Избранница. Наваждение 9

… К Марсику на дачу он приехал уже вечером, когда сумерки окончательно стёрли границы дороги. Просто потому что в этом мире больше не было ни единого места, где его бы ждали без условий и ожиданий.
Сам Марсик жил по выходным на окраине соснового бора близ Клязьмы — в двухэтажном доме, который строил сам, годами. И ведь не то, чтобы не хватало бабла — чтобы всё быстро и сразу.
Нет.
Сам процесс и романтика вечного недостроя — вот что было ему в кайф.
Ему самому, в общем-то, тоже — да, странненько, но зато всё своё, родное.
Ага. Точно. Своё.
Скрипучее деревянное крыльцо, запылённый Харлей во дворе под брезентом и горы металлолома, из которого Марсик — ну и он сам тоже —  «когда-нибудь соберёт кое-что легендарное».
Он припарковался, вышел из машины. Ноги были ватными, но руки уже давно не тряслись — по сути, ложное состояние, потому что было ясно: вот-вот начнётся свинцово тяжёлый отходняк.
Он постучал, и дверь открылась почти сразу — на пороге стоял сам Марсик в растянутой старой майке и трениках.
И удивлённым он не выглядел. Он ждал.
Сука, этот старый лис конечно же знал, что он приедет именно сюда…
— Заходи, — коротко бросил он, отступая в сторону.
И он вошёл в этот дом, чувствуя, как с каждым шагом вглубь его наконец-то отпускает.
А ещё  — принюхался он вдруг — тут не было никаких дизайнерских ароматов. Только запах старого дерева, машинного масла и копчёного мяса.
И сам Марсик просто кивнул в сторону гостиной, где в центре комнаты, как грёбанный алтарь, стоял этот старый кожаный диван с глубоким, почти непреодолимым провалом посередине.
— Садись, — буркнул он и, подойдя к массивному, заваленному какими-то деталями от карбюратора и обрывками газет столу, одним уверенным движением расчистил место.
Из шкафа так же методично появилась тяжелая стеклянная бутылка Jameson. С глухим стуком о стол бухнулись и два стакана. И наливал в них Марсик щедро, почти до краёв.
Сам он просто рухнул на диван, и тот привычно «поглотил» его, обнимая старой кожей. Он смотрел, как лился этот чёртов виски — ровно, без дрожи в руках.
А потом Марсик просто вернулся к той микросхеме, что паял до его прихода…
Мда.
В этом доме время реально словно замедлялось. А то и просто перестало иметь значение, оставляя им лишь тишину соснового бора за окном да мерный стук часов с кукушкой, спрятанных в шкафу, в коридоре — чтоб стерва эта не орала так громко.
— Ты выглядишь как дерьмо, Максут, — заметил вдруг спокойно Марсик.
И он усмехнулся — и впервые за долгое время эта усмешка не была едкой или фальшивой. Она была усталой.
— А я и есть дерьмо, Архипов. Самое настоящее. Высшего сорта.
Он сделал ещё один большой глоток. Обжигающая жидкость прошла по пищеводу, разливаясь по телу тяжёлым, согревающим теплом. И сам свинцовый отходняк, который он чувствовал ещё на крыльце, никуда не делся, но теперь он стал каким-то... правильным. Словно боль наконец-то нашла своё законное место.
И Марсик наконец-то завязал с паяльником — схема с победным щелчком выдала короткую искру и... сгорела к чертям сама.
— Йоптель-моптель... Ну и как теперь жить дальше?
Он тоже мрачно усмехнулся, а потом просто закрыл глаза.
Что ж.
Сам Марсик тоже жил один, но, в отличие от него самого, уже после развода. Уже лет пятнадцать как и теперь не проявлял никаких новых попыток «построить гнездо».
«Нахер надо», — эта фраза стала его жизненным кредо и главным защитным механизмом.
В самом доме тоже царил бардак, но это был… правильный такой бардак. Мужской.  Обжитой и честный. Даже на стенах, вон, — выцветшие от времени плакаты Pantera и Slayer, как напоминания о старых-добрых временах.
А теперь они просто молчали и пили. И…
Приятное, в общем-то, чувство: спирт медленно разжижал тот ледяной ком, что застрял у него в груди.
Ещё глоток. Ещё один…
— Ну, — наконец буркнул Марсик. — Чё припух-то? Давай уже, выкладывай как есть.
— Разорвал, — хрипло сказал он, глядя в янтарную жидкость в стакане.
— Знаю. Звонили уже.
— А… Ну да. Прям там и порвал. При людях. Она бросила кольцо мне под ноги и просто ушла.
Марсик медленно присвистнул.
— Жёстко ты её приложил.
— Угу.
— Ну и как ты?
Он посмотрел на Архипова и уже открыл было рот, чтобы произнести привычное, заезженное «нормально»…
Но вместо этого он просто выдохнул, и этот звук был похож на стон раненого зверя:
— Хреново.
И, кажись, это было первое по-настоящему честное слово за весь этот бесконечный, выматывающий день.
Марсик опять кивнул и снова просто наполнил стаканы.
— Пей, — коротко бросил он.
И они пили. Молча. Минут десять, а может, и двадцать — время в этом доме реально текло как-то… иначе. Медленнее, словно застревая в слоях пыли и старого масла. Даже музыки больше не было; комнату заполняла лишь густая тишина, в которой надрывался натужным гулом старый холодильник на кухне.
А потом он вдруг спросил, не поднимая глаз от стакана:
— Архипов, а ты сам жалеешь, что развёлся?
Марсик задумался и тоже медленно покрутил стакан в руках, наблюдая за тем, как янтарная жидкость оставляла на стекле жирные следы.
— Нет, — сказал он наконец. — Не жалею. Жалею только об одном: что не развёлся вовремя. Что тянул аж пять лет. Что терпел, сглатывал обиды и думал: «может, всё наладится, может, пройдёт»… Неа. Не прошло. Только хуже стало.
— А как ты… ну… решился? — и его голос действительно прозвучал надломленно, почти по-детски. — Как ты сам ей это сказал?
— Ну, — Марсик равнодушно пожал плечами. — Просто проснулся однажды, посмотрел на неё — она рядом спала, такая спокойная вся — и вдруг понял: не моя. И никогда не была моей. Мы просто привыкли друг к другу, как привыкаешь к старому креслу или неудобной полке в прихожей. Встал, собрал вещи в одну сумку и просто ушёл. Она даже не проснулась.
— И всё? Так просто?
— Нет, — тяжко вздохнул он. — Потом начался настоящий п..дец. Звонки в три часа ночи, слёзы, проклятья, угрозы. Её мамаша приезжала сюда, орала на меня так, что соседи сбегались посмотреть. Даже друзья некоторые отвернулись — мол, ты подлец, бросил жену. В один день. Без объяснений… Но я выдержал. Потому что точно знал: если я вернусь, я умру. Не сразу, не от инфаркта. А постепенно. День за днём. Ага, час за часом буду высыхать изнутри.
А он слушал его, слушал — и вдруг почувствовал, как внутри него что-то окончательно сдаётся. Словно огромная бетонная стена, которую он годами возводил вокруг своего сердца, чтобы не чувствовать боли и пустоты, вдруг дала глубокую трещину и начала осыпаться серым песком.
— Марсик... — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Вот и я устал…. Мне очень хреново, Марсик.
— Знаю, — тихо отозвался тот.
— Я… ну тупо врать устал. Притворяться. Терпеть. Каждый день надевать эту маску, чтобы никто не заметил, что я пуст внутри.
— Знаю, Максут. Знаю.
— Два года... Два зло..бучих года я уговаривал себя, что привыкну. Думал — полюблю. Что время что-то исправит, что чувства придут сами собой. Но… Блин, Марсик. Ну нихера же. Только хуже стало. Только тошнее. Я просыпался рядом с ней — и мне хотелось просто сдохнуть. Понимаешь? Не уйти, не сбежать — а именно сдохнуть. Чтобы… ну тупо перебить эту… пустоту бесконечную и...
А Марсик молчал — и это было хорошо: вот он точно никогда не пытался перебить его или утешить какой-нибудь хернёй банальной. Он просто… слушал. Ну а само это виски…
Да, наверное, именно оно и помогало ему облечь эту горечь хоть в какие-то слова.
— И сегодня... — он сжал стакан так сильно, что костяшки пальцев побелели и стали похожи на обломки костей. — Сегодня я сидел на этом грёбанном толчке и… Думал, да... может, спрыгнуть? С крыши? Прямо сейчас. Чтобы всё просто закончилось. Одним резким ударом. Чтобы больше никогда не нужно было смотреть ей в глаза и врать...
— Макс, — резко, почти грубо перебил его Марсик. — Да не трепи уже херню. Не думал ты прыгать. Ты не такой.
— Откуда ты знаешь?! — внезапно взорвался он и даже вскочил с дивана. — Откуда ты, бл., знаешь, какой я?! Ты никогда не был в моей голове! И…
И в этот момент его накрыло окончательно. Окончательно и бесповоротно — он рухнул обратно на этот убитый диван, всё ещё сжимая чёртов стакан трясущимися руками.
И вдруг начал плакать.
И были это не всхлипы или жалобное нытье. Он плакал по-настоящему — навзрыд, с каким-то… надрывом, коим он никогда в жизни не плакал. Даже в детстве, когда отец лупил его ремнём до синяков и орал в лицо: «Мужики не ревут! Соберись, тряпка!», а он заглатывал слезы вместе с кровью.
А сейчас эта огромная, осыпавшаяся серым песком бетонная стена просто рухнула — и он заревел так, что не мог дышать. Слёзы лились бесконечным каким-то потоком, и горло сжимали такие спазмы, что казалось, будто его душа пыталась вырваться наружу через глотку...
— … а ещё… а ещё эта… с-сука сказала, что я… не то, что в любовь просто не умею, я… я на неё тупо не способен, прикинь?..
— Кто тебе так сказал?
— Да с-сука эта, Алиска…
— У-у… ну это тогда ваще серьёзно.
— Вот и я…, — но он не договорил, просто согнулся пополам, уткнулся лбом в колени — и завыл.
Громко, страшно, как раненый зверь, который больше не может терпеть боль и просто хочет, чтобы его оставили в покое…
А Марсик?
Этот просто, без лишних слов сел рядом на проваленный диван и положил свою тяжёлую руку ему на плечо. Наверное, для того, чтобы его тупо не унесло этим потоком отчаяния…
— Давай, — тихо, почти шепотом произнёс Марсик. — Давай, Максут. Выплёскивай всё. Ага. Всё-всё дерьмо, что накопилось. Давно пора.
И...
— А я и правда не умею, я…
Но слова опять захлебнулись — это его сознание вдруг выдало настолько резко белый шум, что заставило реальность комнаты с запахом виски и старой кожи с треском схлопнуться и...
Да, его опять с силой швырнуло назад — в темноту. В самое начало.
Ему опять восемь.
И эта жуткая ванная комната — опять…
Она пропахла дешёвым мылом и сыростью. И сам он — залитый тусклый светом лампочки, которая мерно гудела над головой. Стоит в старой деревянной ванне, а над ним — она.
Мать.
Её руки, мокрые и скользкие, касаются его плеч, спины, и делает она это с такой нежностью, с такой удушающей, почти болезненной любовью, что…
Да, его начало трясти с новой силой.
Не трогай.
Просто не трогай!..
Но он опять чувствовал каждое прикосновение. Как электрический разряд.
Только было это совсем не тепло. Это было что-то липкое, чужеродное, что вновь ядом проникало под кожу и…
Да, он поймал себя на том, что хочет сжаться в комок — только чтобы стать маленьким, невидимым.
Просто исчезнуть — только чтобы не чувствовать этой близости. Ибо внутри у него всё аж орало от отвращения — именно к самому этому ощущению «близости», к этой принудительной ласке, которая...
— Мой маленький, мой хороший… — шептала она и…
Да, этот голос звучал как приговор.
Он зажмурился. Так сильно, что перед глазами вспыхнули искры, ибо кожа его буквально горела там, где его касались её пальцы.
Физическая боль. Острая, режущая, невыносимая.
А она просто мыла его. Как обычно: ноги, уши, лицо. И всё так тщательно, будто готовила к чему-то важному. Потом уложила в кровать и сказала: «Масяня, побудь тут один. Я очень скоро приду».
Да уж, — усмехнулся он, но в этой усмешке уже давно не было веселья. Только горькая, застарелая ирония.
Потому что он и правда ждал. Как ему и было велено.
Сначала просто лежал и смотрел в потолок.
Потом начал считать.
Потом перестал понимать, сколько времени прошло, но боялся встать, потому что она сказала «побудь тут», а он…
Да, тогда он был ещё очень послушным мальчиком и думал, что если он нарушит её правило, то она точно не вернётся.
И он его не нарушал, а она…
Она всё равно не вернулась.
Ни через час, ни через день, ни через неделю.
И через год она тоже не вернулась.
Он, глубоко затянувшись в последний раз, выбросил окурок в открытое окно и слушал теперь эту странную тишину. Точнее, узнавал её, потому что она, эта тишина, всегда так делала, когда он начинал думать обо всём этом.
Ага.
Она заползала. Так же медленно, но неотвратимо, как и вода, которая заползала в самый глубокий и тёмный подвал...
— Так ты до сих пор думаешь, что если бы ты не встал тогда с кровати, то она… вернулась бы?
Он резко повернул голову, и серые глаза Марсика вонзились в него с такой силой, что он дёрнулся.
Да, он вдруг понял, что не просто думал об этом — он заговорил об этом вслух.
А Марсик просто смотрел на него — долго, тяжело, без жалости, но с пониманием.
— Нет… Но иногда мне кажется, что если бы я тогда осмелился нарушить правила, то... Наверное, сейчас всё было бы по-другому.
Марсик медленно кивнул.
— Но ты же всё равно нарушил их. В конце концов.
Он хмыкнул — и медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя эту историю.
— Я, Марсик, ничего тогда не нарушил. Меня просто нашли соседи. Через три дня. Я сидел на кровати, чисто вымытый, в той же пижаме, и смотрел на дверь, а они думали, что она забрала меня с собой… А самое... забавное знаешь в чём? — голос его внезапно стал глухим. — Я до сих пор иногда просыпаюсь среди ночи и проверяю, запер ли я дверь.
— И?
— И она всегда закрыта. Но я всё равно проверяю, потому что это уже что-то вроде… ОКР. Ага.
Марсик снова положил руку ему на плечо — молча, тяжело, как якорь.
— Слушай, Максут. А я так тебе скажу: ты не сломан. Ты… просто херово склеен, короче. Но это не значит, что ты не способен любить. Это значит, что ты боишься. Но даже страх — это не приговор. Это просто… фон.
Он не ответил. Просто закрыл глаза и откинул голову назад, чувствуя, как тяжесть этой ночи медленно начинает отпускать.
И сам Марсик — он просто ткнул ему в морду пачку салфеток.
— На. Вытрись.
Он взял их. Медленно вытер лицо, высморкался.
— Прости, — хрипло сказал он, не глядя на друга.
— За что? — искренне удивился Марсик.
— Что так... расклеился.
Марсик усмехнулся — грустно и понимающе.
— Макс, ты идиот. Ты не расклеился. Ты просто перестал врать. Себе в первую очередь. А бабы?.. Ой, — махнул он разочарованно рукой, — да и хер бы с ними, а.
Он медленно поднял голову и посмотрел на него — Марсик тоже озабоченно посмотрел на него.
— А если я не справлюсь? Что если... что если я завтра проснусь и подумаю — зря? Что надо было просто ещё немного потерпеть?
— Тогда вернёшься, — просто сказал Марсик. — Позвонишь ей, извинишься. Бабы они ж дуры. Вот и эта простит. Женишься. И будешь умирать рядом с ней каждый день. До конца. Как я чуть не сделал. Как тыщи мужиков делают. Потому что боятся остаться одни.
Он налил ещё виски — обоим.
— Но я тебе вот что скажу, — продолжил Марсик. — Ты не вернёшься. Потому что ты уже почувствовал. Сегодня. Здесь. Ты вдохнул. И ты больше не захочешь задохнуться снова.
А он молча смотрел в стакан.
— А одиночество... — Марсик усмехнулся. — А одиночество, братух, это как и страх. Не приговор, нет. Выбор. Потому что лучше быть одному — и живым, чем вдвоём — и мёртвым.
Они снова выпили, а потом Марсик встал, притащил одеяло и подушку.
— Давай уже, отдыхай. Утром договорим.
— Архипов...
— Чё?
— Спасибо.
Марсик кивнул. Хлопнул его по плечу — крепко.
— Да ладно. Со всем ты справишься. Потому что всегда справлялся, — сказал он. — Ага. С тех пор, как мы первый концерт вместе замутили. Помнишь? Всех же рвал. Вот так и сейчас. Всех порвёшь. Просто дай себе время.
И он ушёл — наверх, в спальню.
Сам он лёг на диван. Укрылся одеялом. Смотрел в потолок.
На столе лежал телефон — выключенный, потому что знал: как только включит — начнётся ад. Сообщения. Звонки. Проклятия.
Не включил. Просто лежал. И дышал. Свободно.
И понимал: Марсик прав.
Он не вернётся.
Никогда…
… Проснулся он резко — от солнца в глаза.
Марсик, сука, забыл задвинуть занавески. Ё-маё.
И башка просто раскалывалась. Тело — как чужое. И рот аж пересох.
Что ж.
Виски, нервы, слёзы — такое сразу не забудешь.
И, если совсем уж по чесноку, такое и не хотелось забывать.
Рука непроизвольно поднялась к шее и попыталась ослабить крепкий такой, добротный ремень, её стягивавший, но…
Нет. Точно не забудешь. Просто херово, что всё это давало знать о себе как обычно — всем скопом. И без задержек.
Сел на диване. Посмотрел на часы на стене: 9:20.
Воскресенье.
День, когда они должны были поехать к её родителям — батя должен был пожарить шашлык…
Со второго этажа донёсся грохот — Марсик тоже, видимо, проснулся. Что-то уронил. А потом спустился и сам — в одних трениках, босой, лысый.
Ну чёрт же, ей богу.
— Эй, падаван? Живой хоть там, а? — спросил он с ходу в карьер.
— Не знаю, — ответил он честно.
Марсик кивнул. Пошёл на кухню, вернулся с кофе. Чёрным, крепким, в огромной кружке. Положил рядом блистер с аспирином.
— Допинг.
— Спасибо.
Марсик сел в кресло напротив, закурил. Молчал. Ждал, наверное.
А он тупо пил кофе, так же тупо поглядывая на эту бомбу замедленного действия — свой телефон, блестевший на солнце мёртвым экраном.
— Так и не включал ещё?
— Не.
— Включай. Всё равно придётся.
— Так страшно же.
— И правильно. Там трындец. Полный. Но чем дольше тянешь — тем хуже.
И тогда он взял телефон. Нажал кнопку. Экран загорелся — логотип, загрузка...
И началось.
Телефон завибрировал так, что чуть не упал со стола!..
Он осторожно поймал его и...
Да! Он сначала просто не поверил всем этим цифрам!..
Но эти цифры всё росли — пока не устаканились.
Ещё секунда. Две…
Ага.
87 пропущенных.
124 сообщения.
15 голосовых.
И первым всплыло, конечно же, имя: Алиса.
И безумных 63 пропущенных от неё.
Он открыл сообщения.
И тут Алиса.
«УБЛЮДОК» — и время.
Да, именно это — самое первое! — сообщение она и набрала ему ещё там, на парковке. Потом было:
«КАК ТЫ МОГ»
«ДВА ГОДА ТЫ МНЕ ВРАЛ»
«Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ»
И капсом всё. Капсом. Чёрт.
Дальше — голосовое. И он включил. Её голос — надрывный, рыдающий:
— Макс... Макс, ну пожалуйста... Я просто не понимаю... Что я сделала не так?.. Скажи, что это шутка... Пожалуйста... Я тебя люблю... Я не могу без тебя...
Он выключил. Руки тоже затряслись. А Марсик молча затянулся сигаретой и глухо скомандовал:
— Дальше.
А он уже и листал дальше.
Ещё сообщения от Алисы — уже позже, вечером:
«Ты знаешь, что моя мама больная? Что у неё сердце?»
«Она теперь в больнице из-за тебя!»
«НАДЕЮСЬ ТЫ СДОХНЕШЬ, МРАЗЬ»
«Я пожалела, что связалась с таким НИЧТОЖЕСТВОМ!!!»
«Ты никто»
«Слышишь! НИКТО! Неудачник на Крузере, который в свои старпёрские 35 втюрился в эту вшивую диджейшу! Ты просто ЖАЛКИЙ!!!»
И он…
Да, сначала он побледнел, а потом просто равнодушно пожал плечами — вот Алиска балда. Это ж не в тридцать пять случилось, а в тридцать три ещё...
Марсик тоже что-то заметил, протянул руку:
— Дай сюда.
— Не надо...
— Дай, говорю.
Он отдал телефон, и Марсик тоже пробежал по всему этому глазами, а потом усмехнулся сам — и тоже очень так по-злому.
— Классика, — бросил он. — Сначала "вернись, я люблю", потом "ты мразь". Максут, это манипуляции чистой воды. Не ведись. И про мать "в больнице" — наверняка звиздёж. Просто давление скакнуло от её же собственной истерики — не смертельно. Не вздумай вестись.
— Но если правда...
— Даже если так. Не твоя вина, — жёстко сказал Марсик. — Ты не виноват, что честно всё сказал. Виноват был бы, если женился и потом бросил дуру с ребёнком. А сейчас — не виноват. Запомни, — и вернул телефон.
Кивнув, он начал листать дальше.
О, а вот и сама тяжёлая артиллерия. Людмила Петровна. Маман.
«Максимилиан, вы ПОДЛЕЦ. Моя дочь ДВА ГОДА ждала вас. А вы просто ОПОЗОРИЛИ нашу семью. Все уже знают. И все вас осуждают. Мне В ГЛАЗА людям смотреть стыдно.»
И вдогонку — «Вы НИЧТОЖЕСТВО. Недостойны того, чтобы войти в НАШУ семью.»
Ну и вишенка на торте — её систер-ин-крайм. Подруга Оля.
«Макс, ты вообще человек? Кто так делает?»
«Алиска просто рыдает. Я никогда её такой не видела. Она хотела таблетки выпить. Пришлось всё прятать»
И ещё одно.
«Наконец-то уснула. Надеюсь, когда-нибудь тебе и самому будет так же больно»
А вот и из самого свежего: его сестра Машка.
Буквально полчаса назад отписалась: «Максимка, мне прямо с утра позвонила Людмила Петровна. Что у вас случилось???»
И ещё одно:
«Позвони мне СРОЧНО»
Он опустил телефон. Посмотрел на Марсика.
— Все против меня, — тихо сказал он.
— Пока что, — кивнул Марсик. — Потому что слышали только её версию. А ты молчишь. Объяснись — хотя бы с близкими. Остальные — нахер и дальше в лес.
— Объясниться? — и он усмехнулся горько. — Что я скажу? "Извините, я два года делал девке мозги, а когда пришло время жениться струсил". Это?
— Ну…
— Ну да. Они правы. Я и есть ублюдок.
Марсик резко встал. Подошёл к нему вплотную. Схватил за плечи — крепко.
— Слышь, хватит, — жёстко сказал он. — Хватит жалеть себя. Да, ты накосячил. Да, больно сделал. Но ты не ублюдок. Ублюдок — это кто женится без любви, штампует отпрысков, а потом сливается. Или изменяет годами. Или терпит всю жизнь и срывается на семье. А ты честно сказал. И вовремя. Это мужество, понял? Мужество. Пусть и запоздалое.
Он отпустил. Вернулся в кресло. Достал из пачки новую сигарету, но не закурил — просто крутил в пальцах.
— А теперь позвони сестре. Объяснись. Чисто по фактам: "Не любил. Не смог дальше врать." Всё.
Он кивнул, взял телефон и набрал Машку.
Два гудка. Она взяла сразу:
— Максимка?! Наконец-то! Что случилось?!
— Привет, Маш, — голос хриплый. — Извини, что не отвечал.
— Да, Макс! Она мне позвонила! Сказала, ты бросил Алису! А я только проснулась, не пойму ничего! И… Это правда?!
— Да.
— Прямо перед свадьбой?!
— Да.
— Но… Как?! Зачем?! Вы же два года вроде...
— Маш, — перебил он. — Я не люблю её. Но я пытался. Думал — привыкну. Не получилось. А врать дальше? Не могу. И не хочу.
Тишина. Машка молчала. Потом:
— О-о, как всё запущено... Зачем же ты тогда на свадьбу эту согласился?
— Говорю же. Наврал. Себе в первую очередь. А потом не выдержал. Мне плохо было. Очень.
Ещё пауза. Он слышал её дыхание — тяжёлое, сбивчивое.
— Ты... жив хоть там? Здоров?
— Жив.
— И вообще где ты???
— У Марсика сижу.
— А, — выдохнула она. — Ну привет тогда ему и… Ладно. Раз уж ты так решил — значит, так надо. Только... больше так не делай. Не обманывай. Ни себя, ни людей.
— Постараюсь, сеструх.
— Ладно. А что мне ей-то сказать, когда позвонит опять?
— Вот это всё и скажи.
— Ладно. И вообще приезжай уже в гости, хоть поговорим. Соскучилась жутко.
— Хорошо.
— Люблю тебя, братиш.
— Я тоже.
— И это… — Пауза. Треск какой-то на фоне. — Ой, ну ладно. У меня тут Сонечка проснулась, не могу больше говорить.
— Ладно, — хмыкнул он. — Пока.
— Пока-пока! — и она положила трубку.
Он тоже опустил телефон.
— Ну? — спросил Марсик.
— Поняла.
— Уже хорошо. Остальные со временем тоже поймут. А если отвалят — так и нахер надо.
Он кивнул. Посмотрел на телефон. Там были ещё непрочитанные, и какая-то навязчивая часть его мозга требовала проверить всё — каждое сообщение, каждую голосовуху. Словно если не прочитать прямо сейчас, мир рухнет окончательно…
Но он не стал читать дальше, он просто бросил телефон на стол.
— Архипов… Ну и как мне дальше жить? — тихо спросил он. — Я никого не люблю. Меня никто не любит тоже... Что дальше-то?
Марсик затушил сигарету. Посмотрел на него долго — без жалости, но и без осуждения. Просто честно.
— А дальше ты просто живёшь. По-настоящему. Не для кого-то, а для себя. Едешь, куда хочешь. Делаешь, что хочешь. Встречаешь, кого хочешь. Или не встречаешь. Просто дышишь. Свободно. И, поверь мне, через год или пять оглянешься — и подумаешь: "Как же охрененно, что я на ней не женился"… Ну серьёзно. Это ж она навесила на тебя этот диагноз? Мол, не способен и прочая туфта, угу?
— Ну да.
— Ну вот пусть и хавает теперь полной ложкой, — и он, встав, потянулся так, что хрустнули позвонки. — И нам тоже похавать пора. Яичница с беконом. По делу?
— Ещё как.
— Вот и иди уже, а. Хоть морду вымой. А то я и сам вот-вот расплачусь, — и пошёл на кухню.
И вот он уже слушал, как гремела сковорода, щёлкала зажигалка плиты — и опять тупо смотрел на телефон, где остались все эти "ублюдок", "мразь", "ничтожество"…
И вдруг впервые за эти сутки по-настоящему улыбнулся: и правда же — нахер надо?
Следом же крепко запахло жареным луком и…
Да! — жадно повёл он носом по воздуху. — Он же реально был голоден! Впервые за сутки!
Ага. Словно тело само решило: раз уж душа до сих пор не сдохла — значит, можно и пожрать.