Круг

Воспоминания из детства.

Детство… Как свято и бережно хранит память это дорогое начало моего жизненного пути. Бывает, сидишь в тишине, и вдруг из глубин прошлого, словно живое, выплывает одно особенное воспоминание.

То было удивительно тёплое сентябрьское утро. Раннее солнце неспешно поднималось по своей невидимой воздушной лестнице, ласково окутывая моё родное село золотистым светом. В нашем доме была примета: когда первые лучи заглядывали в окна, на душе сразу становилось празднично, легко и радостно.

В доме звенела привычная утренняя жизнь. Любимая бабушка Паша, тихонько вздыхая, уже хлопотала у жаркой печи, от которой пахло уютом. Мама привычно суетилась по хозяйству, наполняя комнаты мягким шумом забот. А старший брат Лёнька был весь в предвкушении — он собирался в поход со своей ниновской школой.
Я крутилась рядом, заворожённая его сборами, пока сердце сладко замирало от восторга:

— Лёнька, ну возьми меня тоже! — взмолилась я, заглядывая ему в глаза. — Я так хочу с вами в поход!

— Мала ты ещё, — строго отрезал брат, затягивая сетку. — У нас только школьники идут. И учитель наш, Михаил Кириллович, за главного. Куда я тебя поведу?

— Ну пожалуйста! Ну возьми! — не отступала я, готовая вот-вот расплакаться от обиды.

— Нет! Сказал — не возьму, значит, не возьму!

Лёнька напустил на себя суровости, строго посмотрел в мою сторону и настойчиво продолжил собирать вещи, стараясь не замечать моих умоляющих глаз.

— А что ты Таньку-то с собой взять не хочешь? — мягко, но с укором вмешалась в наш спор бабушка Паша. Она ласково посмотрела на брата и добавила: — Она же родная сестра твоя. Пусть и она с ребятами пойдёт, мир посмотрит. А ты, как старший, будешь за ней присматривать!
Не дожидаясь ответа, бабушка засуетилась. Она налила в бутылку тёплого, густого от сахара чая, бережно завернула в узелок домашний хлеб, ещё тёплые варёные яйца и крепкие, пупырчатые огурцы прямо с грядки. От этих походных припасов пахло так вкусно, что сердце моё забилось ещё сильнее.

— А с Михаилом Кирилловичем я уж как-нибудь сама договорюсь, — уверенно улыбнулась бабушка.

У Лёньки не осталось аргументов. Насупившись, он вышел за калитку дома, а я, сияя от вспыхнувшей надежды, засеменила за ним. Мы стояли у дороги, и я с замиранием сердца всматривалась вдаль — туда, откуда вот-вот должны были показаться ниновские школьники, марширующие ровным строем.

— Бабушка, миленькая, ты только договорись с учителем, пожалуйста! — умоляла я, подбежав обратно к крыльцу и изо всех сил теребя бабулю за её ситцевый передник.

Строгое, решительное лицо бабушки Паши всегда вселяло в меня абсолютную уверенность. Если бабуля взялась за дело, я знала наверняка: всё будет хорошо!

И вот с улицы донеслись звонкие, марширующие шаги десятков детских ног… На Лёнькином лице тут же промелькнула интригующая улыбка. Ниновская школа находилась совсем недалеко от нашего дома, поэтому томиться в ожидании долго не пришлось. Строй школьников поравнялся с нашей калиткой.

— Сумароков, становись в строй! — зычно скомандовал учитель.

Бабушка Паша, поправив платок, шагнула вперед:

— Михаил Кириллович! Дорогой ты наш, возьмите, пожалуйста, и Таню с собой в поход! Уж очень хочется девчонке побыть со всеми детьми, мир посмотреть.

Учитель добродушно прищурился:

— Отчего же не взять?! Дело хорошее. А ну-ка, Таня, быстро в строй, становись рядом с братом!

От счастья у меня перехватило дыхание. Я словно на невидимых крыльях подлетела к движущемуся строю. На ходу крепко ухватилась за Лёнькину теплую руку и, гордо вскинув голову, зашагала вдоль всей Ниновки в сторону бескрайнего луга.

А вот и сам луг… Он открылся перед нами огромный, просторный, бережно прибранный после летнего сенокоса и дышащий благородной, легкой прохладой ранней осени. На сочной траве мирно паслись коровы, и весь воздух вокруг был густо напоен сладким запахом парного молока. В детстве этот луг казался мне необъятным, целой отдельной вселенной. Извилистая, вековая проселочная дорога манила нас вперед. Слева убегал вдаль простор, а справа высился величественный косогор, увенчанный густым лесом.

— Ребята, песню запевай! — звонко скомандовал Татьяна Трофимовна.

— Мы пионеры нашей страны… — дружно разнеслось над родными, притихшими просторами, взлетая к самому небу.

Покошенное поле незаметно осталось позади, и проселок вывел наш шумный отряд к берегу озера. Здесь мир вокруг мгновенно изменился, укутав нас совсем другими запахами — озерными, сырыми, густыми. В камышах перекликалось веселое кваканье лягушек. Здесь, прямо под могучей Борковской горой, жила своей тайной жизнью чистейшая Криничка. Она без устали поила Пустынское озеро ледяной родниковой водой, а вековой осенний лес, склонившись над нами, тихонько нашептывал о чем-то своем, древнем и глубоком...

Лесная прохладная дорога незаметно вывела наш отряд на залитую солнцем поляну. Это был старинный Борковский сад.

— Так! Всем выстроиться в шеренгу! — зычно скомандовал учитель, дождавшись, пока все подтянутся. Когда строй затих, Михаил Кириллович обвёл рукой окрестности и заговорил уже тише, с таинственной интонацией:

 — Ребята, мы с вами сейчас находимся на территории бывшего помещика Боркова. Время не пожалело это место. Вот, смотрите, что от него осталось: несколько вековых яблонь, старый сарай, а вон там, на пригорке — заросшие травой остатки развалин господского дома. Сейчас мы все вместе расположимся здесь, сядем в большой круг и перекусим с дороги. А потом устроим привал: будем читать стихи, и вы расскажете, кто и что знает об истории этого места.

Дисциплинированный строй мгновенно разлетелcя врассыпную, словно стайка испуганных воробьев. Началась весёлая походная суета. Крюковская улица по привычке старалась держаться вместе и усаживалась своей кучкой, к ним шумно подсаживались ребята с центральной Ниновки и Хуторской улицы. Со стороны это зрелище было похоже на разворошенный, оживший муравейник — каждый искал местечко поудобнее на мягкой траве, шуршал походными сумками, и через пару минут все наконец расселись в один огромный, дружный круг.

Наступил самый долгожданный момент похода...

— Лёнь, а мы? Где мы-то сядем? — растерянно дёргала я брата за рукав куртки, глядя на этот шумный праздник жизни.

Лёнька молча и крепко взял меня за руку, и мы пошли вдоль этого большого, живого кольца. Но оно оказалось наглухо замкнутым для нас. К кому бы мы ни подходили — ребята лишь плотнее прижимались друг к дружке плечами. Чужие взгляды, холодное равнодушие… Ниновские школьники сидели стеной, и никто — даже наши дальние родственники — не подвинулся ни на сантиметр, чтобы принять меня с Лёнькой в этот общий круг.

Брат не отпустил моей ладони. Он уверенно увёл меня в сторону от этого глухого кольца. Чуть поодаль, на старой траве, мы расстелили помятую газету — не внутри общего праздника, а сами по себе, рядом. Достали бабушкины припасы: домашний хлеб, огурцы, варёные яйца и заветную бутылку.

— Лёнька, ну правда же вкусно! — искренне радовалась я, стараясь прогнать подступающую к горлу робость и запивая хлеб приторно-сладким, родным бабушкиным чаем.

— А Сумароковы, я гляжу, сели своим отдельным кругом? — громко, пытаясь подбодрить нас, крикнул через поляну учитель Михаил Кириллович.

В свои детские годы я уже смутно понимала, что это была лишь игра слов взрослого человека, его попытка сгладить неловкость. Но ответить ему я ничего не могла. А сытое, замкнутое кольцо школьников продолжало молча и настороженно поглядывать на нас со стороны.

Дальше была обида. Горькая, жгучая детская обида — та самая, что тяжелым камнем легла мне на душу и осталась во мне на долгие, долгие годы. Но, может быть, именно потому, что я нашла в себе силы написать об этом открыто сейчас, спустя столько лет, сидя на своей финской террасе под шум дождя, — этот камень наконец-то трескается. Эта обида отпускает меня.

У нас с Лёнькой в тот прозрачный сентябрьский день действительно был свой собственный круг. Он был намного меньше того, большого и чужого. В нашем кругу сидели только двое — старший брат, который в самую трудную минуту так и не разжал моей маленькой руки, и я. И этого безмолвного, родного тепла оказалось более чем достаточно, чтобы выстоять, пережить тот день и пойти по жизни дальше.