Убийство Игоря. Ч. 1

Мрачными ехали на конях Игорь и его дружинники в Древлянскую землю. Какая-то необъяснимая тревога и страшное предчувствие томили его душу. Ещё с Киева сопровождали их вороны своим зловещим криком, и вот теперь, вдали от родного дома, он становился ещё страшнее с каждой оставленной верстой. Да и сама дорога, петляя зигзагами, проходила мимо погостов — будто сама земля напоминала, как близко тут ходит смерть.
Князь понимал, что на какое-то время древлянской дани хватит. А что потом? Вообще-то он не любил задумываться о будущем. Все вопросы за него решали другие люди. Сначала Олег, теперь Свенельд и Ольга, которая с каждой его неудачей — взять хотя бы недавний злосчастный поход на Царьград, где ромеи пожгли греческим огнём ладьи русов — становилась, поощряемая его независимым и дерзким на язык воеводою, всё смелее, изводя его каждодневными придирками да попреками.
Игорь невольно коснулся ладонью рукояти меча, будто ища в холодном металле опору. Но даже меч не давал ему той уверенности, что раньше. В Киеве он всё чаще чувствовал себя не князем, а тенью, которую то подгоняют вперёд, то одёргивают назад. И сейчас, глядя на тёмные леса по сторонам, он вдруг остро понял: здесь, в чужой земле, никто не будет решать за него. Если беда придёт, встречать её придётся лицом к лицу.
Один из дружинников хотел было что-то сказать, пошутить, чтобы разогнать эту гнетущую тишину, но, взглянув на князя, прикусил язык. Лицо Игоря было неподвижным, словно вырезанным из старого дерева, а в глазах застыло то самое выражение, которое появляется у человека, когда он наконец-то признаётся себе в том, чего боялся больше всего.
Дорога уходила вперёд, теряясь в сумраке вековечного леса, чьи ветки хлестали по щекам и мордам коней. Несколько раз они заблуждались в нём, словно ведомые таинственным лешим, который в своей неведомой игре не хотел пускать вперёд ни дружинников, ни князя.
Сердце тревожно стучало в груди Игоря: что-то должно случиться, что-то должно случится. Игорь пытался отогнать мрачные мысли, но они, как морские волны, накатывали вновь и вновь.
Дорога всё петляла, будто нарочно тянула их в самое сердце чужой, неприветливой земли. Лес уже не просто хлестал ветками — он будто сжимался вокруг них, становился плотнее, темнее, глушил даже стук копыт. Тени ложились косо, а сам воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом сырой коры и предчувствием грядущей беды.
Игорь ещё крепче сжал поводья, но пальцы не чувствовали прежней силы. Ему хотелось крикнуть на дружину, чтобы шли бодрее, чтобы хоть кто-то нарушил эту давящую, словно мёртвую тишину, но слова застряли в горле. Князь вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он остался один на один не с советом бояр, не с Ольгой, чьи попрёки резали его сердце, как острый нож, не с дерзким и грубым Свенельдом, который всегда знал, куда вести войско, — а с этой чужой землёй, которая лишь номинально признавала его власть.
Но вот из глубин леса показалось поселение древлян, которые не любили пускать чужеземцев в свои города, предпочитая вдали от них платить дань киевскому князю. Повело запахом дыма, мокрой соломы и печёного хлеба. Дети бегали между избами, не обращая внимания на княжескую дружину, будто вооружённые всадники были такой же привычной частью их быта, как старые дубы по краям их поселения.
Древляне подходили не толпой, а по одному, реже по двое. Кто-то нёс корзину с мехами, кто-то — горшок с липовым мёдом, кто-то связку сушёной рыбы. Они клали всё это у ног Игоря, коротко кивали головой ему и отходили, не поднимая глаз. В их движениях не было ни страха, ни покорности — только спокойная, упрямая привычка отдавать то, что потребуют, чтобы потом снова жить своей жизнью.
Игорь сидел на коне, прямой и натянутый, как тетива лука, только эта натянутость была не от храбрости, а от неловкости. Князю хотелось, чтобы ему кланялись ниже, чтобы в глазах у людей был хотя бы намёк на страх и почтение перед ним. Но не было ни того, ни другого. А только эта упрямая тишина, в которой каждая положенная на землю корзина звучала как немой упрёк.
— Ещё, — бросил Игорь, когда корзины с мехами, рыбой, мёдом и прочей снедью уже стояли перед ним неровными горками. — Этой дани хватит ненадолго.
Князь Мал, тот самый, что потом выйдет к нему наперерез в лесу, сейчас только чуть склонил голову, будто прислушивался не к словам Игоря, а к чему-то другому — к голосу леса, к ветру, к самой древлянской земле.
— Больше нет, князь, — сказал он спокойно, без вызова, просто как говорят о погоде или прошедшем дне. — Земля нынче наша скудна. Если возьмёшь лишнее — зимой будем голодать.
Дружина за спиной Игоря зашевелилась, зашепталась. Кто-то уже потянулся к мечу, готовый рубануть за такую дерзость. Но Игорь поднял руку, останавливая его. Не потому, что пожалел древлян. А потому, что вдруг понял: если сейчас прольётся кровь, это не будет победой. Это будет просто резня в чужой земле, где даже дети смотрят на него без страха и где, возможно, не будет ни победителей, ни побеждённых.
Он сжал зубы, чувствуя, как внутри поднимается глухая, горькая злость — не на древлян, а на себя. На то, что приходится стоять тут и слушать, как ему спокойно объясняют, сколько он может и должен взять. На то, что в Киеве Ольга со Свенельдом, наверное, решили, что он опять всё делает не так, как нужно, и снова привезёт дани, меньше положенной по договору.
— Пусть будет так, — процедил он сквозь зубы, и эти слова обожгли его самого, как что-то постыдное. — Но запомните: я вернусь. И в следующий раз разговор будет другим.
В глазах Мала мелькнуло что-то, похожее на усталость. Он не кивнул, не поклонился, просто посмотрел на Игоря так, будто видел не князя, а человека, который сам не знает, чего он хочет.
И когда дружина развернула коней, чтобы ехать прочь, Игорю показалось, что даже вековечный лес вздохнул с облегчением, как будто стремясь избавиться от князя и его дружины, словно они были тут лишними.
Они ехали назад ещё более печальными. Дань собрана, но надолго ли её хватит? – молча задавал этот вопрос каждый дружинник, искоса поглядывая на своего невезучего князя. Новый большой поход на Царьград, о котором в пьяном угаре любил бахвалиться Игорь, откладывался на долгое время. Не так-то просто в короткие сроки построить суда, пожжённые ромеями. Да и печенеги, которых запросто мог перекупить император, направив их набег в сторону Руси или хазар, не желали без обременительной для князя дани ссориться с могучим Царьградом, зная свою силу и искушённые в торгах то с Византией, то с Хазарией, а то и с самим Киевом.
 И вот конь Игоря споткнулся о корягу. «Несчастный знак». – почему-то подумал князь, не внявший очередному предупреждению. Казалось, здравый смысл навсегда покидал Игоря. Вместо него накатывала злоба на скупердяйство заносчивых древлян, на Ольгу и Свенельда.
«Всё хватит! – решил он. – Отпускаю часть дружины с данью, а с лучшими воинами еду назад. Надо показать этим олухам силу киевского князя, а то совсем распоясались вдали от Киева. Чтут свого Мала, а меня даже за верховного князя не считают. Непорядок. Ладно в Киеве, а тут ещё от подвластных земель. Если урок не преподать древлянам, то другие, глядя на них и вовсе откажутся платить дань, справедливо сказав: «Не нужен нам слабый правитель. Поищем себе другого князя».
 Видя нагруженных данью дружинников и посчитав оставшихся воинов, Игорь отпустил первых, а со вторыми повернул назад, надеясь выбить из заносчивых древлян ещё больше дани для Киева. 
И тут впереди, там, где дорога делала особенно крутой поворот, лес будто бы расступился. На поляне, прямо поперёк пути, стояли древляне, видимо предупреждённые своими дозорными. Не толпа испуганных селян, а крепкие, молчаливые мужчины с топорами, копьями и кольями, с лицами, высеченными из того же серого камня, что лежал у корней вековечных деревьев. Их было не так уж много, но они стояли так, словно за их спинами была вся Древлянская земля, и вся эта тёмная, враждебная чаща.
Мал вышел вперёд. В его взгляде не было ни страха, ни подобострастия — только спокойная, холодная твёрдость человека, который защищает свой дом.
— Дальше не пройдёшь, князь, — сказал он ровно, без крика, без брани. Просто как факт, который либо принимают, либо нет. — Мы уже отдали тебе дань. Больше не дадим. А если попробуешь взять силой — земля здесь не любит чужаков. Она быстро возвращает то, что ей принадлежит.
Игорь замер. Слова застряли где-то между горлом и грудью. Он хотел было крикнуть, напомнить, кто он такой, швырнуть в лицо этим людям своё княжеское право, но голос не шёл. Потому что в этих простых словах была не дерзость, а что-то большее: земля действительно не хотела его здесь видеть. И он вдруг понял, что меч, к которому он всё время тянулся за опорой, здесь ничего не значит. Здесь мерилом силы было не железо, а право стоять на своей земле.
Дружина за его спиной тихо зашевелилась, переглянулась. Они тоже почувствовали: это не обычный сбор дани, не привычная поездка, где всё заранее решено и обговорено. Это был момент, когда придётся отвечать за свои своевольные действия перед решительно настроенными против них древлянами.