, коробок вернуть?

— Оставь.

Солдат поблагодарил и вернулся к товарищам. Через несколько минут они снова смеялись, спорили, кто первым женится. Владимир не дослушал. Вышел на перрон и оставался там до подачи поезда.

К месту службы он прибыл следующим вечером. Дежурная по общежитию отложила газету и достала из ящика конверт.

— Вам письмо. Давно лежит.

Почерк был материнский. Письмо отправили ещё до больницы. Мать сообщала, что Марьяна чувствует себя неплохо, Николай заканчивает детскую комнату, а она сама сушит листья смородины и малины к зиме. В конце просила не приезжать раньше отпуска: «Здесь всё спокойно. В назначенный день будем ждать».

Владимир прочитал письмо, сидя на не разобранной кровати. Конверт положил в ящик, распашонку — на дно чемодана. Ночью несколько раз просыпался. В коридоре хлопала дверь, в умывальной падали капли из неисправного крана. Один раз ему почудился детский плач. Владимир вышел из комнаты, дошёл до лестницы. На втором этаже было тихо. Дежурная спала за перегородкой, положив голову на сложенные руки. Утром он явился к Савельеву.

— Почему вернулись? — спросил подполковник.

— Хочу приступить к службе.

— У вас осталось трое суток.

— Отдыхать не буду.

— Это не вам решать.

Владимир положил отпускное удостоверение на стол.

— Я готов работать.

Савельев посмотрел на его лицо, задержался взглядом на рассечённой губе.

— Женщина жива?

— Да.

— Ребёнка потеряли?

— Да.

Подполковник снял очки, протёр стёкла, положил обратно в футляр.

— Идите в общежитие, Давыдов. Сегодня я вас не видел.

— Товарищ подполковник…

— Через три дня явитесь к восьми. В надлежащем виде.

Владимир забрал удостоверение.

— Спасибо, что отпустили.

Савельев открыл папку.

— Закройте дверь с той стороны.

Три дня Владимир провёл в комнате. Выходил только в столовую и к умывальнику. Пытался читать, но замечал, что уже несколько минут смотрит в одну строку. На второй день достал бумагу и написал Николаю. Получилось больше страницы. Он перечитал, разорвал. Начал снова и оставил только несколько фраз:

«Коля, я вернулся. К Марьяне писать не стану. Без твоего согласия домой не приеду. Распашонка у меня. Если захочешь забрать, сообщи». Подписал полным именем, словно отправлял письмо человеку, с которым прежде не был знаком. Ответа не последовало.

После возвращения к службе Владимир взял все поездки, от которых отказывались другие офицеры. Вместе с Громовым ездил по разбитым дорогам, ночевал в сельсоветах, поднимал старые архивы. Осенний призыв приближался, работы становилось больше. К вечеру на столе оставались новые папки, и Владимир разбирал их, пока в коридоре не выключали свет. Громов однажды вошёл после девяти, поставил перед ним стакан чая.

— Домой не собираетесь?

— Сейчас закончу.

Капитан посмотрел на раскрытую папку.

— Это завтрашнее.

— Знаю.

— Савельев велел вас выгнать.

— Пусть сам выгоняет.

Громов сел напротив.

— Жена спрашивает, почему не заходите.

— Некогда.

— Ужинать тоже некогда?

Владимир закрыл папку.

— Андрей, мне сейчас лучше одному.

Громов не обиделся.

— Чай выпейте. Остыл уже.

Он вышел. Владимир подождал несколько минут, собрал бумаги и впервые за неделю ушёл вовремя. Письмо от матери пришло в начале сентября. Марьяна прожила у неё после выписки восемь дней, затем попросилась домой. Николай пришёл вечером, взял сумку. До своего двора они дошли рядом, не прикоснувшись друг к другу. Кроватку Николай разобрал, доски сложил под навесом. На кухне поставил раскладушку.

Мать не жаловалась, но Владимир понял, что давление снова поднимается. По некоторым дням она не могла дойти до дома Николая и просила соседку передать лекарства. Он отправил деньги и велел нанять женщину для помощи по хозяйству. Мать вернула половину суммы в следующем письме и написала: «Не делай из меня немощную. Пока руки работают, проживу».

О Марьяне было две строки: из дома почти не выходит, кисти и краски убрала в шкаф. Николай ответил только в середине октября. Письмо было написано непривычно мелко, без прежних шуток и приписок на полях. «Распашонку оставь у себя. Я не смог принести её домой. Марьяна знает, что ездил к тебе на вокзал, но ни о чём не спрашивала. Мы живём. Она понемногу занимается домом. Я сплю на кухне. Иногда ночью захожу проверить, дышит ли. Она просыпается, видит меня и закрывает глаза.

Я на тебя зол. На неё тоже. Потом проходит, и остаётся только усталость. На работу хожу, крышу закончил, картошку выкопал. Всё делаю, что положено. Как дальше будет, не знаю. Домой пока не приезжай. Матери пиши чаще». Владимир сложил письмо, спрятал во внутренний карман и носил там весь день. Вечером переложил в чемодан к распашонке. Через неделю пришёл конверт без обратного адреса. Он лежал на столе у дежурной среди газет и квитанций. Владимир узнал почерк Марьяны, но не взял сразу. Поднялся к себе, снял шинель, потом вернулся вниз. Дежурная протянула конверт.

— Забыли?

— Да.

В письме не было ни обращения, ни даты. «Кораблик на распашонке вышивала я. Твоя мать показала, как держать иглу. У меня не получалось, я несколько раз хотела распороть, но она не позволила. Сказала: ребёнку всё равно, ровные стежки или нет. Николай сообщил, что отдал распашонку тебе. Сначала я не могла понять зачем. Теперь понимаю. Он не хотел её выбросить и не мог видеть дома. Не отдавай никому. Я вернулась к Николаю. Спим в разных комнатах. По ночам он приходит и садится возле двери. Думает, что я не замечаю. Иногда засыпает там, на полу. Утром встаёт раньше меня и уходит на кухню.

Ты правильно сделал, что отказался увезти меня. Я просила не потому, что была готова к нашей жизни. Мне хотелось исчезнуть из дома, где стояла кроватка, и из собственного тела, которое оказалось пустым. Если бы ты согласился, я бы поехала. Потом, наверное, не смогла бы смотреть на тебя. Я люблю тебя. Но сейчас эти слова ничего не исправляют. Не отвечай. Марьяна». Владимир дочитал, сел на кровать и некоторое время держал лист в руках. Затем достал распашонку. На белой ткани возле кораблика обнаружилось крошечное бурое пятно. Оно почти сливалось с вышивкой. Он завернул распашонку вместе с письмом и убрал в чемодан. Ответа не написал. В ноябре начались морозы. Земля затвердела, лужи покрылись мутным льдом. Военкомат готовился к зимнему призыву. В коридорах с утра сидели призывники с родителями, комиссии работали до позднего вечера. Владимир принимал документы, разбирался с отсрочками, выезжал к семьям тех, кто не явился по повестке.

В одной деревне мать прятала сына на чердаке. В другой отец сам привёл единственного мальчика, всю дорогу ругал его за трусость, а возле автобуса не смог разжать руки. Парень отстранился первым, поправил вещевой мешок и поднялся в салон. Отец простоял на дороге, пока автобус не исчез за лесом. Потом сел на пустую скамью и закурил, закрывая ладонью лицо от ветра. Владимир видел его из окна уазика. Громов завёл двигатель, но не тронулся, пока мужчина не ушёл. В начале декабря Савельев задержал Владимира после совещания. Когда сотрудники разошлись, достал из сейфа служебное письмо.

— Из северного гарнизона запросили офицера. Должность капитанская, назначение пока старшим лейтенантом. Вашу кандидатуру утвердят, если согласитесь.

Владимир прочитал название города. Дорога оттуда до родного посёлка занимала почти двое суток.

— Когда отправляться?

— После Нового года.

— Я согласен.

— Вы ещё условий не прочитали.

— Прочитаю после.

Савельев забрал у него письмо.

— Нет. Сначала прочитаете, потом ответите.

Владимир сел и просмотрел документ до конца. Гарнизон небольшой, жильё служебное, район сложный, кадров не хватает.

— Согласен.

— Почему?

— Вы сами сказали: нужны люди.

— Люди нужны и здесь.

— Там должность выше.

— Вас прежде это не интересовало.

Владимир не ответил. Савельев положил перед ним чистый лист.

— До пятнадцатого числа. Раньше не принесу на подпись.

— Решение не изменится.

— Тогда тем более незачем спешить.

Дома Владимир написал матери о возможном переводе. Письмо отправил в тот же вечер. Николая извещать не стал. Ответ пришёл телеграммой: «ПЕРЕВОДЕ УЗНАЛА НЕ ДЕРЖУ БЕРЕГИ СЕБЯ МАРЬЯНА ПРОСИЛА ПЕРЕДАТЬ ЖИВИ МАМА». Владимир прочитал телеграмму у стойки дежурной. Сложил вчетверо и убрал в карман гимнастёрки.

— Плохие новости? — спросила она.

— Нет.

— Тогда чего вы побледнели?

— Устал.

На улице шёл первый снег. Редкие хлопья падали на тёмный асфальт и сразу исчезали. Владимир дошёл до военкомата, хотя рабочий день уже закончился. Дежурный пропустил его без вопросов. В кабинете он включил настольную лампу, достал бланк рапорта и написал просьбу о переводе. Руку остановил только один раз — когда выводил название нового гарнизона. Чернила легли слишком густо, пришлось промокнуть их бумагой. Рапорт он оставил на столе Савельева. Утром подполковник пришёл раньше обычного. Прочитал, вызвал Владимира и спросил:

— Окончательно?

— Да.

Савельев подписал документ. Владимир взял его и отнёс в канцелярию. Мария Степановна зарегистрировала рапорт, поставила дату и входящий номер.

— Жалко отпускать вас, Владимир Сергеевич.

— Я ещё не уехал.

— Знаю. Всё равно жалко.

Она протянула ему журнал. Владимир расписался напротив своей фамилии и вернул ручку. За окном продолжал идти снег. На подоконнике таяли занесённые ветром хлопья. Владимир закрыл журнал и вышел из канцелярии.



                Конец четвёртой части.