Петух

Севилья. 1387 год. Дыба остывала. В кабинете Великого инквизитора пахло паленым волосом, ладаном и старым пергаментом.

В кресле хозяина кабинета сидел огромный черный петух. Алая бородка свисала над резным дубом.

Напротив него стоял человек в черной доминиканской рясе.
— Скучно, падре, — проскрипел петух. Голос сочился прямо из дерева стен. — Вы называете это усердием? Трое еретиков за месяц? Один сошел с ума от дыбы, второй отдал концы от потери крови, третий оказался обычным карманником. Я трачу на вас свое время, а вы приносите мне сырую древесину вместо душ.

Петух тяжело поднялся. Когти клацнули по каменным плитам. Он прошелся мимо человека, задевая рясу сложенным крылом. Остановился за спиной инквизитора.
— Если через неделю аутодафе не будет полыхать так, чтобы зарево видели в Кордове, — прошептал голос прямо в ухо человеку, заставляя колени подогнуться, — завтра утром вы познакомитесь с крептатулумом. И уверяю вас, ваша вера в Господа исчезнет гораздо быстрее, чем кожа сойдет со спины. Работайте... усердней.

Инквизитор смог лишь мелко затрясти головой.

Петух обошел кресло и встал лицом к лицу со слугой Божьим. Наклонил голову набок. Тот самый идеальный, механический наклон шеи. Спустя столетия точно так же он посмотрит в глаза партизану в расстрельной яме.

Во взгляде святого отца не было ни дерзости, ни смеха. Только влажная, липкая покорность. Глаза бегали, отказываясь встречаться с красными бусинами птицы.
Демон втянул воздух ноздрями. Скривился. На миг его гребень дрогнул, выражая высшую степень презрения.

— Как же вы все предсказуемы, — выдохнул он. — Ску-учно. Хотя... Авель смотрел иначе. Даже когда камень вошел ему в висок, во взгляде была чистота вызова. Никакого скулежа. Мне пришлось отступить в тень, потому что смотреть на такое совершенство вблизи невыносимо. Чистое золото духа.

Петух медленно моргнул. Третье веко — мутная желтая пленка — на секунду прикрыло красный глаз.
— А потом вышел Каин. Трясущийся, жалкий инструмент. Покорный еще до того, как пролил первую кровь. И порода начала вырождаться.

Он снова наклонился к лицу инквизитора. Красные глаза-бусины заполнили собой весь мир священника.
— Что с вами стало, люди? Куда делось то золото? — в голосе демона впервые прорезалась почти человеческая усталость. — Таким ли вас задумал ваш Создатель? Посмотри на себя, падре. От тебя разит кислым страхом. Животный ужас перед тем, кто выше тебя в пищевой цепочке. Ни мысли, ни чести, ни гордости — одна лишь селезенка, которая хочет выжить. Мерзость...
Пальцы святого отца разжались. По грубой шерсти рясы медленно поползла темная капля, пахнущая дешевым вином и собственным мочевым пузырем.

История эта случилась в лихие девяностые. Мне её рассказал в дороге водитель фуры. Звали его Толик, хотя какой там Толик — просто кусок дорожного мяса в засаленной олимпийке. Я сидел справа, смотрел, как желтые огни встречных машин выжигают дыры в лобовом стекле, и думал: ну и несет же мужика. Красные глаза, как у вареного рака, речь тягучая... От него пахло сладковатой химозой — той самой травкой, которую вечно крутят в папиросную бумагу неумелыми, дрожащими пальцами. Попроси меня тогда кто-нибудь описать этот запах — я бы сказал, что так пахнет человеческая глупость перед тем, как стать мясом.

Я сам попросил его рассказать страшное. Сказал, что пишу книгу.
— Писатель, значит... — Толик хмыкнул, и фура слегка вильнула вправо. — Ну ладно. Хочешь жути? Будет тебе жуть. Про наше село расскажу. Только учти, за слова не отвечаю, мозги сейчас плавленые...

Жила семья. Обычная. Николай вечно воевал с землей — месил раствор на каменке, а после смены копал мотоблоком те самые три грядки у забора, из-за которых всё полетело в пропасть. Земля была жирной, черной, она пачкала руки Марины даже сквозь резиновые перчатки, пока та выдирала сорняки, проверяя тетради первоклашек при свете настольной лампы. По ту сторону гнилых досок старый Прокопыч ковырял свой огород мотыгой. Полицай. Пятнадцать лет лесоповала за расстрелы под Брянском. Свои же и сдали после войны. Хотели вышку, но за слёзное раскаяние дали срок. Вернулся в ту же деревню. Люди не простили. Так и жил один, чернее тучи, рыхля свою глину скрюченными артритом пальцами.
Хозяйство обычное, но был у него огромный чёрный петух. Птица доходила мужчине до пояса. Насмерть заклевал собаку, залезшую во двор.
Скорее всего, попал бы в кастрюлю, но между Николаем и Прокопычем случилась ссора из-за земли. Старый полицай схватился за сердце и упал во дворе. Девяносто лет — сердце не выдержало.
Когда старик умер, Марина, пока власти решали судьбу хозяйства, кормила его скотину через забор.
И однажды услышала из сарая голос:
— Выклюю ему глаза!
Николай пошел проверить. Тишина, закрытые ставни. Он уже уходил, когда увидел в щели между досок красный глаз. Огромный. Разумный. Так смотрят, когда хотят сожрать.
— Но я тебе не червяк! — крикнул мужчина.
Глаз исчез. Солнце ушло за тучи, стало холодно.

А ночью сквозь сон Марина услышала хлопанье крыльев. Чёрный демон перелетел через забор. При свете луны она видела, как тварь зашла в комнату. Старческий голос проговорил:
— Отда-а-ай мне сво-и-и-и глаза-а-а-а!!!!

Клюв вошел в глазницу мягко, без сопротивления, словно нож в теплое сливочное масло. Только один тихий щелчок — лопнула роговица.
Из горла Николая вырвался сиплый всхлип, тут же перешедший в бульканье. А затем наступила тишина, прерываемая лишь мерным, ритмичным звуком. Чок. Чвок. Так птенец долбит пустую яичную скорлупу изнутри. Петух выдирал содержимое черепа, заглатывая его целиком, и желтые пленки третьего века моргали в такт движению его кадыка. Прыгнул к двери…

— Стой, стой, — остановил я водилу. — Такого не бывает.
Он пожал плечами, сбавляя скорость перед поворотом:
— Понятное дело — не бывает. Но так страшнее, а?
Он засмеялся, увидев, как я вздрогнул, и резко схватил меня за руку.
Через десять минут я вышел. Фура скрылась вдали.
А я зашагал своей дорогой.

Водила рассказывал мне байку про девяностые, но его голос вдруг стал прозрачным, истончился. Гул трассы в моей голове сменился свистом ледяного ветра.

Сорок второй год. Поздняя осень. Размытая дождями дорога на околице.
Стоят ровные серые шеренги. Настоящие солдаты Рейха. Мундиры выглажены, каски тускло блестят. Идеальная машина смерти на привале.
А перед ними...
Выкопанная сырая яма. И кучка людей в ней. Партизаны. Гражданские. Местные мужики в рваных телогрейках. Они стоят по колено в грязи и воде, жмутся друг к другу. Кто-то плачет тихо, кто-то смотрит пустым взглядом.
А чуть сбоку, над строем немцев, вышагивает он.
Огромный черный петух. Но здесь, среди железа и смерти, он выглядит единственно правильным. За спиной — крылья, сложенные за капюшоном офицерской шинели. Клюв — острый, как лезвие наградного кинжала. Выправка идеальная.
Он идет вдоль края ямы. Не торопится. Проверяет готовность.
Немцы смотрят на него даже с большим подобострастием, чем на своего гауптмана. Потому что они чувствуют: эта птица древнее их Рейха. Она была здесь еще во времена Инквизиции.
Петух останавливается напротив молодого парня-партизана, который стоит в яме, сжимая кулаки. Птица наклоняет голову. Красный глаз-бусина смотрит прямо в душу человека.
Ни слова. Только тишина, которую рвет порыв ветра.
Затем петух делает еще один идеальный шаг дальше. Просто проверил расстрельную команду. Принял рапорт о готовности.
И тут его горло издало звук.
Не карканье. Не человеческий крик.
Это был сухой, лающий, абсолютно властный приказ, от которого застыла даже падающая листва:
— огонь...

Видение оборвалось оглушительным треском выстрелов в моей голове.

А я всё шел по обочине.

В этот момент где-то там, за поворотом...
Солнце палило нещадно. Мотор фуры молчал.
Водитель стоял на коленях за задним колесом прицепа. Его трясло крупной дрожью. Он рыдал — тихо, утробно, захлебываясь слюной. Лицо грязное, жалкое. Перед демоном стояло животное.
Над ним возвышался черный великан.
И он стоял не как птица. Он стоял как старший по званию. Крылья плотно прижаты к бокам, образуя идеальную выправку. Клюв параллелен земле.
Голос раздался спокойный, будничный:
— Стой ровно. Не дергайся. Дай сделать свое дело.
Водитель медленно развел руки. Закрыл глаза.
Первый удар. Хруст кости. Водитель взревел, рухнул набок, но снова упал на колени. Слезы мешались с кровью. Он принимал боль.
Петух вырвал глаз. Проглотил.
Чудовище наклонилось снова. Левая сторона.
— Вот так... молодец... спокойно.
Клюв вошел во вторую глазницу. Тот же звук. Водитель забился в агонии, плакал во всю мощь связок, но рук не поднимал.
Всё кончено.
Чудовище отступило. Стояло над ослепшим мужчиной, зарывшимся лицом в пыль.

Он поднял голову.
Взгляд скользнул по поляне. Перешел на дорогу.
Туда, куда ушла маленькая фигурка человека с сумкой на плече.

И тут демон остановился.
Окровавленный клюв приоткрылся. Красный гребень дрогнул. Он смотрел на пустой гравий дороги.
Он плюнул.
Вязкий сгусток крови и желчи упал на камни.
Тот, в сорок втором, несломленный солдат, смотрел в глаза вечности и смеялся. Этот — скулил, умоляя о пощаде, стоя на коленях.
Демон пришел сюда не за мясом. Сорок лет он искал того самого взгляда. Той дерзости. Он нашел Николая — тот просто защищал свои грядки. Он нашел водилу — тот ползал в грязи.
Дух войны вернулся. Но воина больше нет. Есть только мясо, которое само лезет под нож.

Красный глаз потускнел, став похожим на старую кровь. Искать было нечего.
Дорога опустела.

Писатель скрылся за поворотом. Звук его шагов давно стих, растворившись в мареве перегретого асфальта.
А петух всё стоял и смотрел вслед. Он не моргал. Он слушал затухающий стук сердца ушедшей добычи. Но теперь в этом звуке не было ничего интересного. Одна лишь пустота. И горький, въедливый запах остывающей травы.