Свиной дзен

Михалыч помер классически — во вторник, под забором, после трёхдневного марафона на дешёвом самогоне. Сердце сказало «прощай, хозяин-долбоёб», и Михалыч отбыл в мир иной.

Но вселенная — штука с юмором. Вместо адских сковородок Михалыча швырнуло обратно на Землю по закону того самого метемпсихоза.

Очнулся он от того, что башка раскалывалась, будто по ней били кувалдой. Во рту — Сахара, в глазах — мутная серая пелена.

«****ец, — подумал Михалыч. — Больше никогда не пью этот синий суррогат у Петровича. Надо срочно похмелиться, иначе сдохну».

Он попытался встать на ноги, но координация была нулевая. Руки и ноги гнулись по-дебильному, а сам он оказался подозрительно близко к земле. К тому же жутко чесался бок, а вокруг пахло навозом и гнилыми яблоками.

«Ну точно, у Петровича в сарае заснул после бани», — решил Михалыч. Он попытался крикнуть: «Петрович, бля, дай воды!», но из горла вырвалось только сиплое, утробное:

— Хрю-ю-у-у-ук!

«Охереть связки сели, — испугался Михалыч. — Ладно, хрен с ним. Надо ползти к Гальке в магазин. В долг, не в долг, а чекушку выбить надо, а то копыта отброшу».

Михалыч кое-как скоординировал свои четыре конечности. Идти было на удивление удобно, центр тяжести распределился идеально, только хвост сзади мешал и странно закручивался спиралью.

Он вышел со двора. Вокруг был родной посёлок, но всё выглядело как-то иначе. Цвета блёклые, зато запахи! Михалыч улавливал запах пива за три километра, а уж аромат помойки у соседа манил его сильнее, чем французские духи.

По дороге ему встретилась соседка Люська. Михалыч вежливо кивнул ей головой и хрипнул: «Здорово, Люська, как жизнь?».

Люська вытаращила глаза, перекрестилась и заорала на всю улицу:

— А ну пошёл вон, скотина грязная! Опять у Петровича калитка открыта!

«Сама ты скотина грязная, дура невоспитанная», — подумал Михалыч и гордо потрусил дальше, цокая копытами по асфальту. На копыта он, кстати, внимания не обратил — мало ли, с перепоя пальцы опухли так, что в туфли не влезали.

И вот он — родной магазинчик. На крыльце стоит Галька — продавщица, мечта всех местных алкашей. Михалыч, шатаясь от похмельного синдрома, взбирается по ступенькам.

Он подходит к Гальке, преданно смотрит ей в глаза и пытается выдать свою самую обаятельную улыбку:

— Галюнь, солнце, спаси. Запиши на меня «Жигулевского» полторашку. В понедельник отдам, клянусь!

Но вместо этого на всё крыльцо раздаётся истошный, визгливый свиной ор:

— ВИИИИИИИ-ХРЮ-ХРЮ-ВИИИИИ!

Галька от неожиданности роняет швабру. Смотрит на него. Михалыч пытается потереть переносицу рукой... и видит перед носом грязное, покрытое жёсткой щетиной копыто. Он косится вниз — а там розовое пузо, покрытое грязью, и никакого намёка на любимые треники с лампасами.

В этот момент в стекле витрины Михалыч видит своё отражение: наглый, здоровый, небритый хряк с безумными человеческими глазами.

«Ну ****ец... — пронеслось в его свиной голове. — Допился».

Он приготовился к тому, что сейчас его начнут херачить веником и гнать взашей. В душе поднялась волна смертной тоски: мало того, что свинья, так ещё и трезвая!

Но Галька вдруг тяжело вздохнула, посмотрела на его трясущиеся свиные бока и жалостливо прищурилась:

— Ой, Борька... Опять тебя Петрович не кормит, бедолагу. Ишь как дрожишь весь. Ладно, постой тут.

Она уходит в подсобку и выносит оттуда пластиковое ведро. А в ведре — подгулявшие, забродившие в тепле яблоки, сливы и старый жмых от домашней настойки, который Галька собралась выбрасывать. Чистый, ароматный спиртовой силос градусов эдак под десять.

Михалыч недоверчиво потянул пятаком воздух. Запахло раем.

Он с разбегу засадил рыло в ведро и начал жадно жрать эту жижу. Тёплая, сладкая, хмельная живительная влага потекла по организму. Буквально через две минуты по телу разлилось блаженное тепло. Башка болеть перестала, мир вокруг окрасился в приятные розовые тона. Похмелье отступило.

Михалыч сыто хрюкнул, поднял морду из ведра, посмотрел на солнце, на Гальку, на свои копыта и подумал:

«А ведь жизнь-то налаживается! На работу ходить не надо. Кредиты платить не надо. Жена не орёт. А алкоголь мне теперь наливают бесплатно, ведрами, да ещё и за ушком чешут! Господи, дай бог здоровья тому, кто придумал переселение душ!».

И, весело повиливая хвостиком-крючком, потрусил обратно в сарай — спать и видеть сладкие сны про бесконечные яблоневые сады.