23 июня 2026 года
1. Рысь
… Противный пилящий звук зудит высоко в небе. Рысь прикинул – пока далеко – кинул взгляд через плечо, как там напарник?
Ива с трудом переставляет ноги и гадает: сколько уже прошло времени, с тех пор, как они отправились в этот путь? Он кривит лицо в мучительной гримасе, пытаясь припомнить: сначала они шли хорошо, тогда рюкзак хоть и пригибал к земле, заставляя дрожать ноги, но радовала, просто окрыляла мысль, что бесполезный груз броника он сменял на святой вес хлеба. Ведь тогда, в своё первое путешествие на передок он не смел ослушаться приказа и шёл, закованный в броню с невыносимо-тяжкой поклажей за плечами, брёл, еле переставляя ноги в истрёпанных берцах, терпеливо снося понукания и приказы проводника. Тот, при выходе настоявший на полной выкладке Ивы, «салаги», по его несправедливому мнению - не возжелал тогда принимать на себя груз моральной ответственности за глупую смерть добровольца, тащившего провизию голодающим ребятам на первую линию боёв, а впоследствии тихонько матерился сквозь зубы, кляня медлительность попутчика, задавленного весом автомата, рюкзака, и броника. Тогда шли медленно, постоянно прячась от фашистских дронов, нечисти, которая зудела и вилась, как комары над степью, над хилыми, частью выжженными лесопосадками, над рощами и распадками.
Сейчас же в глазах Ивы опять плывут круги, хочется пить, ладно, не пить, а так, хоть чуть смочить запёкшиеся солёным потом губы. Дикая жажда, но вода кончилась, вчера он не удержался и выпил свою флягу до донышка.
…Ммм, в первый раз, они тащились почти три дня оврагами и распадками, поросшими высоченными колючками, как их… татарником, иглы этого мерзкого растения находили где пронзить одежду, как изуверским шилом, но его широкие ажурные листья какое-то время скрывали путников от всевидящего глаза вражеского «птичника».
- Сидит там такой малец, ему без разницы – это компьютерная игрушка или вживую кровавые клочья полетят. Вживую ему даже интереснее, тудыть его растудыть, он не человек почти, а так, палец. Его, знаешь, как азарт разбирает тебя пришить? Там, где я раньше был, их так и звали – «бездушные». Слышишь, я часто вроде тут хожу, а мысли в башку лезут… всякие, как непривязанные: например, отчего детективы самая расхожая литература? Ну, Шерлок этот Холмс, Пуаро там, разные прочие сыщики… Думаешь, кто убил все хотят разгадать? Нет, держи карман шире, это азарт! Азарт охотника и страх удирающей добычи – вот что людей к книжке намертво приклеивает, в напряжении держит. Почему даже на Западе находятся любители, нашего Достоевского читают? Хотя про Раскольникова в книжке сразу писатель докладывает – кто убивец. Казалось бы, чего тут разгадывать, всё ясно? Ан нет, книжка про то, как его следак к стенке понемногу припирает, припирает, пока не доводит его, голубчика, до чистосердечного. Я, знаешь, это читал, ну, когда ещё срок мотал. Там в библиотеке чтива современного не ухватить было, вот это подсунули, я сначала помирал, какая скукота, тягомотина, мутотень… потом ничего, втянулся, даже интерес взял – расколют этого Раскольникова или нет? А следак всё кругами ходит, на шпульку студента наматывает. И тебя вроде затягивает и держит – не бросишь, пока не узнаешь. Вот тогда я и понял – только погоня и азарт! Так и «бездушные», черти эти, кто тебя через дрон достать хочет. Так что ты не ворчи и не возбухай, а ступай, куда я прикажу: след в след. Тогда и дойдём. А дойти надо, знаешь, что несём, это тебе не хухры-мухры.
Так на вечернем привале внушал Иве проводник из бывших вагнеров. Помнится, Ива ещё поражался, что вот, бывший «кашник», отмотал немало, а речь его легка и даже образна, говорит он мягко и осторожно, как шагает через минное поле, матерок его не обидный, да и редкий, честно признать, злым словом Рысь не козыряет, а даже наоборот. Вдумчивый такой проводник, знающий и многоопытный, но и деликатный, как ни странно при подобных-то обстоятельствах.
- Я так решил, получу образование, что зря нары пролёживать. Решил – и получил. Теперь у меня заочное экономическое, юридическое начал, да тут к нам явились от вагнеров агитировать, я и записался. Не пожалел ни разу. Да…конечно, многое бывало. Всякое случалось. Вышли раз вдесятером, а вернуться мне одному удалось, да… Такое дело…
Тут проводник замолчал, уйдя в себя и те давние события, а Ива вдруг с изумлением подумал, что на руках у напарника нет наколок.
- А ты тату не …
- Нет, ни одной. Я как сел, так решил выучиться и найти престижную работу, как срок отмотаю. Сам подумай, вот приду я на собеседование, там бабы всякие гладкие, ухоженные, мужики лощёные, а я такой, весь в наколках… Возьмут? Нет, ясно и ежу. Поэтому увольте, глупость это и баловство, понт дешёвый. Приблатнённым не был никогда, да и не буду. А ты что, разочарован?
- Ну что ты, я рад. Я за хорошее в людях всегда радуюсь, я же верующий… моё это, понимаешь? Вот ты на мир смотришь с любопытством, как он устроен, всё разумом охватить стремишься, до тонкости дойти. Ты на самом деле тоже веришь, только по-своему… Как бы это получше… есть на свете много тех, кто только своё «я» и знает, здесь таких сразу видно, а ты вот и с чужим «я» считаешься, тебе до другого есть дело, иначе, с чего бы мы с тобой тут оказались?
- Да и я сразу понял, что ты нормальный пацан, без закидонов, а то бы не пошёл с тобой, салагой. Хорошо держишься, так и давай. Всё, хэрэ базарить, надо покемарить, а то утром не пройдём много.
Ива не стал переубеждать Рысь в том, что и ему немало выпало испытать, что здесь он новичок оттого, что все его ребята полегли, исполняя тот приказ, а вот его Бог миловал, хоть и долго по госпиталям пришлось проваляться. Иве как-то не обидно было, что Рысь звал его «салагой», ведь на самом деле был он младше годами, да и жизненный опыт у него пожиже.
На следующее утро груз оказался необоримо неподъёмным, и представить было невозможно, что кровоточащие плечи и подкашивающиеся ноги выдержат ещё день переходов по буеракам и тропинкам под палящими лучами и совсем без воды. Однако, встали, навьючились и пошли. Каждый шаг был сплошным мучением, вся влага выходила из саднящего тела Ивы и запекалась коркой соли. А к вечеру, когда глаза уже ничего не видели, кроме пятна спины проводника, когда уши оглохли даже к дребезгу дронов над куцей рощей, вот тогда послышалось мягкое:
- Тут передохнём.
И из милосердной вселенной выплыла рука с флягой – пей, салага.
- Откуда…? Вчера же поделили и выпили всё до капли… Ты не пил? Пей, это твоя доля.
- Да не ломайся ты, салага, герой, твою же дивизию…пей, это я утром лужу нашёл, - безудержно врал проводник, пихая ему флягу.
А Ива более не мог возражать – и пил, пил, так, как никогда в жизни, ощущая, что это не вода, а сама жизнь сочится по капле ему в скукоженный и засохший рот. Пищевод, ранее стоявший, как палка, мучивший его и ссохшийся в ниточку, понемногу разбухал и смазывался крохотными глотками воды, которые тут же во рту и в пищеводе рассасывались, даже не доходя до желудка. Но силы прибавилось, и зрение, затуманенное натугой и жаждой, прояснилось.
- Давай, друже, ползи помаленьку, нас ждут, ой, как ждут…
И они тогда дошли, уворачиваясь от барражирующих дронов, добрались до грохочущего передка, до развалин улочек бывшего городского предместья, до тех немногих, кто сумел их дождаться, кто, не веря своему счастью, протягивал трепещущие грязные руки к куску принесённого ими хлеба, к той нехитрой еде, которой были набиты их заплечные мешки. Они вползали туда, где окопались бойцы, и раздавали патроны. Их направляли от одного бивака до другого, и везде напарники несли исстрадавшимся надежду, избавление и несколько дней жизни. Одно было хорошо, хоть и удивительно – вода у бойцов была. Потому, что случилось удивительное дело: один из солдат, отрывая окопчик, остервенело вонзил в дно ямы лопату, и тут из земли фонтаном забил родник! Таким образом, вопрос с водой был решён здесь раз и навсегда, хотя набирать её бойцам с дальних позиций нелегко – под обстрелом и дронами тянуть десятилитровые ёмкости с водой – удовольствие ниже среднего. Да и сидеть у родника, стараясь не шуметь, держа ёмкость так чтобы струйка воды била в горловину – опасное дело. А враг рядом, здесь, через несколько улиц… Вон как лупит!
С каждым отданным в обмотанные бинтами руки куском и с каждым глотком воды взамен Ива оживал и утешал бойцов, как мог, как умел, как учил его отец.
- Бог в помощь. Сколько смогли… ребята, простите, знаю, мало принесли, этого так мало, простите…
Смельчаки, осенённые благоволением Божьим, укрытые им от вездесущей дроновой смерти поверили ему, Иве, когда он обещал:
- Мы придём ещё, я принесу, правда…
Бывший вагнеровец недоуменно косился на «салагу», надо же, вынослив, чертяка! Еле дополз, а ещё собирается. Ладно, обратный путь покажет, посмотрим, хватит ли тяма.
Тот путь назад Ива просто не помнил, полз и шёл, стараясь не отстать, попасть в такт размашисто-пружинящему шагу проводника, дойти, не сбиться с дыхания. Временами ему казалось, что он летит, освободившись от былой, впечатывающей в землю, тяжести рюкзака, но тут же его охватывало сожаление – мало донесли, каплю в голодном море взрывов и огня, боли, окровавленных бинтов и горькой гари. Он остался должен, своим, тем, кто год назад лёг в твёрдую и неприветливую землю. И теперь, в память о них, он обязан попытаться спасти, чем может, вот этих, держащихся зубами за развалины, цепляющихся за последнюю надежду, а это значит - за него, Иву. Он шёл и шептал молитву, в конце добавляя от себя «укрепи меня, я должен!»
А потом были лесистые участки, в них стояла уже вторая линия, а потом вдруг путь оказался весь пройден и измерен. Его, Иву, ждали ребята и были ему рады:
- Вернулся, чертяка!
Он слушал их новости, радостные и горестные. Проводник как-то растворился, исчез, даже не поговорили напоследок, осталось лишь воспоминание о незабвенном глотке воды, да его позывной – Рысь.
А сам Рысь, доложив кому следует об успешном походе, незаметно и издалека приглядывался к своему недавнему и нежданному попутчику и опекаемому. И вправду, ничего себе паренёк, даром что интеллигент. Хотя кем же ему ещё быть? Он говорил, что отец его – священник, только первый в их роду. Раньше, в другой жизни был офицером-подводником советского извода. Коготь, которому по должности всё обо всех знать положено, трепался, что жил и служил этот подводник на Северах, там и женился, там и родил сына, Иву, значит. Коготь травил байки, что ходил тот подводник в прогремевший на весь мир поход, когда их атомная подлодка случайно поймала винтом длиннющую, многокилометровую антенну-хвост секретной-рассекретной американской подлодки, проходящей испытания в тёплых морях. Так что в результате обеим лодкам пришлось обнаружить себя и всплыть. Якобы, чуть не дошло до сильнейшего международного конфликта, но наш капитан взял американские военные корабли «на слабо» и ушёл, освободив винт. Коготь божился, но правда ли это, кто теперь скажет? Советское государство, само потонуло в океане одичалого капитализма, развалилось на отдельные государства бывших республик-сестёр, почти потеряв многочисленный прежде северный подводный флот, величественный космос, и умение строить гигантские самолёты Мрии, выводящие на орбиту первые в мире и неповторимые космические корабли многоразового использования «Бураны», в дерьмовую Перестройку глумливо превращённые в кафе. А теперь огромные заводы, возведённые и оснащённые усилиями всего СССР, передовые советские технологии и обученные инженеры – все скопом приписаны фашиствующей Украине, оголтело воюющей с братьями-русскими и общим русским Богом. Они, по своей воле признавшие себя «небратьями», безвозвратно потеряны для матушки-России. Жаль, конечно, но уж есть, как есть, не ему, Рыси, судить, не его это дело - судить, его самого судили. А вот поразмыслить над обещанием Ивы, данного бойцам первой линии в порыве энтузиазма и эйфории, что новую миссию выполнят, еду донесут - обмозговать стоит.
- Я приду ещё, я принесу, правда…
Отважится ли «салага» на второй переход, или «забудет» в каждодневных трудах?
Вот в этом-то и дело, вот тогда и можно будет ему, Рыси, судить о силе веры и о самом человеке, так обнадёжившем почти обречённых бойцов передка. Рысь знал, что в одиночку сам он донесёт мало, и поход будет бессмысленен. Пойти большей группой – просто пригласить огонь на себя: непременно и влёгкую засекут и уничтожат. Не первый же раз замужем. Только вдвоём и скрытно, в этом вся суть и соль трудов и потов. Рысь отоспался в располаге на нарах, сколоченных из привезённых издалека сосновых досок, пораскинул с Когтем мозгами, но свободных разведчиков больше не было, а опять идти с незнакомым, нарываться на неожиданности не только врага, но и загибоны чужого характера - Рысь не хотел. Вот же незадача, и выжидать тоже нельзя, пропадут там ребята.
Надо идти, а с кем?
Через несколько дней Коготь таинственно шепнул, что мол, есть напарник. На вопрос – кто, сказал, что Рыси следует не рассуждать, а исполнять, а то распустились тут, понима-ашь…
Рыси собраться – только подпоясаться, он лёгок на подъём и всегда готов, не случайно он с Северов, ко всему привычный, да вот кого ему подсунут на этот раз? Рысь уверился, что «салага» оказался «кишка тонка», да Бог ему судья. Опытный разведчик сердиться не умел, что толку, да и гадать глупо. Решил: кого дадут, с тем и пойдёт. На этот раз взяли побольше, рюкзаки вышли тяжеленные – не всякому по силам. Рысь был чернявый и жилистый, сухого телосложения, но удивляющий не знающего его человека силой и выносливостью много пережившего бойца. Он выкручивался из заведомо провальных ситуаций и до сих пор всегда выходил сухим из воды. Казалось, сносу ему нет и не будет, но сам он понимал, что и у его неимоверной удачи есть предел, поэтому-то сейчас давил в себе кусающее за душу беспокойство о напарнике. Вот кого в этот раз Бог даст: хвасту, очертяголовника, нытика, распальцованного… или наоборот, надёжного… кого?
Одно Рысь понимал – напарник будет не трус, такого исполнять эту миссию не отправят.
А лето разгулялось, разошлось белыми барашками по невыносимой сини. После первых двух недель пекла под тридцать градусов жары ливанул было дождь, да чего-то испугался и убежал за горизонт. Понёс свою влагу и прохладу в большую Россию, оставив им тут, на южных рубежах, кровавую мясорубку и испепеляющую жару, так, что впору идти только ночами, да это значит попадать под тепловизоры и инфру тех же «укропов». Хотя, какие они тут «укропы», почитай, что и нет настоящих «небратьев», так… сборная солянка из наёмников со всего света, прибывших на «сафари», да попавших в русский ощип, как бройлерные тупые петушки. Но оснащены они современной Антантой будь-будь, как положено, да и сверх того. И ещё эта лютая напасть, дроны… А на передке косит и кроет злая арта так, что по шейку в землю зарывайся, а то и глубже. Но приказа «вперёд» никто не отменял… Так что иди, Рысь, неси с напарником хлебушек насущный для штурмов, застрявших там на жизнь или, вернее, на смерть… В тёмных закоулках свеженабитого интеллектуального багажа Рыси шевельнулось: хлеба и зрелищ, но он поправил себя:
- Нет, хлеба и патронов. Зрелищ там с избытком, на всех мызамирников хватит. Об этих убогих Рысь по возможности предпочитал не думать, не травить презрением к ним свою и так истерзанную душу:
- Бог им судья, вот он с ними и разберётся. Дай срок.
А ему, Рыси, сейчас предстоит разбираться с очередным напарником.
Да тот уже и идёт.
В густом и синем сумраке раннего утра или, скорее, поздней ночи Рысь, недаром был он Рысь, различил невысокую и крепко скроенную фигуру. Ещё издали что-то знакомое в очертаниях идущего отозвалось в Рыси радостной искрой – он, точно он! Рысь шагнул и протянул узкую, исчерченную тонкими шрамами ладонь.
- Ну, здравствуй, салага.
…Так всё же, сколько прошло времени с тех пор, как они отправились в этот второй путь?
Иве немного странны причудливости своих мыслей: вместо того, чтобы добросовестно считать часы нового перехода, он упёрся в приятное воспоминание о том мгновении, когда Рысь узнал его. В тот миг Ива явственно почувствовал, что разведчик рад увидеть именно его, доволен, что они снова напарники.
- Не сдрейфил, салага, не подвёл. Ну, с Богом.
Это следовало произнести ему, Иве, но сказал Рысь, а Иве было приятно услышать доброе напутствие от безбожника и охальника вагнеровца. Но в этот миг Рысь разглядел напарника в деталях и понял, что Ива вознамерился двинуться в путь налегке – без броника!
- Ты что, - зло тогда шипел Рысь, - спятил? Ты во что вырядился? Почему не по форме? Да я тебя…
- Остынь, Рысь, примирительно произнёс Ива, - я так больше отнесу. Так правильно, понимаешь? Мы же ради дела идём, а с тобой я, как за каменной стеной.
Доверие «салаги» тёплым дождём омыло сухую и выжженную равнину души разведчика, он даже подумал, не размяк ли ненароком, поэтому грозно глянув, Рысь резанул:
- Хватит болтать, пошли.
И они пошли, снова навьючив на спины немеряно килограммов столь полезного на передке веса, но так пригибающего к земле и превращающего человека в какого-то ишака.
Очнувшись от мыслей о прошлом, Ива трезвым взглядом окидывает окрестности – кажется, он узнаёт это место, они шли тут в прошлый раз. Вот то горелое дерево, один толстый и расщеплённый ствол остался от старой ивы. Жесткая и пока ещё зелёная трава хватала за берцы и мешала передвигать натруженные и подрагивающие под весом груза ноги. И ещё… да, во вновь путающееся от монотонности и жары сознание опять врезалось небесное зудение… Дрон! Это дрон!
- В кусты! – резко каркает Рысь и растворяется, как его и не было. Но и Ива не лыком шит – научен горьким опытом прошлого раза, когда чуть не попался, но ускользнул в последний момент. На полусогнутых он ныряет в чащу кустов американского клёна и замирает – ни вздоха, ни шевеления листвы, выдающего человека. Однако, дрон видимо был «на выдохе», он резко взмыл кверху и вдруг, как будто оператор отпустил его, рухнул вниз на спечённую в камень грунтовку. Небольшой взрыв, и ветерок уже несёт серую пыль и оборванный серебристый хвост дроновой нити – всё. Ну что же, следует использовать привал по полной, мало ли, может второй дрон ждёт их выхода из кустов, так что пока – привал.
Ива тихонько спустил рюкзак с затёкших плеч и стал их разминать. Но разминать синяки неблагодарное дело, они отзываются ломотой и живой болью. Однако, когда знаешь достаточный размер своих возможностей и не так боишься, что тело подведёт, ходка на передок выглядит более терпимой. Не то, что в первый раз, когда травмированную спину ломило, а отчаяние брало Иву за глотку так, что даже вздохнуть было трудно. Рысь тогда научил его правильно дышать «как йоги»: сначала раздуть живот, потом наполнить воздухом грудь и медленно выдыхать в обратном порядке – помогало.
- Рысь, ты как?
- Нормально, сиди тихо, сейчас осмотрюсь.
Проводник ужом вполз в траву и только лёгкое колыхание, как морская рябь морщит серебряную поверхность ковылей. Не поймёшь, Рысь ли ползёт, ветерок ли играет седыми султанчиками травы… В глазах рябило, от измотанности Ива опять забылся. Ему уже виделись бегущие седые волны холодного моря его детства, и чёрная спина подлодки, всплывающая из стальной пучины…
- Эй, ты что? – это Рысь, а в руках его заветная фляга. Не прохлада моря и гул волн о прибрежные скалы, а грохот близкого рубежа вернули Иву к реальной жизни.
- На, салага, пей, я воду нашёл, много, сам уже напился, там родник под горой и одна хата теперь в той деревне обитаема. Там старуха теперь живёт, странная такая, она мне родник и указала.
- Старуха? А как это она тут выживает? Ты не врёшь, Рысь?
- Зачем врать? Ты воду попробуй, холодная.
Вода и впрямь разительно отличалась от их старого запаса, уже затхлого и почти горячего. Новая вода была сладкая, от холода приятно заныли зубы. Ива пил и не мог напиться – какое неземное блаженство!
- Эта старуха тут недавно, деревня раньше стояла пустая, я проверял. Не знаю, по мне, так тронутая какая-то. И зовут её как-то так, вроде Серафима. Но, кто бы ни была, а спасибо ей.
- Рысь, может мы ей еды немного оставим, помрёт же тут с голоду, водой не пообедаешь… как думаешь?
- Думал. Она огород копает, да пока на нём что вырастет… Давай ей сухпайков дадим. Она же воды дала, не злыдня значит.
Рысь взял немного еды и опять уполз в степь. Вернулся нескоро и рассказал, что старуха пришла сюда не налегке, а с поклажей, принесла семена и бульбы для посадки. Будет с урожаем к осени - не помрёт, и вообще, там видно будет. Он, Рысь ещё водой запасся. Так что живём!
Освежённые водой, напарники двинулись в путь. Даже рюкзаки не так давили измученные плечи, даже истёртые ноги легче мерили то грунтовку, то степь, то бывшие ветрозащитные полосы. По степи вовсю пошло мерцание, мигающее марево – это во множестве клубились и посверкивали тысячи оборванных нитей фпв дронов. Зрелище было даже красивое, если бы не сулило смерть и преисподнюю близкого противостояния. Вечерняя зорька громыхала и пахла пылью, порохами и гарью. Передок огрызался огнём и взрывами, ворчал и ворочался чёрными дымами. Они почти пришли, дальше только ползком.
Окрестности были уже изведанные, пути излазанные и проторённые. Выбирая время между выходами снарядов арты, внимательно слушая небо, напарники совершали тщательный и медленный обход, то ползя на брюхе, то пробегая несколько шагов и ныряя в окоп. Их встречали с такой радостью, так благодарили, что Иве даже стало неудобно, что они, подвиг что ли совершают? Они просто принесли еду и боеприпасы, как без всего этого людям продержаться тут, в этом проклятом месте?
- Ты смотри, пришли, ну точно - заговорённые… Обещали и пришли.
Кроме прочего, в рюкзаках нашлись: и перевязочный материал, и лекарство - оно упаковано было по уму в поршни от шприцов, так, что ни одной ампулы не разбилось, хоть дорога была не приведи Господи!
Ива понимал, что под таким небом им не дойти, если бы вместо Рыси был бы кто другой. Рысь, его сверхъестественная интуиция и знание местности, его «чуйка» и выдержка, его простые, но такие действенные приёмы выживания на войне…
А Рысь искоса оценивающе посматривал на Иву и думал:
- А что? Командиром может будет - собран, надёжен, как Коготь. Умеет. Хлопнул парня по плечу, мол - не дрейфь, ничего, и не такое бывало, прорвёмся, а тот, хоть Иве и ровесник, сразу ожил, глазами засиял - видать поверил, что это ещё не вечер, и впрямь прорвёмся!
В этой траншее, выкопанной не на совесть, а на страх, собрались исключительно молодые бойцы, Рысь мимолётом подумал:
- Вот как их сюда? Как не пожалели, зачем салаг отправили?
Им бы жить, да жить, а они, сжав губы в серую полоску, исполняют полученный приказ, держатся под огнём и дронами фашистов, стоят. Рысь с Ивой всё раздадут и назад, а эти тут останутся… дай Бог, чтобы не навечно…
Как вышло, что все отвлеклись на доставленный напарниками груз, как получилось, что и сами напарники ослабили внимание? Знали ведь - нельзя… да вот оно.
Рысь заметил дрон только когда граната с него уже летела вниз, в траншею, прямо на плохо снаряженного Иву. На раздумья Рыси осталась целая секунда, он трезво принял решение и в прыжке перехватил – распластавшись на гранате всем телом…
Взрыва он не слышал, только обожгло огнём. В последний миг видел: Ива идёт по двору, а к нему с восторженным воплем «папка пришёл!» мчит малец, точная Ивина копия. И ещё разглядел: Ива подхватывает мальца на руки и подбрасывает, радостно восклицая:
- Женя, Женька !
Тихо вздохнув, Рысь, да нет, Евгений Семилуков, конвульсивно дёрнулся и замер, нашпигованный осколками смерти, уступив жизнь молодым.
2. Ива
Когда осыпалась земля, когда уши разложило, а глаза перестали слезиться, Ива перевернул на спину того, кто сначала был удачливым и быстрым Рысью, потом - другом и наставником, а потом, безвозвратную вечность назад, не раздумывая, принял на себя его, Ивину, смерть. Смотреть туда, где было лицо, страшно, но надо... На груди Рыси рвано зияли остатки шеврона «Груз 200 – мы вместе». Перемазавшись в чужой крови Ива проверил «военник» и медальон, оба были целы. Неожиданно всплыло, как на последнем привале Рысь вдруг разоткровенничался.
- Сел на нары – так ушла сразу. Такие они, бабы, чуть чего, так хвостом круть-верть – и нет её. Да… Мать я ещё раньше похоронил, отца, считай, что и не было. Понимай так – один как перст. Плакать по мне некому.
Ошибался Рысь, ой, как круто ошибался! Много найдётся друзей, кто подавится горьким комом в горле, услышав, что удачливый и заговорённый Рысь встретил-таки свой конец, и какой!
- Рысь, ты что это, а, Рысь? – Ива со страхом услышал ломкую нотку в своём голосе. Он схватил Рысь за руку, чтобы пощупать пульс, но пульса не было, да как мог он быть, если голова Рыси еле держалась на плечах, почти срезанная взрывом. Обмякший Ива с ужасом глядел на изуродованные останки, но тут подскочили штурма и утянули его в импровизированное укрытие. Не слушая сбивчивых отказов, безо всяких сантиментов ребята обрядили его в чей-то покоцанный и заляпанный броник.
- Ты давай, не бухти. Чей броник - тому теперь без надобности, а был бы ты нормально снаряжен, так...
Недосказанность повисла в воздухе.
Жестоко и больно, но правда. И её следует принять.
- Ребята, тело прибрать бы надо… временно… пока не вытащим отсюда.
- Надо, так надо…
Довольно скоро, между обстрелами и налётами, общими усилиями затащили податливое тело вагнеровца в одиночную ячейку, которых на сегодняшний момент, увы, было в избытке. Устроив его там калачиком, как будто спасающегося от летучей смерти, постарались прикрыть, тем, что оказалось под рукой. Ива как будто занемел, он не чуял ни рук, ни ног, голова кружилась, а дышать было почти невозможно…
- А ну, встряхнись! Прекрати бабскую истерику и дыши, как я учил. Живот раздувай, раздувай, говорю!
Гневный окрик Рыси потряс Иву, он даже глянул вниз, в земляную ячейку, почти ожидая увидеть там шевеление, потому, что смерть была обманом, пустым мороком, а теперь Рысь бросил дурить и старается выбраться на свет божий. Но покров оставался фатально недвижим, ребята мрачно перекуривали в укрытии, и Ива понял, что голос прозвучал только в его голове. Однако, послушно вдохнув всем животом, он затем добавил полную грудь горячей и горькой субстанции, что здесь сходила за воздух, затем медленно выдохнул и повторил. Полегчало.
Ива тихонько зашептал слова заупокойной молитвы.
- Слышь, ты сюда ползи, хорош под небом маячить.
Это звали ребята.
- Ты что теперь, обратно? А сам-то дойдёшь? Хотя, не первый же раз…Небось все пригорки пузом пересчитал уже. Слушай, а может ты нашего Свата доволочишь? Его днём осколками… Он триста и течёт. Дали откат. Нога ещё терпимо, а вот рука – погано. Сам он загнётся, как пить дать, загнётся. А то ты ему поможешь, вдвоём доберётесь как-нибудь? Ива недоверчиво глянул в угол импровизированного укрытия – там сидел Сват, молодой бурят с тёмными раскосыми глазами, круглолицый, только в этом зеленоватом лице теперь не было ни кровинки. Перемотанная рука его была повёрнута к телу под странным углом.
- Да как же мы с ним? Двадцать пять километров… Под таким небом…
Но Ива уже знал – пойдут и дойдут, иначе просто нельзя. Только надо продумать маршрут, чтобы больше кустами и лесополосами. Чтобы прикрывало сверху. Когда они шли с Рысью… с Рысью… тут мысль его как бы споткнулась, но усилием воли он перескочил дальше - тот иногда срезал и выбирал открытые участки, чтобы стрелой промчать по ним и нырнуть в «зелёнку». Опасно? Да. Зато быстрее. А теперь как? Ползти Сват не сможет, это ясно. Частью сам пойдёт, частью его придётся нести, хорошо, что парень довольно мал ростом, наверное, не тяжелее того рюкзака… Ладно, тяжелее, но не на столько, чтобы…
- Воды надо набрать.
- Слушай, я ничего, дойду, не боись, я выносливый, - это вступил в разговор Сват. Было видно, что он одурманен обезболом и ему сейчас море по колено. Но Ива видел его руку и ногу и поёжился, представляя путь назад.
Вышли не мешкая, нагруженные только водой и аптечками, для Свата нашлось антидроновое одеяло, прикрыть их сверху. Почти всхлипывая молитвы, согнувшийся в три погибели Ива перебежками нёсся от канавы к канаве, на спине его трясся Сват – нужно было скоростью взять этот рубеж, выскочить из насквозь простреливаемой зоны. Сто лет тому назад, с Рысью они здесь больше ползли, и только местами мчались, будто за ними гнались черти… да ведь так и было! Сейчас Ива шестым чувством, по наитию угадывал промежутки времени, когда ему вскочить и бежать, лететь до следующей канавы ли, бетонного блока ли, развалин или кустов вездесущего американского клёна. Сват горячо покряхтывал ему в ухо. Удивительно, но трудностей с маршрутом Ива не испытывал, его как будто кто-то вёл за собой. Возбуждение и адреналин в крови придавали силы, ноги не дрожали, даже глаза видели лучше, Ива сам удивлялся ясности и стройности обрывистых мыслей:
- Добираемся до лесополосы, там Сват идёт сам. Мы теряем в скорости, но я отдохну немного, перед броском через степь. По дороге пойдём только если Сват не сумеет по полю и через рощу. Лучше бы не ходить по дороге. Шансов мало, почти нет.
Ива вспомнил, как год назад, необстрелянным юнцом, шёл он с ребятами по такой же дороге. Вымотанные вконец, они тянулись, каждый тащил за плечами кто мешок с провизией, кто патроны, кто снаряды для арты - что держала позицию впереди. На бойца навьючивали один большой снаряд или два маленьких. Шли по заросшей обочине старой, советской ещё шоссейки, где корячились остовы сожжённого транспорта, а на самой дороге чернели огромные выбоины и чернели старые пятна крови. Машины по этой дороге теперь не ездили – стало невозможно из-за стерегущих небо дронов, а пешком, меж корявых акаций, кустов и карагачей, ещё можно было пробраться. Было ужасно страшно, страшно от беззащитности и какой-то обречённости. Вёл их тогда опытный проводник, вёл по зарослям, от одного дерева до другого. «Открытку» они пересекали бегом, и откуда только брались силы? На шлемы приделывали веточки, руки старались держать впереди, ладонями вниз, бежали наклонившись, сгорбившись, почти уткнувшись носом в землю, чтобы по округлости шлема, по прямым линиям автоматов высоко парящие дроны не определили бы их как цель. Ива, передёрнувшись, живо и воочию снова увидел внутренним взором, как упёртый Амбал, всегда знающий всё лучше проводника, устав спотыкаться по буеракам и кочкам лесополосы, вдруг самовольно выскочил на дорогу и мчит, желая срезать до поворота, но тут его самого «срезал» неизвестно откуда выскочивший «ждун». По нервам снова ударил тот всполох огня, который повалил Амбала оземь… По полотну шоссе начала расплываться новая ярко-алая лужа. Ива тогда впервые видел смерть так близко, так неотвратимо. Проводник заприметил в небе ещё что-то и быстро подал команду: они все шлёпнулись под деревья и, свернувшись клубком, замерли, переживая произошедшее, осознавая, свыкаясь с мыслью, что Амбала больше с ними нет…
Теперь тело Ивы жило отдельной жизнью, как будто кто-то другой засел внутри него и рулил. В сумеречном свете уже маячили, шумели листвою живые деревья, резко чернели силуэты сожжённых – Ива и Сват добрались до заросшей обочины тракта, сумели! Теперь главное не расслабляться и наблюдать небо. В колючей тени акации Ива тихонько позволил Свату сползти со спины, тот сдержав стон, мягко повалился в редкую траву…
- Отдохнём тут немного и пойдём, лады?
- Ага…попить бы…
Ива бережно отмерил запас в крышку от фляги, надо беречь, чтобы продержаться все двадцать километров. Раненому всегда хочется пить, а тут ещё жара, одна надежда на чокнутую бабку, видимо ему, Иве, придётся заскочить к ней в заброшенное село.
Когда лекарство подействовало, а Сват оклемался, они побрели дальше. Ива удивлялся, как и когда сумел он так ясно запомнить ориентиры, да не только: в ушах его явственно звучали команды Рыси:
- Тут не высовывайся, затаись и слушай. Только потом двигай, да не спи на ходу. Вон там, видишь, валун? Там повернуть налево.
- Под ноги смотри. Эти…ну, ты понял, кто, в общем – летуны, теперь и «противопехотки» бросают, минируют подходы к ЛБС, так что одним глазом вверх, другим вниз, под ноги, понял?
Один бы Ива мог идти быстрее, но Сват еле тянулся, приволакивал ногу и шатался на ходу. Волей-неволей им пришлось много раз присаживаться отдыхать. Ива всё время слышал и видел в небе эти проклятые дроны, ему показалось, что на этот раз их больше, да и с виду они разнообразнее. Большие и маленькие, некоторые висят так высоко, что ничем себя не выдают, пока не пикируют, вот что опаснее всего. Иве вспомнился недавний разговор с Калугой о дронах и о роботизированных боевых действиях. Ива доказывал, что ИИ хоть по важности и сродни изобретению атомной бомбы, но человека не заменит, а Калуга считал, что скоро воевать будут исключительно разнообразные дроны, а люди смогут жить под их защитой.
- Посмотри на китайцев, – кипятился Калуга, - они уже тысячами выпускают роботов солдат, они научились управлять роями дронов! Это армия будущего!
- А вот врежут атомной бомбой по центру управления подобной армией, тогда всё замрёт на месте – бери их голыми руками. И останется обычный Вася-артиллерист со своей «Мстой» или «Тюльпаном».
- Примитивная праща!
- Примитивное тяжелее выходит из строя, да и чинится «на раз».
С Калугой они познакомились в поезде, когда вместе ехали к новому месту службы: Ива после длительного пребывания в госпитале, а Калуга вообще был новобранец.
В купе Ива сразу отметил новенькую экипировку соседа, сочувственно разглядел его мальчишечье лицо, про таких говорят - «молоко на губах не обсохло». Огроменный рюкзак соседа по купе был тяжёл, видимо, снаряжали его всей семьёй, старательно и не скупясь. Едва поезд отошёл от станции, новобранец вышел к тамбуру и принялся звонить. Через открытую дверь купе Иве было слышно, что разговаривает тот с матерью. Тонкая связующая нить обоюдной любви и горечи расставания звенела в воздухе, напоминая Иве нежный и тоскливый плач скрипки. Ива и сам пережил и хранил в душе этот миг прощания с матерью и отцом, когда даже строгий и властный отец не выдержал, глаза его заблестели, а в голосе задребезжала предательская хрипотца. Сосед, благоухая горьковатым запахом материи новенькой формы, ещё не прикипевшей к фигуре, как непременно случится потом, вернулся в купе только когда связь в поезде оборвалась. Он вошёл грустный и немного потерянный, но, не желая показать этого другим, тут же ринулся в бой, предлагая соседям общеполитическую тему, а когда не нашёл отклика, обескураженно ушёл в себя. Ива наблюдал за всеми, размышляя о том, каких разных людей СВО сводит вместе, сбивает в подразделение, которое обязано действовать, как один человек. Ему, Иве, было занятно, как этот «мальчик из хорошей семьи» сойдётся с бывалыми матершинниками, их соседями по купе. Те двое быстро ушли в воспоминания о прошлых событиях на фронте, в обсуждение общих знакомых и их праведных и неправедных поступков, причём, говорили они на том своеобразном сленге, при котором одними и теми же скудными матерными словцами умудряются выразить всё многообразие эмоций, заменяя этими тремя все прилагательные «великого и могучего». Иве было не в новинку, он видел подобных ребят в деле, знал им цену, сопоставимую их весу в золоте, он понимал, что бойцы «козыряют», выпендриваются перед новичком, исподтишка закидывая глазом – потрясён он или ещё добавить? Но и тот был Иве мил, Ива гордился тем, что вот, человек явно мог избежать, но не стал этого делать и пошёл воевать, отринув всё, что было дорого, все прежние достижения и мечты. Иве было интересно, только ли мать провожала соседа? Может быть, там лила слёзы или горела гневом на «необдуманное и дурацкое решение» ещё и девушка? Ива тихонько пододвинулся к соседу и под сурдинку завёл с ним отдельный разговор… из серии тех задушевных, которые так замечательно умел вести его собственный отец, беседуя с молодыми, находя в них отклик и ответное горение сердец. Скоро новобранец стал раскрываться, и Ива был поражён до глубины души, услышав, что перед ним – скрипач, окончивший Гнесинку музыкант, которому преподаватели сулили блестящее будущее, лауреат каких-то там престижных конкурсов.
- Не заливаешь? Ты и вправду скрипач? Да как же ты решился на такое?
- Взял и решился. У нас многие, да почти все меня не поняли. Они такую дичь гонят, слушать – уши вянут. И такое впечатление, что не в России живут, а в Америке. А у меня родители простые люди, они в Калуге на заводе работают, отец – начальник цеха, а мать – инженер. Я вырос, знаешь, как будто Циолковский – это дедушка мой родной, а Гагарин и Королёв – наша семья. Я не могу, мы не можем так родину полоскать – это же Родина. Моя - и до смерти. Знаешь, в детстве сам в музыкалку пошёл, мне так захотелось, вот правда. И учился легко, все говорили – далеко пойдёшь, талант находили. В Гнесинку поступил, окончил, а тут СВО. Меня в престижный оркестр взяли, в Большой сватали, я, поработал, посмотрел, послушал - и ушёл. Теперь тут с тобой. Едем. На войну. Не мог иначе.
Речь музыканта, обрываемая резкими толчками поезда, впечатлила Иву.
И они сдружились, вернее, Ива взял Калугу под своё крыло, очень удачно получилось. Даже жили в одном блиндаже, фактически в «норе», вырытой под корнями дерева. Калуга, как увидел лесное жильё, так поразился. Вход узкий, почти лаз, и вертикальный с крутым поворотом, зачем это? Но Ива пояснил, что коли дрон залетит, так сразу о стенку взорвётся, а осколки погасятся поворотом, и все в блиндаже останутся целы. К тому же в надежде, что дрон в них запутается, перед входом ребята наваливали кучу жёстких веток.
Эх, теперь бы им такую «нору», с тоской подумалось Иве, когда он понял, что они со Сватом не укладываются в намеченный график движения.
- Что с ним делать? Он идёт всё хуже, а я совсем вымотан, как тот старик бывший офицер, который пришёл к нам воевать вместо погибшего сына. Ива с содроганием вспомнил, как шатало того после длинного перехода, каким серым было лицо, но и каким яростным, непреклонным огнём мщения горели глаза. Ива какое-то время опять попытался было нести Свата, но им пришлось часто прятаться от дронов, Ива боялся уронить и совсем покорёжить раненого.
Смерть напала неожиданно, как это всегда бывает.
Иве казалось, что разглядеть сверху их невозможно: прикрывает листва, а от дороги закрывает густая поросль молоденьких акаций и цветущих странными розовыми «пуховками» скумпий, так, кажется, их зовут. Но кто его знает, откуда, вероятнее всего, сквозь прорехи крон на них спикировал дрон… Ива лихорадочно зашептал молитву, уже понимая, что не спастись… Но гибкие и густые заросли розовых кустов, живые щупальца, как будто взметнулись навстречу злой машине, захватили, запутали её в своей сети.
- Сейчас рванёт! Падай! – Заорал Ива и сам шлёпнулся оземь…подождал… Но было тихо, странно тихо, только мягкий ветерок колыхал розовые кусты и шелестел листочками акаций. Ива не к месту подумал, что листочки эти всегда повёрнуты под углом к льющимся солнечным лучам, не желая принимать их удар на себя, а как бы сливая с себя весь полуденный жар.
- В Африке и не тому научишься, если жить захочешь, - так в Ивином детстве полушутя, полусерьёзно объяснял ему отец, когда однажды вся семья сподобилась выехать на отдых в Крым. – Акации ведь приспособились к саванне, так и не отучились у нас от давних привычек «стряхивать» солнышко.
- Ива, не рванул, смотри ты, не рванул, однако, повезло …
Это монотонно шептал Сват, не успевший улечься-упасть на землю. Он стоял и бесстрастно глядел на замерший дрон, примявший себе «колыбель» из тонких веток кустов.
- Ага, торпеда мимо прошла, - в тон ему прошептал Ива, который всё не мог оторваться от мыслей об отце, его словечках и присказках из безоблачного безоблачного детства. Но в душе Ива верил, что их спасла страстная молитва, вылившаяся единым духом прямо из сердца. И в этой его убеждённости тоже был отец.
…Они шли уже долго, и пора было устраиваться ночевать. Пожевав хлеба, запили его водой. Затем, полечив, как умел, Ива укрыл Свата антидроновым одеялом, а сам залез в кустарник, так ему было привычнее. Сват моментально заснул, умаявшись за длинный день.
Ночь пала душная, всю влагу как высосало пылесосом, в сухом воздухе звёзды засияли в таких количествах, что закроешь глаза, а их свет отдаётся где-то в затылке. Ива устал, но высокое чёрно-синее небо не отпускало его, затягивало глубоко в космос, туда, где по мнению Калуги миллионы разумных глаз встречали и его, Ивин, взгляд.
- Ты пойми, мы не можем быть одиноки и уникальны, разум разлит везде, и, я думаю, они человекообразны, потому, что эта форма самая универсальная и удобная для планет, подобных Земле.
- Учёные говорят, что и Земля одна единственная такая, - отбивался Ива, - сколько ищут, а не нашли же планет земного типа.
- Я не верю им. Им не выгодно говорить иначе.
Вот и весь Калуга в том. Что такому война, что сиюминутные беды - внук Циолковского, ешкин кот. Ладно, надо отдохнуть, день выдался, ни приведи Господи, как говаривал отец.
Ива провалился в беспамятство тяжёлого сна.
Безветренная ночь прошла под гул и грохот близких сражений. Горло першило, гарь давила лёгкие, бетонной плитой расплющивая, придавливая, возвращая из космических далей на грешную землю. К утру подул ветерок, дышать стало легче, гарь отнесло в сторону. Ива еле растолкал Свата, тому стало явно хуже, Ива так и не рискнул перебинтовать ему руку, хотя повязка сбилась и промокла от крови – побоялся занести заразу. Надо двигаться дальше, а у Свата явно высокая температура, вколов тому, что записано в аптечке, выпоив ему почти весь запас воды, Ива взгромоздил раненого себе на закорки и понёс. Шаг, другой, тяжело и неудобно идти по буеракам.
- Дойду или нет?
Иногда Иве казалось, что влёгкую дойдёт, а иногда его сердце стискивало обречённое отчаяние, которое он гнал, ругая себя на все корки.
- Коней не гони, шагай ритмично, дыши, дыши, мать твою!
Голос Рыси отчётливо звучал в голове Ивы… или то было воспоминание, замешанное на самогипнозе? Что бы то ни было, Ива исполнял приказ, или то был совет? На время становилось легче, но потом опять невыносимо тяжело мучила жуткая жажда. Может быть, Сват сможет ползти, загребая здоровой рукой?
- Пусти, сам пойду…
Торопливо, Ива спустил Свата вниз, придержал, чтобы тот не упал. Глядите, люди добрые, взаправду Сват пошёл! Ива вздохнул с облегчением – живём!
Днём Сват выпил-высосал весь запас воды…
Солнце уже клонилось к вечеру, а они не одолели и половины пути.
- Где-то тут был распадок. Я в него нырнул от дрона. Так… Рысь тогда уполз в степь и сказал: брошенная деревня, тронутая умом старуха и родник. Если доберёмся до воды, выживем.
Вот он, распадок, вдалеке видна и сожжённая ива. Это тут. Свата можно положить в кустах и укрыть, а самому поползти на поиски воды, жизни.
- Ива, я с тобой, не оставляй меня, - угадав мысли Ивы, как в горячке, зашептал Сват, - не бросай…
- Да как мы дойдём? Тут «открытка», засекут и прикончат «на раз»!
- Я попробую ползти… Не бросай…
Вот что с таким поделаешь? Идти или ползти?
- Давай за мной.
Уже подсыхающая трава колола, все кочки и пригорки как сговорились мешать и задерживать ползущих, делать всё, от них зависящее, чтобы поле стало непреодолимым.
Ива слышит, как Сват тихонько подскуливает, ворочаясь, как гусеница, как дёргается рывками, подтягивает тело здоровой рукой, упираясь ногами в сухую землю, ему больно, но он ползёт, старается не отстать.
- Молодец, - думает Ива с благодарностью, - давай, давай, ползи, ещё немного…
Но тут его обострённый слух донёс до сознания страшную весть – рокот моторов «Бабы Яги» – той, от которой нет спасения, если уж она нацелилась на тебя. По крайней мере, так говорили штурма. В мгновение ока Ива прикинул: за ними след в примятой траве, они тут в поле сверху видны как на ладони. Если даже замрут –нет им тут спасения.
- Сват, бежим, Сват! – проорал Ива, вскакивая на ноги. – Скорее!
Он обернулся и рывком поставил Свата на ноги, обхватил одной рукой, и они побежали туда, где, как теперь, с высоты человеческого роста было хорошо видно дома. Как оказалось, они почти уже бы и доползли, да вот, приходится бежать, удирать от стапятидесятикилограммового чудовища, ищущего их, чтобы убить. И тут опять случилось чудо – они сразу попали в ногу! Ива так крепко подхватил Свата под мышку, так прижал его к себе, что ему стало казаться – они одно целое.
- Левой-левой-левой, - свистящим шёпотом командовал Ива, и они полетели над ковылями, и ни одна предательская кочка не посмела кинуться им в ноги, сбить их бег, свалить и отдать на растерзание «Бабе Яге».
Вот уже улица, густо заросшая сорной травой – куда теперь? Рокот гремит над головой, так по крайней мере показалось Иве. Он круто рванул вправо, ещё вправо – и они ввалились в дверь, которая гостеприимно распахнулась под их напором. Сват повалился на пол в сенях, а Ива тут же подскочил теннисным мячиком, подлетел к двери и запер её на мощный железный засов и щеколду. Так, теперь что? Он опять подхватил Свата (откуда только силы взялись?) и поволок того, лежащего почти без сознания, в темень дома, в самый дальний и глухой угол. В доме было не по времени сумрачно, и Ива понял, что окна наглухо закрыты чем-то, что и в этом беглецам тоже повезло: хата оказалась не старая, а просто древняя, построенная ещё при царе Горохе, со щеколдами, засовами и толстыми ставнями на окнах.
«Баба яга» искала их? Иве казалось, что она летит над улочкой, где-то задевая за стены, где-то за крыши. Нервы разыгрались: он представил, что она боком ударяет в их дверь… Если она их заприметила, если уронит заряд на эту прогнутую и прогнившую крышу – всё, конец! Или моментальная смерть от взрыва, или сгорят заживо… В темноте на стене что-то поблёскивало, Ива пригляделся и разобрал: тонкая рамочка, оклад современной иконы.
- В трудный час – молись, не отчаивайся, просто отдай себя на волю Божью, - так наставлял его отец в миг расставания, - молись.
И Ива зашептал старинные слова, затверженные и малопонятные в детстве, но налившиеся смыслом и силой сейчас:
- Отче наш, иже еси на небеси…
Вот тут и прогремел взрыв.
3. Бабка Серафима
К ней в дом они зашли к ночи. Их было пятеро, измотанных вконец, в чём только душа держится. Она увидела их, только когда уже вылезла из подполья. А вылезла потому, что услышала в подполе приглушённый взрыв, а это верный знак, что нечисти больше нет. Она теперь всегда пряталась в подполье, когда слышала особый рокот в небе, поторопилась спуститься туда и сегодня.
В подполе ей спокойно и уютно, знакомо пахнет сыростью, на пустых деревянных полках вместо бесконечных закруток, как бывало в её прошлой жизни, она собирает теперь всё полезное, что находит в брошенной деревне. Неяркий свет «жужжалки» выхватывает то рваные чуни, то два погнутых алюминиевых таза. Тут и старая стиральная доска, и разнообразное тряпьё, и ржавый колун, и коса, и много всяких лопат на черенках и без оных. Вот всякие ящики и посуда – в основном – щербатая, да это не помеха, правда же? Большие и мятые алюминиевые кружки с широкими ручками из алюминиевой же полосы, древние оловянные ложки и щербатые вилки, попадались и современные… Ножей всего два, зато хороших. Она наточила их, как смогла, и старается, конопатит щели между брёвен, подстругивает ставни, чинит топчан, да мало ли зачем в деревенской жизни нужен нож? Особенно обрадовалась она чугункам: маленькому, в нём теперь варит пустые крапивные щи, и другому - огромному - его Серафима старательно оттёрла песком и хранит в нём запас воды.
- Главное, - так думает старуха, - вода. Вода приманит.
За последнее время родник привёл к ней несколько групп военных, они всласть пили родниковую водицу и оставляли ей еду, один даже пообещал заходить почаще. Другие поведали, что они «штурма» и зарыли в углу её двора два ящика консервов, когда думали, что она ушла в огород и не видит. Однако, она видела и поняла, что это их неприкосновенный запас на то время, когда пойдут обратно. До сих пор они не вернулись, хоть Серафима уже долгонько их выглядывает… Тогда, выждав неделю, Серафима разрыла их заначку, нашла там ещё и хлеб, который за это время почти заплесневел. Ящики с консервами она не тронула – пусть ждут хозяев, но хлеб прожарила в печи и съела. Другая команда оставила ей пшённую крупу, она мечтала о гречке, но и пшёнка тоже хорошо, даже отлично! Нынче в крапивные щи она клала по горсточке крупки, надолго хватит. Днём она возилась в огороде, опекала тыквы, морковь, свёклу, огурцы и картофель – всего по чуть-чуть, но ей хватит. Когда она шла сюда, создавать свою келью, то захватила семена, зная, что начинать с чего-то надо, так отчего бы не с огорода?
Бабка Серафима помнила, какой пышный и ухоженный был прежний её огород, как заглядывались на него соседи, какие зрели помидоры и клубника… всё, хватит! Она избегала думать о клубнике, горохе и малине, потому, что их ели внуки, а об этом думать нельзя, потому, что тогда она валится на пол и начинает безудержно выть в голос и воет часами, а потом, охрипшая, мокрая от пота и слёз, на ватных ногах еле доползает до топчана и лежит, ослабевшая с одной-единой мыслью в голове – помереть.
Бабка Серафима знала, что спасение только в том, чтобы работать, копать, мыть или прилаживать что-нибудь, а думать дозволительно только о далёком и спрятавшемся за пеленой времён. Иногда, ранним утром, солнечные лучи, играющие на молодой зелени, вдруг переносили её на берег речки, где вместе с матерью весёлая девчонка купается в тихой и прозрачной речке, тёплой, как парное молоко… Серафиме грезилось, как ещё сонное небо лениво стягивает с себя ночное белое марево, являя миру голубые поляны, с которых раннее солнышко шлёт к земле тёплые лучи, как искрится голубой и зелёной росой высокая осока, камыш и рогоз, как жёлтые лилии выныривают из речки, раскрываясь и сияя чашечками, обдавая весь свет свежим, пронзительным ароматом.
Как хорошо вспоминать это, жаль только, счастливое видение быстро пугалось и ныряло назад в память, а настоящая безумная жизнь нагло и настырно колола глаза. Серафима давно научилась ограничиваться одним делом, на нём и фокусировалась, зашоривала сознание, намеренно сжимая кругозор до точки – иначе нельзя.
Но во сне, когда она утрачивала самоконтроль, негаданно-непрошенно наползали страшные, убивающие картины.
…Как начиналось? По тихому городку, кипящему пеной вишнёвых садов, чёрной колонной идут юнцы. В руках у них палки, они направляются на рынок, где сегодня, в воскресный день, толчея. Серафима сама торгует ранней зеленью и редиской, прошлогодними закрутками и вареньем. Она не подозревает, что случится через минуту.
Чёрная колонна вползает в широкие деревянные ворота и начинается светопреставление: юнцы разделяются на большие группы и начинают избивать всех, говорящих по-русски… Они опрокидывают прилавки и топчут всё, что разложено на них… Перепуганные и растерянные люди бегут в ужасе и кричат, а несколько мужчин и женщина остаются лежать на затоптанной серой земле в лужах собственной крови.
… А это та горькая осень, когда русские войска, занимавшие их городок, второпях уходит, мгновенно испаряется, как будто и не было их тут, словно не они стояли здесь «навечно», не они избирали мэра и администрацию, не они водружали «триколор» на здание городской администрации, не агитировали жителей...
И вот на глазах Серафимы та реальность лопается, как мыльный пузырь, и глумится над жителями совсем иная. На окраину их городка на чужих, незнакомых машинах по-хозяйски неторопливо въезжают военные с жёлто-голубыми флагами и страшными символами на шевронах. Боя в городке даже не случилось, только стреляют немного в пригороде, и вдруг опускается странная, мертвящая тишина.
…Через два дня приходят за её, Серафимы, сыном, работником бывшей администрации. Когда его уводят затрещинами и зуботычинами, забрасывают, как бревно, в открытый кузов грузовой машины, где вповалку уже лежат другие арестованные, Серафима, шалея от дикого ужаса, всё же собирается с мыслями и теперь крепко держит сноху, чтобы та не кинулась в драку, чтобы поберегла себя для детей, Серафиминых внуков, которые ревут от ужаса и тоже цепляются за мать. Серафима не догадывается, не может даже предположить, что больше никогда не увидит сына живым, она наивно полагает, что: там разберутся, поймут – что его заставили… Она уверяет себя - его просто подержат в тюрьме, а потом выпустят. Как может быть иначе? Не звери же они, свои же люди? Но по городку уже крадётся слух о дикой расправе за городом, об избиениях и пытках, о яме, куда сваливали трупы…
… Сноха всё старается разузнать об участи мужа, всё ходит к мэрии, чего-то требует, рыдает, но вот, уже вечер, а её всё нет. Серафима ждёт сноху, сидит до утра у открытого окна, но калитка не стукнула. Всё тихо и глухо, соседи затаились один от другого, идёт слушок, что за выданных «ждунов», за «ватников» и «русню» выдают премии, что находятся такие, кто эти премии получил и получает. Что на бывшем цемзаводе творится такое, о чём и сказать – язык не поворачивается, что люди пропадают прямо семьями… Утром Серафима ходит, как во сне, бережёт внучат… Сноха так и не вернулась.
… Проклятая поздняя осень прошлого года. В городке полно поляков, злобно колющих взглядами местных, и каких-то смуглых, чернявых, крикливых и говорящих на вообще невообразимом наречии солдат. Они ведут себя нагло, местные стараются лишний раз никому на глаза не попадаться. Бандеровцы ходят по домам и квартирам и забирают всё, что приглянется, хозяева запуганы и молчаливо смотрят на то, как их грабят. Серафима пережила уже два грабежа, пересидела в подвале, зажимая внучатам рты, чтобы те не пикнули. В первый раз забрали всю бытовую технику, что сын и сноха любовно собирали в доме. Второй раз зашли поляки, вот те брали всё без разбора, обошли только Серафимино тряпьё и детские вещички, побрезговали. Сейчас Серафима загодя увидела грузовик и опять сидит в тёмном подполе с вучатами: Олесей и Славиком. Внезапно крышка подпола поднимается, резкий свет фонаря слепит её. Грубый голос на ломаном украинском командует ей выходить и выводить детей. Она не хочет, внутри всё обрывается, она крепко обнимает внучат, застывших, прижавшихся к ней… Тогда сверху раздаётся автоматная очередь. Славик всхлипывает и бьётся у неё на руках, Олеся тоненько визжит, сверху бьют опять. Серафиму обожгло, она теряет сознание.
… Серафима приходит в себя: рядом никого, темно. Неверной рукой она лезет в карман фартука и достаёт «жужжалку». Жмёт со всей силы. Ручной фонарик скупо освещает подвал – никого, только следы крови. Серафима лезет по ступеням наружу из подвала, внучата, наверное, опомнились первыми и вылезли? Но в доме её встречает только страшный бардак, всё перевёрнуто и разбросано… Она зовёт срывающимся голосом:
- Олеся, Славик…
Никого, ни звука.
Она бродит по комнатам, прижимая к себе кровоточащую руку, по лицу её течёт кровь из рассечённой кожи на голове – след скользнувшей и контузившей её пули. Детей нигде нет…
Как в ночном кошмаре, Серафима ковыляет на улицу и тут на неё наскакивает соседка Наталья.
- Бабка Серафима, ты живая? Мы все думали, тебя убили! В доме так стреляли, так стреляли… Тебя что, ранили? Вся в крови…
Но Серафиме не до крови, не до ран, она вцепляется в Наталью целой рукой и заглядывает той в глаза:
- Внуки где? Где Славик и Олеся? Наташа, где мои внуки?
Та отводит взгляд, Серафима обмирает:
- Что, Наталья, что? Говори же!
- Увезли их, сунули в грузовик и айда. Уж они кричали-кричали, тебя звали…
Свет меркнет в Серафиминых глазах, последнее, что она слышит – это собственный звериный вой…
… Идёт снег, Серафима бродит по полуразрушенному городу, она не ела уж не вспомнит сколько. Её гонит только одна мысль – найти, где Славик и Олеся, их надо найти и отвести домой. Странно, но её никто не трогает, никому она не нужна. В городке суета и взрывы, летят осколки кирпича и стекла, но Серафиму это не касается - она ищет. Ноги заносят на территорию бывшей больницы, само здание уже давно лежит в руинах, но в саду стоят большие палатки, видимо, они брошены недавно, возле них какие-то ящики, разбросаны одноразовые шприцы, под ногами хрустят остатки разбитых ампул. Серафима заходит в одну палатку… Первое, что бросается ей в глаза – это кучка детских вещей, а сверху лежит кофточка Олеси, она вся в крови. Серафима хватает кофточку… Вот и джинсики внучки, вот вещи Стасика…
Как же это? Детки что, голенькими теперь ходят?
Тут до остатков Серафиминого разума доходит смысл того, что она увидела, , то запредельно жуткое, о чём ходили слухи, а воочию никто не видел. Она осознала: вот оно, то самое… её внучков отдали чёрным врачам, этим бесам, режущим живых людей на органы… Серафима, как подкошенная, падает на колени, прижимая детские вещички к разрывающейся от боли груди…
… Зима почти отступила, везде грязь и ледяная каша. Оправившаяся от ранений, застывшая и отчуждённая от всего на свете, Серафима собирает вещи – она уходит. Уходит в монастырь, ничего, что теперь монастырей тут нет, она сама построит себе келью там, где глянется. И будет в ней доживать свой ненужный никому век. Так сказал ей голос.
Она берёт немного, только чтобы сил хватило донести до места, назначенного ей. Она сможет это место узнать – ей было видение.
В сумке на колёсиках у неё семена и остатки еды, кой-какие вещи, узнать бабку Серафиму невозможно – так она постарела и поседела, лишь в глазах непреклонность навязчивой идеи. Вот уже Серафима готова и бредёт в чёрно-белую ледяную хмарь, прочь от этого горького городка, где прошла вся её жизнь. Вернее, где окончилась её жизнь, и началось ожидание смерти.
После таких снов Серафима молится, забросив всё начатое, молится исступлённо, истово об одном – о забытье. Она не может пока молиться о вечной жизни для невинно убиенных, у неё сразу начинался нервный приступ. Она помолится об этом, когда свыкнется и хоть чуточку остынет душой, а пока роет и роет землю, выдирает сорняки, работает на износ и помогает всем странникам, забредшим в её келью.
Серафима слышала – просыпали горох, это ударили из автоматов, затем ужасно взорвалось – и наступила желанная тишина.
В тёмном подполе Серафима скользнула на колени и принялась прерывистым шёпотом взывать к Богу.
4. Разведгрупа
Они расположились полукругом и по команде ударили, чтобы разом покончить - прикончить «Бабу ягу», явно выследившую их.
Когда эхо взрыва утихомирилось, а останки тяжёлого дрона рухнули где-то в поле за околице бывшей деревни, старший среди них сказал:
- Пошли в деревню. Я знаю, здесь где-то бабка живёт, у неё вода есть.
Все просветлели лицами, радуясь, что наконец они передохнут и напьются воды вволю. Жажда измотала их почище трудного пути.
Убогий огород был еле различим среди высоченных репейников, лопухов и прочих жилистых сорняков, немедленно захватывающих ранее холеные, а ныне заброшенные участки. Но вот в этом месте явно поработали неутомимые руки, освобождая лоскуток земли для культурных посадок. Огород был разбит на задах бревенчатой хаты, более типичной для белорусских краёв, но отчего-то стоящей здесь. Вероятно, давешние хозяева перетащили сруб из более лесистых мест? Только произошло это явно давно, в незапамятные, мирные ещё времена, когда эта многолюдная деревня встречала путников многоголосым гамом, лязганьем тракторов и фырчанием грузовиков, мычанием коров, гусиным гоготом и квохтанием куриных полков под командованьями роскошных петухов, когда вишни соблазняли прохожего доступной роскошью сочных тёмных ягод, когда стайки белоголовой малышни с визгом и смехом носились по улице, а стаи ласточек и стрижей с резким и пронзительным писком рассекали вечернее небо.
Но теперь перед группой корячились обгорелые и чёрные стены «заброшек», покосившиеся или провалившиеся крыши… Вот и крыльцо дома с огородом, но из трубы дыма не видно. Вот же незадача, может тут уже и не живут?
Они огляделись – в тёмных окнах, за на удивление целыми стёклами ничего не видать, только отражаются в них, как в зеркале, последние красно-тревожные всполохи заката. Однако, на крылечке обнаружились неимоверных размеров резиновые чуни с комьями налипшей земли – нет, здесь она, бабка.
Тихими тенями разведчики проскользнули в дом. Никого, бабка как испарилась.
- Где же она? – спросил Молодой.
Возле печки их обострённое внимание привлёк огромный чугунок… с водой, вот удача! На краю его висел мятый алюминиевый черпак. Не торопясь, но и не мешкая, все напились от души, так, что чугунок почти опустел.
- Нехорошо, надо было бабке воды оставить, вдруг у неё больше нет…
- Да где же она, твоя бабка?
- Может, увидела нас и спряталась, испугалась нас?
Но тут из сумрака горницы, соединённой с просторной прихожей-кухней донёсся скрип и хлопок дерева о дерево, кряхтение немолодого человека, совершающего нелёгкий труд.
- Да вон же она, бабка! Из подпола лезет!
Почему-то это всех развеселило, надо же, как смешно, бабка-то в подполе, оказывается, была, вот же ж ты ж, какая ненормальная бабка, нашла, где жить! В заброшенной деревне, у чёрта под мышкой! Нет, точно тронутая умом!
Серафима выбралась в горницу чуть не на карачках, поохав, разогнулась, выпрямилась – и увидела в кухне военных. Она не удивилась, слышала же, не оглохла ещё. Через дверной проём в тусклом вечернем сумраке она разглядела много, целых пятерых измождённых вояк с автоматами наизготовку. Серафиме захотелось их успокоить - раз они сбили наземь нечисть, значит – божьи люди. Она медленно пошла к ним, на ходу мягко приговаривая:
- Не бойтесь, люди добрые, я вас не обижу…
Вояки ошалело вперились глазами в оборванную патлатую старуху, настоящую Бабу ягу. Сколько ей лет: девяносто, сто пятьдесят? Идёт лёгким шагом, да ещё их уговаривает не бояться её, с ума можно съехать – это ей следовало бы их бояться, но никак не наоборот…!
Старший сделал знак группе опустить оружие и не волновать хозяйку, да разве такую разволнуешь видом потрёпанного оружия? Понятно, бабка повидала виды, да не озлобилась – своя бабка, своя в доску.
Старший сделал молодому знак, тот кивнул и молвил в тон бабке:
- И ты, мать, нас не бойся, прости, мы у тебя всю воду выпили…
- Ничего, я знаю, многие тут перебывали у меня, все за водой приходят, Бог их приводит, коли добрые люди. Я ещё наберу, не переживай, сынок. Вот угостить не знаю, смогу ли…
Странности водятся на белом свете, ещё минуту назад каждый блаженствовал, налив целое брюхо родниковой водички, а стоило бабке сказать, что поесть у неё ничего нет, так сразу противно засосало под ложечкой и веселья как не бывало… Серафима чутко уловила смену их настроения, оголодали, видать. Она решилась как-то сразу.
- Тут давно, может месяц назад одни шли, туда шли, - она махнула рукой в ту сторону, откуда летит нечисть, - шли и сказали, что они «штурма». Зарыли два ящика в углу на дворе. Коли совсем край подошёл, отрывайте, я покажу, где. Станете?
Это их добило: старуха сама голодает, а заначку штурмов не тронула, святая, что ли?
- Когда, мать, они прошли? – на всякий случай уточнил Старший. – Месяц назад?
- Давно жду, не возвращаются…
- Помолись за них, мать, вряд ли увидишь их опять.
Серафиме вдруг стало темно на душе и до невозможности жаль тех отправившихся в бой «штурмов», один из которых так живо напомнил ей её пропавшего сына, сгинувшего в застенках безумной украинской власти … Опять защемило сердце и онемели руки-ноги, она испугалась, что сейчас начнётся приступ: она зайдётся в диком вопле, упадёт и насмерть перепугает этих, которых к ней привёл их ангел-хранитель. Вероятно, она здорово побледнела, потому, что самый молодой из них вдруг оказался рядом, заглянул ей в лицо и, подхватив её сухонькое невесомое тело на руки, перенёс на громоздкий ларь, который служил ей и лавкой.
- Ничего, бабуля, на вот, выпей таблетку.
Он порылся под латами, которые вояки называют особым словом «броник», выудил свёрток и достал оттуда таблетку, выдавив из серебряной фольги. Другой уже подавал ей черпак с водой. Не раздумывая, она выпила лекарство… Помолчала, подумала.
- Чего же тогда их закладку беречь? Пойдём, достанете, пусть вам сгодится.
Через время вся команда уже сидела за столом, примостившись, как вышло: кто на ларе, кто на принесённом со двора чурбачке – и ели так, что за ушами трещало. Серафима любовно поглядывала на них, молодцы какие, широкие, сильные, всё сладили, а ещё натащили ей досок, навалили грудой у печки, теперь топлива надолго хватит. Хорошо, что печь была ещё тёплая, еду разогрели быстро. Ели при тусклом свете походного фонарика, чуть освещавшего стол с неземными яствами – мясными консервами с кашей.
- Там ещё хлеб был, только в земле он стал плесневеть, я его съела, - повинилась Серафима. Но гости её не ругали, а наоборот, похвалили, что не сгноила еду. Расслабленная атмосфера дружеского застолья опьяняла, приводила всех в благодушное настроение так, что оказалось полной неожиданностью, когда дверь заскрипела и на порог легла тень – к ним пришли.
Стриж сменил на посту Цыгана и привычно слушал небо, но услышал землю. Кто-то крался по улице, прячась в тенях домов. Неизвестный шёл один и явно таился – вот кого бы чёрт занёс в это заброшенное место? Ловко сливаясь с ночным сумраком, Стриж двинулся навстречу пришельцу.
…Ива долго отдыхал, потом уложил Свата поудобнее, и двинул на поиски таинственной бабки – хозяйки родника. Рысь тогда сказал ему, что дом её на дальнем краю, и родник там же рядом. Пала ночь, всё затихло, как раз время поразведать. Он осторожно продвигался по улице, ища хоть лучик света в каком-нибудь окне, не может же бабка совсем без света? Или всё же может? Как её отыскать, не тыкаться же в каждый дом? А Свату после пробежки по полю, когда он выложил последние силы, стало сильно худо, без воды теперь никак.
Краем глаза он поймал мерцание в окне самого дальнего по улице дома, да, точно, как будто кто-то водит фонариком внутри…
Луна вышла из-за туч, и деревня перед Ивой будто вынырнула из мрачных морских пучин: в стальном сиянии ночного светила всё обнажилось, стало видно, как днём, только страшнее - резко и безжалостно. То целые, то разбитые дома, колыхающиеся от ветерка тени крон деревьев, преображающиеся то в чудищ, то напоминающие людей, везде груды мусора и заросли сорняков, отметающих всякую надежду на то, что это место обитаемо.
- Прямо ужастик какой-то, не хватало здесь ещё Вия встретить, или эту…как её… упыря-панночку!
Иве, всего навидавшемуся за эти два года на фронте, подумалось, что и ему не по себе от навалившихся со всех сторон развалин и остовов прежде кипучей и полнокровной жизни, что всё это вызывает в памяти атмосферу повести, которую он, таясь от отца, в сладком ужасе прочёл в детстве и долго не мог потом спать без ночника. Как там её? Да, «Семья вурдалаков». По наводке дружка -Шурки, в потрёпанном четырёхтомнике одного из Толстых, (А.К. Толстого, кажется так) он отыскал-таки повесть. И сейчас всем существом осознавал: что-то колдовское и ужасное, гадкое и безумное таилось в этих покинутых домах, в их тенях и потрескивании… Зачарованному полнолунием Иве почудились даже как будто и шаги…
- Стой, - вдруг негромко и до ужаса реально прозвучало сзади, - замри.
Ива хотел было развернуться, но в поясницу его упёрся ствол автомата.
- Говори, ты кто? Что здесь потерял?
- А ты кто?- не ударил в грязь лицом Ива, - Ты что здесь? Тоже за водой?
Чистый говор без налёта украинской «мовы» несколько успокоил обоих, но хозяином положения был явно Стриж.
- Давай, топай вперёд, Старший разберётся.
А Ива и не возражал, пожалуй, он был даже рад тому, что встретил своих, теперь он ни секунды не сомневался, что это свои, поэтому спокойно пошёл туда, куда его подталкивал автомат. Морок лунной ночи с её потусторонними выкрутасами полностью рассеялся, уступая место насущным проблемам.
…Все вскочили, направив оружие на дверь, но тут же и опустили, заметив Стрижа, вводящего пленного. Пленный был крепким молодым парнем, с приятным лицом. Он скорее принадлежал библиотекам или концертным залам, картинным галереям и научным диспутам - но был здесь, в этой страшной мясорубке. Он стоял перед ними прямо, без замешательства, без тени страха в глазах, в плохо пригнанном бронике, явно чужом. Сероглазый и по-русски красивый, глянешь на такого – веселее на душе. Старший несколькими профессионально построенными вопросами моментально прояснил ситуацию, а когда Ива рассказал о смерти Рыси, то вся пятёрка потупилась, было видно, что не чужой им был этот вагнеровец. Дальнейший разговор повёлся уже в дружеском ключе. Ива поведал им о Свате, что тот ждёт его в доме на окраине. Диковинная бабка, до времени скрытая мраком кухни и до того сидевшая молча, напугала Иву чуть не до икоты, когда вдруг подалась вперёд, а в неверном свете фонарика выступило её полубезумное худое лицо в обрамлении всклокоченных седых патл.
- Рысь, это такой чернявый, худой, он на днях ко мне заходил за водой? Ещё еду в упаковках оставлял? Это его Бог к себе прибрал? – Она помолчала, добавила печально качая головой, - Светлая душа.
Все, сидевшие за столом, согласно помолчали.
- Пора, - неожиданно засобиралась старуха, - пора за водой. Я хожу несколько раз за ночь, пока чугунок наберу.
Но в этот раз с ней отправились Ива и Молодой.
В ложбинке под заросшим травами, невысоким холмом из-под камешков бежал ключ. В ярком голубом свете луны можно было разглядеть, что ложе ключа углублено так, чтобы было удобно погружать в неглубокую ямку ковш, приделанный на тонкой цепочке к колышку рядом. Скоро все мыслимые ёмкости были наполнены, водоносы двинули назад. Две ходки – и бабкин чугунок опять был налит до краёв, а полные фляги приятно холодили бока путников.
Бабку Серафиму шатало от усталости, день оказался длинным и полным сюрпризов. Ей бы прилечь да отдохнуть, может быть, это действовала на неё солдатская таблетка, а может быть, сытная еда, первая такая за месяц… Старший заметил это и предложил перебазироваться в тот дом, где лежал Сват.
- Пусть бабка поспит, она еле живая. А мы к тебе пойдём. Там и потолкуем, обсудим, что делать будем.
Сердечно поблагодарив бабку Серафиму, в сотый раз спросив, не пойдёт ли она с ними отсюда, из-под дронов, в тыл, к людям, в сотый раз получив резкий отказ и путанные разъяснения, что здесь Серафима монашенствует и помогает всем добрым людям, ибо таков назначенный ей свыше урок, разведгруппа покинула новоявленную «келью», оставив её странную хозяйку отдыхать.
Скоро Свата напоили, покормили консервами штурмов и постарались облегчить жизнь лекарствами, да уколы отчего-то почти перестали снимать боль. Казалось, Сват должен бы удивиться, увидев новые лица, однако, отчего-то не удивился, только спросил, когда пойдём дальше?
Ива тоже хотел бы уточнить, вдруг им по пути? Оказалось, что да.
Решили поспать пару часов и выдвигаться.
В серый предрассветный час тихими тенями покинули они развалины деревни, так неожиданно радушно принявшей их. Разведчики были ходоки, хоть куда, местность знали – лучше некуда. С их помощью Ива и Сват почти не измучились окончанием пути, странно, но даже дроны почти отвязались и оставили их в покое. Что же, и так случается.
… А потом Ива шёл и думал о Рыси, что его надо скорее вытащить, чтобы похоронить по-человечески, потому, что - груз 200 – мы вместе. О том, как необыкновенно удачно складывается обратный путь, как будто кто-то приглядывает за ним, Ивой, как будто идёт рядом, поддерживая и помогая. Ещё он думал о тех тридцати своих ребятах, которые погибли год назад, о тех новых знакомых, кто остался сейчас на передовой, принимает удары на себя, и ждёт его, Иву, с новым желанным грузом, о тех неизвестных штурмах, чью тушёнку с кашей они ели у бабки Серафимы, об их отцах, не знающих участи сыновей, о своём отце, день и ночь молящемся за него, Иву, и за всех-всех бойцов, о несчастном мирняке, брошенном в горнило хитросплетений войны. Он гадал, отчего бабка Серафима свихнулась и так невыносимо наказывает себя, сердце Ивы болело о матери, перенёсшей пять операций, для неё он ещё в госпитале заготовил пачку открыток, которые отец выдаёт ей время от времени, как будто это свежая почта, а она верит и радуется…Он вспоминал Калугу и гадал, как тот без него, Ивы, с кем перетирает падения и взлёты нашего космоса и обсуждает нюансы исполнения каприсов Паганини? И ещё, в самом дальнем тайнике сердца Ива лелеял надежду, что Оля… Но тут же мысль эту обрывал, не смея дать себе воли – потому, что пока не время, не здесь и не сейчас. Потому, что сейчас – новые пути и сражения, встречи и потери, солдатский фарт и продуманная удача, поля и рощи вместо комфорта городов, нора располаги вместо квартиры в Третьем Тверском-Ямском переулке, лесополосы и овраги вместо Ленинградского шоссе, гудящие от усталости ноги вместо удобного кресла серебристого «мерина», грохот взрывов вместо фейерверков «Алых парусов», отвратительный стрёкот и зудение дронов вместо пения птиц...
Он шёл и вёл Свата…
По русской земле шёл её защитник-солдат.
4. Сват
К такой жаре и суши он до сих пор не может привыкнуть.
Сват со всей силы попытался вдохнуть полной грудью, но стоялый горячий воздух не проскальзывает в лёгкие, застревает непроходимой пробкой, а уж если удаётся пропихнуть его вовнутрь, то он не наливает силой, а давит и распирает так, что хочется выкашлять его обратно. А кашлять Сват побаивается – собьёшься с шага, станешь обузой, и так ясно, насколько Иве и другим мужикам неудобно тянуть его за собой…
При этой мысли горячая волна благодарности обдала Свата и даже как будто подхватила приливом, придав сил - ведь не бросил его этот странноватый пацан, а ведь сколько раз мог бы, и никто бы ничего не узнал. Но этот Ива упорно то ведёт, то тащит его, Свата, туда, где есть врачи и помощь, выводит оттуда, где лопнувшее небо падает на голову дронами и осколками, оглушая и ослепляя, где гарь выедает глаза и лёгкие, где день перемешался с ночью. Тут же Сват подумал, вот ведь: даже ухэлэй шуурган… как это…бурану смерти не по силам оказалось пробить спокойное хладнокровие, неторопливость парней, воюющих здесь. Свату было легко с ними, он как будто знал их всю жизнь. Примерно, как тех пацанов, что в незапамятные времена, наверное, тысячу лет тому назад, в совсем иной жизни провожали его на вокзале станции Мысовая. Но те, провожающие, реально были только пацаны, а эти уже настоящие мужики, каждый -дайшан.
…Однако, как бы не задохнуться… Голова у Свата плывёт, мысли мешаются и путаются, но он идёт, как та заводная игрушка, которую он, маленький, так любил запускать в родном Бабушкине, благословенном тишиной и птичьим свистом… Далёкий Бабушкин, странное поселение на треугольном мысу, вдающемся в священное море - Байгал далай, Байкал, значит.
…Шаг, ещё шаг, можно вообще не дышать, только подсасывать воздух короткими всхлипами и вспоминать, вспоминать…
Он опять видит тот ветреный и холодный байкальский день, себя, тогда ещё просто Серёгу. Он пьёт мокрый воздух всеми порами, глотает, как освежающий тараг, который мать летом всегда квасит из коровьего молока. Нет, раньше квасила… Сват с трудом сглотнул.
…Мать они похоронили полгода назад, отец теперь скрипит один: на нём и дом, и огород. Отчего Серёга так хорошо говорит по-бурятски? Это мать учила, даже однажды в тайной надежде сердца свезла его неблизким путём в дацан, да там Серёге не понравилось, сказалось отцовское воспитание. Отец-то всю жизнь проработал на железке с машинами и механизмами, повидал всего и не верил ни в бога, ни в чёрта, однако, воспитывать сыновей как жене нравилось не мешал - любил её сильно. Вот что Серёге передалось от отца, так это покровительственное великодушие к женщине и ещё немногословие. А так-то видом он пошёл в мать, настоящий бурят: смуглый, низенький, тонкокостный и тонкокожий. Но это ему жизни не портило, он знал, что в компании довольно было одного его тяжёлого раскосого взгляда, чтобы приструнить зарвавшегося «пришлого» или загулявшего «своего». Зная неожиданно вспыхивающую ярость Серёги и его завидную нечувствительность к боли, даже крупные соседские парни остерегались и не задирали:
- Оставь его, бешенный, убьёт!
Старший брат, Арсалан, и тот не рисковал переламывать заупрямившегося меньшого - если уж тот упёрся, что зря лезть на рожон? В семье-то, чтобы не обидеть ни отца, ни мать, детей назвали через одного: по-бурятски и по-русски - вот и вышло, что старшего, крупного, статью в отца, назвали Арсалан - лев по-русски, а младшему мать долго выбирала имя, но в конце концов решила, пусть будет «защитник» - Сергей. Братья учились, как все, звёзд с неба не хватали, но школу окончили, хотя дальше учиться не поехали. Пошли работать. А однажды Арсалан объявил:
- Женюсь.
Мать захлопотала, растревожилась было, но, узнав, кого ведёт он в дом, успокоилась, девушка хорошая, да и то сказать, в Бабушкине все друг друга знают как облупленных.
Да. Не прошло и четырёх лет, как рассудительный и могучий Арсалан ушёл служить по контракту, оставив рыдающую жену и двух уже ребятишек. Были такому решению основания: не стало работы.
Бывший купеческий городок Бабушкин вырос из поселения у паромной пристани Мысовой, от которой до сих пор на берегу озера огрызком прошлого величия торчит исторический памятник - английский маяк. Городок тогда не бедствовал, ибо стоял на «Великом чайном пути» из Китая. Здесь начинался Удунгинский тракт (его ещё называли Кяхтинским). В 1900 году жизнь городка круто переменилась, паромная переправа вообще приказала долго жить, ибо в окрестностях уже кипела стройка Кругобайкальской части Великого Сибирского пути, Транссибирской магистрали. Отец, который, как казалось Серёге, знал всё на свете, однажды рассказал сыновьям, что по преданиям именно в этих местах отбывал наказание Котовский, известный бузотёр и аферист давних времён, при этом настоящий супергерой. Мальчишки засомневались в подобном почётном определении, но отец тут же предъявил видеокассету и показал пацанам старый советский фильм. Чёрно-белая лента парням представилась как бы документальной и явилась неоспоримым подтверждением правдивости слов отца. Кассета с фильмом пошла по рукам, и скоро вся школа прониклись уважением к основательно позабытому Котовскому. Бабушкинцам было лестно втайне протягивать ниточку, связующую их, сегодняшних, с этим странным персонажем канувшей в прошлое истории. Однако, и хохотали все, узнав, что Котовский, этот враль, бандит и налётчик, сначала честно попытался заслужить амнистию своим первым в жизни добросовестным трудом, но узнав, что ни при каких обстоятельствах его не освободят досрочно, просто махнул на всё рукой и вернулся к прежнему образу - сбежал с каторги! Вот шельма… улетел, точно Бэтмен какой-то! Не раз и не два мальчишки с отцом ходили к предгорьям северных отрогов хребта Хамар-Дабан, искали следы тех каторжных лагерей, вдруг и от Котовского что обнаружится, да найдёшь ли теперь?
…Чем жили? Да как и все в Бабушкине, отец с матерью работали, огородничали, собирали ягоду и грибы, мать солила и варила, отец охотился и рыбачил, но основой жизни была железная дорога, вокруг неё всё вертелось. Бывало, за столом родители сетовали, что вон в советское время, особенно после Отечественной войны, город начал было развиваться, вишь, в центре стоят четырёхэтажки, власти принялись налаживали какие-то цеха, отремонтировали кинотеатр, много ещё чего, но…
Но пришли девяностые…
Белыми черепами с чёрными зияющими глазницами- окнами стоят теперь эти недостроенные цеха, эти советские надежды взвинтить промышленный бум на южном байкальском берегу - иди, погляди. Энтузиазм иссяк, подрубленный на корню, а сегодня, где оно, это процветание и подъём? Заросшие кустарником заброшки топчутся вдоль шоссе или по сторонам железной дороги, есть они даже у озера… Строили из бетона, из привозного кирпича, тащили стройматериалы на платформах издалека, да, как оказалось, напрасно старались. В сволочные девяностые и нулевые, после непонятной местным «перестройки», большая Россия напрочь забыла о маленьком Бабушкине и его жителях. И так-то людей было немного – чуть более восьми тысяч, а потом, когда каждый выживал, как умел - город реально ополовинел.
Ни работы, ни денег.
Советское ветшало, силы иссякали, надежды угасали. Даже наличие рядом трассы и железки не сильно-то помогало городку, да какой это город теперь? Обычное село, что бежит за проезжающей по трассе автомашиной, предлагая выставленные на табуретах овощи или ягоды из корявого сада, яйца или прочую лабуду, утомляя глаз водителя неухоженными домиками, сараюшками, клетями, пристройками, штакетником, полукруглыми теплицами и прямоугольниками огородов в сорняках.
Даже кинотеатр, где работала мать, закрыли.
Даже огород стал родить меньше, а корова не давала помереть с голоду и только.
Молодёжь, не задумываясь, бросала родной города: в столицу Улан-Удэ или «на материк» отбыли почти все одноклассники Арсалана, да и сам он размышлял об отъезде, но было жаль родителей. И ещё, куда податься? У Лиды родных нет, круглая сирота, вот уедут отсюда, кто поможет детей поднять, а?
Тягостное решение подоспело само, на Украине уже долго творилась какая-то чертовщина, и вдруг, зимой из Москвы объявили о начале СВО, новости эти неспешно доползли до Сибири и столь же неспешно внедрились в умы и тамошнюю жизнь. Хоть и постепенно, а, тем не менее, произведя во многих семьях основательную перетряску понятий и быта. Вот и Арсалан ушёл по контракту, обеспечив на какое-то время семью деньгами.
Сначало он умудрялся сообщать о себе, потом о нём долго не было ничего слышно, отец поехал в Улан-Удэ, стучал там кулаком по столу, навёл шороху, да всё без толку. Как всегда бывает в таких случаях, откуда-то у старого механика взялось понимание, что нужно делать, тут же завязались у него неожиданные знакомства… в общем и целом, через некоторое время и через бывших сослуживцев сына выяснилось, что Арсалан скорее всего погиб, но так как тела пока не нашли и в 522 ЦПООП в г. Ростов-на-Дону не отправили, то ответ отцу выдали довольно циничный и не вызывающий доверия: «живой, переходит в другой батальон». Сражённый подобной формулировкой документа, отец вернулся домой в Бабушкино полностью обескураженным. Серёга видел, как потухла душой и истаяла эхэ-мать, как исходила слезами бэри-невестка, как чернел лицом старый аба-отец… Вскорости мать снесли на погост… Для себя Серёга понимал теперь только один путь – вот им и отправился. Потому в тот холодный день, когда Байкал гонял коричневые грязные валы и бесился от надвинувшейся злой разлуки, пацаны провожали его на станцию. Не привыкший лгать ни себе, ни другим, он спокойно признавал, что шёл воевать, во-первых, разузнать о брате, во-вторых (и не в последнюю очередь), чтобы обеспечить невестку и племянников, а кому ещё это делать? В таком умонастроении по истечении положенного срока и установленных процедур Серёга прибыл к месту службы.
Прибыл и сразу угодил в штурма. Серёга – нет, Сват, теперь он и сам звал себя только позывным - вдруг осознал, что кроме тех двух причин, в глубине души зреет и неожиданная третья – ненависть к фашисту вообще. Сколь ни была коротка его военная дорога, она уже явила ему иной мир, вовсе не тот, бабушкинский, когда мальчишкой он рыбачил на вечерней зорьке на озерной косе, что у старинного маяка, или, когда с классом шёл к памятнику Бабушкину, или, когда летом гонял корову на травку, что пыжилась вырасти на лужке между прибрежным асфальтом и городом… Этот завывающий и убивающий «иной мир», полный разрушений и злобы, чужой его уху «мовы» и рассказов в полголоса о невиданных и запредельных пытках «укропами» наших пленных ребят, об измывательствах этих сволочей над мирняком – вызывал в Свате приступ дикой ярости, досады и желания отомстить. За всё и всех, но особенно за брата. С детства по указке матери привыкший смирять норов, Сват теперь давал себе волю в бою, и уж тогда – выкладывался по полной, чем и заслужил безоговорочное уважение матёрых мужиков. Нет, не просто так учителя дома постоянно водили детей к трём главным памятникам: героям Великой Отечественной войны, месту расстрела революционера Бабушкина и его пятерых товарищей и героям Гражданской войны. Не просто так маленькому Серёге и другим рассказывали о смелости, о защите Родины, о долге и чести, о погибших земляках, о страшных бедах… Всё, сказанное с должным чувством, как-то незаметно отпечаталось в бесхитростной душе его и подготовило к этой вот жизни.
…Двигаясь на автомате в полу беспамятстве, Сват воочию видел лощёных, ухоженных гестаповцев, глумливо улыбающихся и переключающих рычажки управления боевыми дронами, слышал киношную лающую немецкую речь. Сват приготовился умереть, но, сверкая наголо выбритой головой и вальяжно улыбаясь, Котовский уже выводил его из под дронов к брату, а тот, сияя радостным удовольствием, шагал навстречу, распахнув объятия…
- Держи его, паря сомлел совсем…
- Ничего, почти дошли. Под руки его, вот так, а я за ноги ухвачу… Ага, норм, пошли.
…Сват стоял на Горючем камне Хамар-Дабана, с него было далеко видать, сзади шумело море зелёной тайги, а в лицо ветер бил свежестью от синей и бесконечной вечности Байгал далая. Косые лучи заходящего солнца ласково гладили его измученное лицо, Серёга ощущал века и слышал далёкие удары колотушки о бронзовый гонг, ему захотелось взлететь и он взлетел…
5. Оля
- В одном переулке московском,
Двенадцатый дом от угла,
Хорошая девушка… Оля… по этой прописке жила, - пока жила - так поддразнивала мама, ещё помнившая шлягеры, хиты по-современному - песни тех далёких эпох, след которых и в бинокль уже не виден юным глазам. На самом деле песня была о прапрабабушке, так, по крайней мере, считалось в семье, хотя, кто теперь определит? Антонина Денисовна, вроде бы настоящая героиня песни, приходилась Оле далёкой бабушкой и прожила на свете порядочно, девяносто с лишним годков, оставив несколько рукописных тетрадок со своими невозможными жизнеописаниями, с 1900 по 1980 олимпийский год. В последних тетрадках бабушка Антонина отмечала рождения, но выходило, что больше смерти, много смертей близких, а круг её знакомых, слава Богу, охватывал поразительное количество людей, среди них немало было и весьма известных. Иногда, несколько скупых замечаний автора записок вдруг показывали эти личности с неожиданной стороны, при этом, если Антонина Денисовна и путалась «в показаниях», то не слишком. Жизнеописания прапрабабушки были поделены на две неравные части: до Войны и после, причём война для прапрабабушки Антонины существовала только одна – Великая Отечественная, прочие она считала досадной неразберихой и конфликтами местного значения. И в детстве Оля живала в «бабушкиных комнатах», передававшихся в семье по женской линии. В тех самых, что в доме «авиаторов», который в Третьем Тверском-Ямском переулке. Квартира тогда поражала Олю величиной настоящих «барских» апартаментов, но и неухоженностью, потому, что после смерти их хозяина-авиатора пятикомнатные апартаменты оказались разделены на коммуналки. Последние годы жизни прапрабабушка Антонина занимала только две из своих прежних пяти комнат, но ни в какую не соглашалась на щедрые предложения желающих приобрести или выменять эти хоромы целиком вместе с остатками дворянского духа, некогда здесь поселившегося. Оля ещё помнила старинный резной буфет тёмного дерева, что царил в гостиной, после «уплотнения» ставшей спальней и жилой комнатой сразу. Буфет, как важный господин, задавал тон и с порога объяснял всем пришедшим с визитом, с кем им посчастливилось иметь дело. Бывало, Оля ночевала во второй комнате, той, что при входе и изначально предназначалась для домработницы Раисы, давно упокоенной на погосте. Маленькая Оля в упоении разглядывала диковинки, украшавшие стены комнаты - китайские лакированные панно с пионами, хризантемами и нарциссами, великолепный образчик «гудяо», резьбы по слоновой кости. Лак облупился, кость потемнела, некоторые детали панно обсыпались и пропали безвозвратно, но цветы, мастером выполненные в натуральную величину, поражали детализацией исполнения – каждый лепесток, даже самый маленький, был непохож на другие и выглядел совершенно живым. В углу стояли никуда уже не годные части развалившейся антикварной ширмы, инкрустированной перламутром. А прямо напротив двери в глубине узкой комнаты под высоким окном корячился и требовал внимания необъятный письменный стол с многочисленными надстройками и отделениями для писем, явно из тех, что англичане называют «pigeon-holes», к нему полагалось деревянное и очень неудобное кресло с прямой спинкой. На глади стола умильно улыбался благородной патиной странный бронзовый письменный прибор в виде прудика с кувшинками, где торчали камышины-гнёзда для ручек - и зияло пустое место под чернильницу. Миленькая бронзовая лягушечка грелась на листике кувшинки и таинственно поглядывала на Оленьку, когда та с любопытством расспрашивала – какой же была утерянная чернильница, рыбкой, да? Никто не помнил, мало ли какие вещи за столь долгую жизнь прошли через этот дом и бесследно растворились в прошлом? Оля любила рассказы о давно ушедшем, но таком ей родном, тем более, что подкреплялись они, то альбомом с фотографиями, на которых невысокая и кокетливая девушка, стоя в пол оборота, дразнила лукавым взглядом, то серебряными столовыми приборами с вензелями, обитающими в тугом и скрипучем ящике волшебного буфета, то это была стопка пожелтевших писем, перевязанных выцветшей лентой. Но и сегодня Оле нравилось разбирать витиеватый почерк в древних тетрадях дневников, хранивших, казалось, всю жизнь прапрабабушки и удивительным образом превращавших ту в сверстницу, подружку своей далёкой кровинушки.
Оля закрывала глаза и видела в воображении кокетливое, но искреннее личико, слышала быструю речь с непривычными теперь интонациями…
- В юности я не была красавицей, но, как многие говорили – с изюминкой…
- …откомандировали в Среднюю Азию. Я была ещё так молода, а между нами с первым мужем стояло некое сословное неравенство… Бог знает, отчего я согласилась тогда выйти за него, скорее, потому, что горячим напором он сломил моё сопротивление, или потому, что иначе могла случиться беда? Он угрожал самоубийством… Я часто говорила ему, заламывая руки: «Мне так трудно здесь без культурной жизни, я задыхаюсь с тобой…» Он приносил домой зарплату в лётном шлеме, вываливал ассигнации на скатерть и громогласно провозглашал: «Вот тебе твоя «культурная» жизнь!» Это так меня коробило…
- Василий Станиславович, человек моего круга, он прибыл по служебной надобности. Мы только взглянули друг на друга и сразу поняли, что бороться с судьбой бесполезно. Это я первая предложила ему бежать, он прежде хотел объясниться с моим мужем, но я знала безудержность мужнина нрава и боялась, что тот Васю убьёт, поэтому уговорила уехать втайне. Поезд отходил днём, муж был на службе и ни о чём не догадывался. Мы уже отъехали, но поезда тогда ходили медленно… Не знаю, кто известил, но на полустанке тот, бывший муж, верхами догнал поезд… Он не помнил себя и хотел стрелять, но я рванулась вперёд, закрыла Васю собой и прокричала, что-то вроде – убивай тогда и меня! У него опустились руки, муж понял, что проиграл, что меня не вернёшь… Он ругнулся грязным словом, круто развернулся и ускакал… Потом выслал развод. А мы с Васенькой поженились.
- Васенька очень сильно любил, просто носил меня на руках и я говорила ему: «Я живу с тобой как в сказке!». А он на это смеялся и спрашивал: «Чем дальше, тем страшней, да?»
- Вася любил делать сюрпризы, особенно, когда за службу его награждали деньгами, ему бы хотелось осыпать меня драгоценностями, но я ставила условие – этого не надо, лучше поедем куда-нибудь в отпуск или будем чаще выходить в свет. Он покупал мне духи, их я обожала и не могла отказаться… Я так ждала его с Войны, виделись мы редко… Он писал с фронта…
- Мы помогали нашим знакомым материально, многим так плохо приходилось, мы делились…
- Мама почти впала в маразм и разговаривала только по-французски. Раиса, наша домработница, просила её: «Мария Петровна, говорите по-русски, я же вас не понимаю!» На что мама в великолепном недоумении отвечала и снова по-французски: «Так на каком же языке я тебе говорю?» Смешно было наблюдать за их беседой…
- Я была невелика ростом, пигалица, поэтому всю жизнь, даже в возрасте последнее, что я сбрасывала, ложась спать, были туфельки на высоком каблуке… Я боялась выглядеть в его глазах не comme il faut и никогда не позволяла себе дома ходить распустёхой…
- Он любил шутить, помню, придумал раз сказать моей маме «que faire avec кефир?», мы долго смеялись.
- После Войны у нас собирались гости, наш круг, мы были очень хлебосольны, веселились, танцевали под пластинки, я не могла удержаться от кокетства, оно у меня в крови, он также был очаровательно галантен с дамами… А после, ночами, мы так страстно любили друг друга…
- Мы жили безумно счастливо… В тот Новый год он обещал прийти пораньше, наряжать вместе ёлку. Уходя, улыбнулся у порога, а у меня отчего-то заныло сердце… Ввечеру ко мне вошли его сослуживцы, и я сразу поняла, всё кончено… Оказалось, в тот день Василий Станиславович летел с инспекцией, а один пилот из Средней Азии на своём маленьком самолёте решил втайне от диспетчера сесть на лесную поляну, чтобы срубить себе ёлочку. Он снизился без разрешения и протаранил крышу самолёта, на котором летел Васенька… Погибли все… Когда мне это сообщили, я упала в обморок. После, когда пришла в себя, не хотела жить, целую неделю не могла произнести ни слова, но взвесив всё, решила, что жить должна для дочери… И сдержала слово. Но более никогда истинного счастья я не знала…
Оля много раз ездила на свидание с прапрадедушкой Василием, пепел которого был захоронен в стене на Новодевичьем кладбище, но откровения эти читала с замиранием сердца - не сказать, как она понимала Антонину, как сочувствовала ей. А в глубине души надеялась, что и ей выпадет на долю вот такая цельная и стоящая любовь, пусть и переливающаяся перламутром радостей и горя. Пусть будет трудно и временами больно, главное, чтобы у неё, Оли, была та родная половинка, с которой жизнь была бы «как в сказке», и даже с «чем дальше, тем страшней» - на это она, Оля, согласна! Родители жили в Калуге, мама, Вера Ивановна, работала при театре, а папа, Олег Никифорович, офицер, мог бы спокойно оставаться на пенсии и игнорировать СВО. Но не такой был он человек. Поэтому Оля даже часто не знала, куда на этот раз судьба забросила беспокойного волонтёра. За четыре года военных действий Вера Ивановна, казалось, должна была привыкнуть к частому отсутствию мужа, так нет! Вот и сегодня Оля, во время телефонного разговора, успокаивала мечущуюся мать, которая театрально не находила себе места из-за того, что отец не выходит на связь. Хорошо модулированным голосом мать вопрошала небеса:
- Ты же знаешь, он едет в самое пекло, он неуёмный, он попадёт под дрон, что тогда я буду делать?
- Мам, ну не надо, успокойся, побереги нервы, сколько раз так бывало, а потом ты обещала, что больше не будешь распускаться…
Это было ошибкой, Оле пришлось выслушивать получасовую нотацию о неподобающем отношении к матери и чёрствости…
В Москве Оля работает медсестрой и учится в мединституте, ей хочется стать патологоанатомом, у неё страсть к упорядоченности и определённости, ей нравится находить исчерпывающие ответы на архиважные вопросы - в этом она пошла в отца. Мать же Оля разочаровала, та мечтала, чтобы дочь стала актрисой. Сколько копий было сломано несколько лет назад, когда девочка оканчивала школу…
- С твоей-то внешностью и умением подать себя ты непременно пробьёшься! У меня есть кое-какой человечек, на первых порах он обещал помочь, так что, собирайся в Москву. Только театральный – и не спорь!
Ольга и собралась. Но пробовать поступать в театральный? Глупости, к чему ей это? Пусть мама всю жизнь крутится рядом со сценой и втихаря сожалеет о не случившейся славе, а Олю блеск и угар лицедейства отталкивали непременным довеском интриг и сплетен, зависти, недоброжелательства и подножек, чем так богат мир искусства. Так что – пусть там обойдутся без неё.
Отец, Олег Никифорович, далёкий от мишуры и наигранных страстей театра, в редкие часы досуга стремился водить Олю и её школьных друзей в пешие походы на природу, он не спеша расспрашивал дочь о школьных делах, если та горячилась и клеймила подругу - учил быть терпимей и слышать обе стороны спора, а не только с пеной у рта отстаивать свою. Он-то умел делать это в совершенстве, потому и прожил с экспрессивной и артистичной до позёрства женой в любви и согласии, при этом не попадая под каблучок и не теряя себя. Оля временами рот разевала от удивления, как это отцу удавалось купировать мамины покушения на истерику, без видимого вреда их отношениям исподволь переключая жену на иные, интересные ей темы. Он умудрялся искусно оставлять Веру Ивановну в полной уверенности, что это именно она взяла верх, но великодушно уступила мужу исключительно по доброте душевной. Оля считала, что быть бы отцу семейным психологом – грёб бы он златые горы, но Олег Никифорович не мыслил себя вне армейской службы. Прежде, длительные поездки отца по горячим точкам мать особо не пугали и не напрягали, оттого, что рассказывал отец мало, к тому же так нарочито легковесно, что создавал впечатление безопасного вояжа.
Не то сейчас.
Вуаль секретной таинственности с СВО грубо сдёрнули сонмы интернет-комментаторов и военблогеров. Оля поняла, что пугающие картины близких сражений в Курске, Белгороде и Донбассе дошли, наконец, до ума и сердца матери, и она стала бояться за своего неуёмного пожилого мужа. А тот ездил по лесополкам и грунтовкам, развозил гуманитарку, и снова возвращался домой, чтобы участвовать в сборах и закупках того, о чём просили знакомые командиры. Вторая молодость не приходит как второе дыхание – отец поистрепался в нервных и изнурительных поездках, и впервые в жизни Оля услышала, как дома на законный вопрос жены,
- Когда же это, наконец, кончится? - отец отвечал резко и даже грубо, чем напугал своих «девочек» до изумления.
- Если твоим псевдо-интеллигентишкам, гейской своре, волю дать, так они враз всё кончат, вернее, и их и нас всех разом прикончат, пристрелят или прирежут, до тебя хоть это доходит? Пока мы и мои держимся, твои могут стенать и морду кривить! Поэтому молись, чтобы «это» не кончалось, умница!
Случилась немая сцена, затем мать вышла, хлопнув дверью. Оля как раз после выходных собиралась в Москву и была безумно рада, что продолжения ссоры не увидит.
В Москве же она сразу встретилась с Ивиным, просто столкнулась с ним в бесконечных больничных коридорах. Среди бесцветных и каких-то картонных фигур обычных больных с однотипными, как нарисованными лицами он показался ей до невозможности красивым и живым. В тот миг её как окатило кипятком – Оле показалось, что она его узнала, может быть, они встречались раньше? Но нет, это было узнавание иного рода: глубинное и окончательное, как диагноз. В голове Оли зазвучал взволнованный девичий голосок: «Мы только взглянули друг на друга и сразу поняли, что бороться с судьбой бесполезно.»
Неужели оно пришло, то самое, о чём Оля просила того всемогущего, кто управляет судьбами всех живущих? Ивин тоже смотрел на Олю и в глазах его ясно читалось,
- Это ты…
Не подойти было немыслимо… подойти было неудобно…
Но тут помог случай.
- Оля, ты не поможешь отвести парня в палату, меня срочно вызывают!
Хорошенькая и пухленькая Валя, медсестра отделения для пущей убедительности помахала телефоном.
- Отведёшь? Ему в четырнадцатую.
Как во сне, Оля слегка взяла Ивина под локоть, но он досадливо поморщился и сбросил её руку, мол, что за новости, он что, сам не дойдёт? Но через пару шагов молодой великан приостановился, слегка побледнев. Профессионально и делово Оля, медработник во всем, подхватила его под локоть и почувствовала, как Ивин доверительно опёрся на её руку.
- Не спешите, понемногу дойдём.
- Простите, девушка, это я бы должен, наоборот, то есть… Ничего, говорят, скоро всё восстановится… Ранили, знаете…
- Знаю, не разговаривайте. Внимательнее, споткнётесь - мне вас не удержать.
Оля и не хотела так отрезать, но медицинский апломб – вторая натура. Ивин вспыхнул и замолчал, сосредоточенно глядя под ноги, действительно стараясь дойти без приключений. Оля завела его в палату, где на них с интересом глянули три пары глаз.
- Ну, что тебе сказали, Ива? Комиссуют или как?
Оля помогла Ивину опуститься на койку и тут же ушла, не обращая внимания на обычные шуточки скучающих больных, стремящихся зацепить любой ценой.
- Серьёзная, - бросил кто-то ей в спину, - няшка, а строгая, ууу, боюсь-боюсь! Заругает! - Кто-то хохотнул. Оля не поняла, кто именно, но точно не Ивин. Оле стало горько и досадно, как однажды в глубоком детстве, когда она весь вечер старалась, рисовала поздравление однокласснику, потом, стесняясь, безрассудно подарила ему на перемене, а он собрал вокруг себя ребят, и они хохотали, вертя эту бумажку в руках и отпуская колкости по её адресу. Как давно это было, но горячая краска воспоминания залила Оле лицо, а избыточная порция адреналина закружила обидой голову и придала скорости.
- Куда изволите лететь, сударыня?
Натолкнувшись на зелёную робу, Оля подняла глаза, это, конечно, был Анатолий Петрович, хирург, с недавних пор избравший её скромную особу объектом неуместно-избыточного внимания. Он наигранно-комично стремился целовать ей ручку при встречах и прощаниях, загромождал речи расфуфыренными фразами, видимо полагая, что уподобляется аристократам позапрошлого века, но, не удержавшись на этих лингвистических кручах, тут же соскальзывал на нарочитую неграмотность и просторечия. Оле подобные изыски поведения были не в новинку, слава богу, в театре всякого хватает, а актёры особой щепетильностью обращения не отличаются, часто уходя домой, так и не выйдя из недавней роли.
Поэтому, чётко придерживаясь избранной линии поведения, Оля скучно-монотонно отчиталась о проделанной работе и поставленных ей на сегодня задачах, не допуская ни отблеска шутливой игривости, потому, что знала – дай она хоть одну зацепку, сделай хоть один неверный шаг по пути дружеского подтрунивания, он заведёт её в такие двусмысленные дебри, что мама дорогая! Сколько раз она наблюдала начала подобных романов, а потом в комнате для персонала участливо выслушивала слезливые или озлобленные излияния разочарованных и разжалованных «джульетт». Хотя, теперь частенько случалось и иное, когда цепкость и здравый смысл приводил объект начальственного внимания на стартовый стол, придавая новоявленной «ракете» ускорение при взлёте… по карьерной лестнице. Ни один из перечисленных вариантов Олю не устраивал, заставляя окружающих недоумённо пожимать плечами – белая ворона, девица со странностями, кого она ждёт, принца на белом коне, что ли?
Кажется, дождалась.
Оля и сама вздрогнула от этой, прозвучавшей в ней мысли. Этот? Этот здоровенный и потерянный Ивин? Больной из четырнадцатой палаты, кажется, собирающийся комиссоваться? Это он-то принц? Боже мой, уж не сошла ли она с ума, зациклившись на древних записках прошлого века? Сегодня всё иначе и звёзды светят другие – кто нынче в здравом уме откажется от драгоценностей, обменяв их на поход в театр? Сегодня не шепчут, интеллигентно страдая, «Капризная, упрямая, Вы сотканы из роз…», сегодня во всеуслышание и глумливо провозглашают с эстрады: «Я беременна, это временно!» Былая ироническая гипербола «Постель не повод для знакомства» вдруг обернулась пошлой аксиомой и помчала по душам… Надо быть как все, бежать, успевать, хватать и плевать на высокие чувства…
Но тут из-под большой шляпы на Олю искоса глянули лучистые глаза кокетливой девушки, одетой в платье старинного покроя, а нежный голосок прошептал: «Бороться с судьбой бесполезно, дорогая.»
- Так о чём вы замечтались, прекрасная панна? Я наблюдаю за тобой минут пять, а ты всё в глубокой отключке, колёс наглоталась, что ли? На работе не полезно, давай после отбоя полетаем вместе, я сегодня дежурю, придёшь? А то, смотри, сам прибегу и лягу подобно борзому псу у ног красавицы, нагой и равнодушной…
Боже, откуда только он выкапывает эти пошлости, впрочем, как раз эту Оля признала, недавно слушала аудиокнигу Стругацких «Трудно быть богом». Наскоро обрубив абордажные крючья зелёного пиратского фрегата, парусник Олиной надежды полетел дальше по гулкому коридору к пункту своего назначения.
- А вы знаете последнее, Анатолий Петрович разводится!
После этих слов Вали в комнате для обедающего чем Бог послал персонала воцарилось ошарашенная тишина. Потом Светлана Ивановна, дама в летах, умудривших её опытом больничной жизни, непроизвольно глянула на Олю и тут же смешалась, что бывало нечасто. После неизбежных «врёшь!», «как это?» и «ух ты!» смущённо возникла непрошенная пауза, а в воздухе повисла недосказанность. Вроде бы никто Олю ни о чём не спрашивал, никуда не приплетал, но все откровенно ждали объяснений, причём, именно из её, Оли уст. Но заговорить, было бы ошибкой и признанием причастности, поэтому она использовала привычный отцовский приём перевода внимания на другую тему.
- Валя, а кого это ты мне сегодня навязала, ну тот парень из четырнадцатой, Ивин, кажется? Еле его довела. Он же твой, что с ним такое, на комиссию готовят?
Валя, всегда готовая пролить свет на укромные уголки чужой частной жизни, раскрыла шлюзы красноречия. Обычно Оля слушала в пол уха, пропуская большую часть мимо сознания, но не сегодня! Она жадно ловила мельчайшие подробности личного дела больного Ивина и выяснила, что лежать тому ещё месяц, не менее, что лучше бы комиссовали, а то ему, бедолаге, опять в штурма… Тут же Валя, закатив глаза, посетовала, что Ивин из семьи священника, скорее всего и сам станет потом батюшкой, вот только комиссуют – так сразу, а ей Валентине, матушкой заделаться не с руки, а не то, окрутила бы она добра молодца, и мявкнуть бы не успел! Вон как он вечно на неё, Валентину, пялится… так что она ещё поразмыслит, такие кадры на дороге не валяются.
Олю передёрнуло, кольнуло в сердце, в горькой досаде на прапрабабку и её сказки о любви, она подумала,
- Ну и ладно, ну и пусть, грош ему цена, раз на Вальку польстился, пусть и забирает… сплетница! Вот из-за таких семьи и рушатся.
Тут мысли её приняли иное направление
- У Анатолия Петровича тоже проблемы, выходит? Кто-то что-то накапал его благоверной, не госпиталь, а какой-то клубок доброжелателей…
Нет, просто отлично что она, Оля, выбрала иную специализацию, работать ей придётся в отдельном строении или где-нибудь в закутке, подальше от участливых, ласковых расспросов, за спиной превращающихся в ядовитые сплетни…
Перерыв на обед окончился, и Оля опять побежала по делам, но где бы она сегодня ни оказывалась, везде взгляд её утыкался в зелёное пятно - Анатолий Петрович, казалось, и думать забыл о приличиях. Хорошо, что скоро у него одна за другой пошли операции, а у Оли тоже хлопот полон рот!
После смены, уставшая, измотанная бесконечными картинами людских несчастий, с разочарованием, сосущим сердце и дав себе твёрдое обещание выкинуть на помойку бабушкины бредни, Оля ехала в метро.
- Площадь Маяковского…
Как ни странно, но Оля всё ещё жила той же квартире изначально принадлежавшей её прапрабабушке. В тех же двух комнатах, остальные три недавно выкупил состоятельный господин, занимающийся недвижимостью. Сейчас он обхаживал Олину мать, формальную владелицу комнат, надеясь задёшево отжать себе квартиру целиком. Ему уже удалось заграбастать зеркально-расположенную квартиру из соседнего подъезда, потому, что обе квартиры соприкасались стеной и выходили на общий огромный балкон, скорее, лоджию. Приобретая обе квартиры в собственность, предприниматель закинул мыслью объединить их в одну, тогда бы цена на эту недвижимость в самом центре оказалась выше небес. Но пока делец не спешил, жался и скупился, полной цены не давал, а Оля, понимая, что судьба бабушкиных комнат предрешена, жила на Маяковке с надрывом, как в последний раз, спеша надышаться ускользающей атмосферой семейственности, рушившихся традиций и гибнущего прошлого. Теперь она занимала бабушкину спальню, а бывшую «комнатку прислуги» сдавала подруге, так было легче прожить. Но через неделю Натуля, уже ординатор, уезжает на практику в родной город. Если мама не сговорится с этим жучком и дотянет до зимы, можно бы сдать на время комнату другой студентке, но лето придётся перекантоваться без дополнительных денег. Оля не хотела официально оформлять сдачу жилья внаём, очень уж хлопотно, предпочитала приятельские отношения. Теперь придётся затянуть потуже поясок, ведь скоро она вообще распростится с родными пенатами. Мама её, хоть и трепетный человек от искусства, и в беседе обожает рассыпать перлы вроде: когнитивный диссонанс, парадигма и газлайтинг, амбивалентность и эпично - но деловая хватка у неё, как у прагматичного бультерьера, даром что в жилах Веры Ивановны циркулирует не менее двух литров дворянской крови. Поэтому за маму Оля спокойна – та свою цену из прижимистого покупателя выцедит, так, чтобы хватило и им с отцом, и Оле на новое жильё. Оля пока не ищет себе ничего, потому, что впереди ещё год учёбы, а там видно будет, куда новоиспечённому интерну податься, в каком районе квартирку-новостройку поискать. Благо, этого добра в современной Москве хватает с избытком.
Но сейчас всё в жизни так зыбко и непрочно, война потихоньку подбирается всё ближе - вон, в мае почти к Кремлю долетел беспилотник ВСУ! Дроны целенаправленно и цинично бьют по российским городам, по блокам АЭС, становится просто страшно, сегодня взорвали главного инженера Запорожской атомной станции, разве это не ужас? Медсёстры (и Оля) теперь часто говорят обо всём этом, хоть и нет у них инсайдов в генштабах, многому от раненых понаслушались, поднабрались разных мнений и прогнозов, при случае могут отстоять себя в беседе.
С недавнего времени Оле казалось, что она живёт сразу в двух мирах.
Вроде бы вокруг неё шумела любимая Москва с её умопомрачительными высотками и широкими проспектами - вихрем многоцветия и изысканности, с потоками наимоднейших авто, идущих плотными рядами, презрев все препоны и пробки, точно как кета на нерест, со сверкающими витринами кафе, прельщающими уютным шиком продуманных интерьеров, зовущими гурманов на пир, с афишами концертных залов и театров, тоже манящих на пир, но иной – пир - духа, с музеями, выхваляющимися друг перед другом новыми экспозициями или старинными сокровищами искусства, с бульварами и парками, разбитыми и собранными руками утончённых мастеров ландшафтного искусства… Москва, где везде и надо всем витает дух благополучия, роскоши и подспудного стяжательства, подстёгивающий толпы адептов «гедонизма и эгоцентризма».
Но тут же, вторым планом всей этой ярморочной круговерти, слепящей блеском и оглушающей попсовой музыкой, воют тревожные сирены, проносятся «скорые», в нарядных толпах то тут, то там мелькают диссонансы защитного цвета, новые ценники на АЗС заставляют водителя попритихнуть, а знакомые, ранее никогда на говорившие об СВО, теперь, наморщив лоб и поджав губы в раздумьях, наконец выкладывают наболевшее: где-то сожгли квартиру, а там – попало в машину, там видели пылающий бензовоз, и, знаете, мы в Крым побоялись этим летом – мало ли что, говорят, там вообще война, вы хоть сами понимаете, что творится? В этих случаях Оля больше отмалчивалась - по опыту зная, что жёстко рубануть своё мнение может и приятно, но это только испугает человека и навсегда испортит отношения: пусть плод понимания дозревает сам и со своей личной скоростью… если его не сожрёт парша. В сетях же откровенная «чапаевская рубка» уступила место вкрадчивым фейкам, одуряющим и проползающим через глаза в мозг; хоть и вычищаешь непрошенные навязывающиеся рекламы и посты, а они в ленте всё прибывают.
Дымка неуверенности окутывала Олину Москву.
А теперь ещё и в личной жизни. Вот как так может быть? Ещё утром она уверилась, что встретила его, того самого, а двух слов Валентины, да ещё вкупе с грубостью мужиков из четырнадцатой палаты ей хватило, чтобы напрочь разочароваться, вот как же так? Выходит, она опять ошиблась. Да ещё этот Анатолий Петрович, ну и что, что он хирург от Бога, что его за глаза зовут Моцартом от хирургии, что пациенты валом валят и телефоны обрывают, надеясь попасть к нему на стол, ну и что, что он…
- Ловелас, ходок по вашему, - вдруг отчётливо прозвучал рядом знакомый голосок.
Оля вздрогнула и принялась озираться, никого… вернее, по улице Горького шли толпы, а сверху, на них, на Олю и на площадь, загромождённую неуместными пристройками, качелями, арт-объектами, голубями и замученными клумбочками, глядел бронзово-грозный Владимир Маяковский тёмный от разочарования в своих ожиданиях. Видно, что ему тоже было тошнёхонько, как сейчас и ей, Оле, хоть и уверяли создатели памятника, что Маяковскому - «Хорошо!» и даже написали о том на постаменте. Покрутив головой и не увидев никого, кто бы к ней обращался, Оля признала, что просто ей просто послышалось, что надо скорее пообедать, или то поужинать? В общем, надо поесть и отдохнуть, потому, что нелегко работать и учиться, тем более, в мединституте.
- Отдохнуть немного – и сесть за работу, всякая дурь отвалится сама собой!
Резво повернув направо от столичного шума и суеты и пройдя немного в тишине и интиме старого переулка, Оля увидела в глубине небольшого двора свой (пока ещё свой) дом. Невысокий по современным меркам, он стоял буквой «П». Огромные балконы были ему к лицу. Подъезд, широкая лестница с гремящим старомодным лифтом – Оля полезла в сумочку за ключами, но их не оказалось, видимо оставила дома, одна надежда, что Натуля уже вернулась. Оля протянула руку к старомодной кнопке звонка.
Лёгким, пританцовывающим шагом Антонина подлетела ко входной двери и распахнула её… но на пороге стоял не Вася, на пороге оказалась совершенно незнакомая девушка, в каком-то театральном костюме, девушка в шоке таращилась на неё.
- Вы к кому? Вам плохо? Входите же скорее, вам надо присесть! Раиса, воды!
Антонина помогла незнакомке дойти до гостиной и усадила на диван. Незнакомка силилась заговорить, но слова не шли с языка… Раиса укоризненно подала стакан воды, выразительным движением брови по-свойски указав хозяйке на странную одежду гостьи: на потёртые до страшных дыр синие штаны из какой-то рогожки и на неприлично просвечивающую беленькую кофточку с узким глубоким вырезом, длинный ремешок сумочки на манер патронной ленты перепоясывал гостью наискось, придавая той какой-то залихватский вид.
Понятно, что домработница опять пеняла хозяйке, что та по свойственной ей доброте душевной вновь приветила какую-то побродяжку.
- Милая, пейте же, вам станет лучше, вот так… Вы, верно, ошиблись адресом? Куда вы шли? Может быть, мне вызвать вам доктора?
Град неотвеченных вопросов застыл в воздухе, воцарилась напряжённое молчание, чреватое взрывом. Перед Антониной была высокая и неправдоподобно тонкая девушка, чем-то напоминающая испанку, только открытое выражение карих добрых глаз уверяло: эта телесная красота одухотворена русской душой. Тёмные волосы гостьи тяжёлым узлом лежали на изящной шее, узкие кисти рук с прозрачными пальчиками, унизанными многочисленными тонкими золотыми колечками, бессильно замерли, незнакомый и лёгкий аромат дорогих духов кружил в воздухе, уж в духах-то Антонина знала толк! Нет, голубчик Раиса, гостья, не смотря на свои приключения, явно не была побродяжкой!
Боже мой, незнакомка, что, сошла с картины Крамского, только злые люди тут же ограбили её и вырядили в лохмотья? Антонина чуть усмехнулась этой мысли, но гостье явно было не до смеха, она скривила лицо, как будто собиралась заплакать, но вместо этого еле выдавила осипшим голосом,
- Бабушка Антонина? Антонина Денисовна…? А это я, ваша праправнучка Оля… Неужели мы встретились… Я так хотела, так мечтала, и вот - Вы!
Антонина Денисовна хотела перепугаться, но вместо этого стала с напряжением вглядываться в лицо гостьи. Неверие в её глазах стало постепенно уступать место осознанию, затем – забрезжил свет невозможной истины…
А через полчаса свыкшаяся с причудами хозяйки Раиса уже накрывала в гостиной стол, покрытый белой скатертью с узорами ришелье, только недавно искусницей Антониной выбитыми на машинке.
- Ладно, пусть это сон, но какой прекрасный!
Так восклицала Антонина, сжимая руки Оли в своих.
- Я боялась будущего, а теперь вижу, что напрасно, какая ты красавица, и лицом в Васеньку: его глаза, его волосы, его нежность в губах, его грусть во взгляде… Кстати, отчего грусть? Кто обидел тебя, Оленька?
- Бабушка Антонина, я так долго читала твои дневники, так долго, мне стало казаться, что ты всегда рядом, с тобой я как бы советовалась, а ты мне как бы отвечала, и вот теперь наконец вижу тебя, держу за руку, моя дорогая…
Оля опять чуть не заплакала, но совладала с собой. Бабушка сидела на диване, держа спину так прямо, что впору балерине, только изредка, чуть подпрыгивая от врождённой непоседливости, меняла положение. Оля непроизвольно тоже старалась держаться прямо, но с непривычки спина быстро уставала, плечи опускались.
- Да что это я о пустяках? Надо же говорить о самом важном, а иначе, для чего всё это устроилось?
- Да что же важное?
- Я, кажется встретила самого главного человека в своей жизни, но всё пошло наперекосяк и я не знаю, что мне делать. И вообще, знаешь, мир так изменился, все говорят только о деньгах и карьере, о выгодном замужестве, а попробуй им сказать о любви – будешь выглядеть дурочкой из переулочка, лохом и …
- Так ещё говорят? Забавно. Только не лох - лоха или лошица, это в старину так говорили, неужели словечко вернулось? Но, дорогая, что же именно расстроило тебя?
Оля, торопясь и глотая слова, поведала всю историю своих сегодняшних обид и разочарований, но Антонина повела рукой, будто отводя все факты и фактики в сторону, как пустяки.
- Ты сказала, что в его глазах читалось: «Это ты…!», ты сказала, что он путался в словах и стыдился показаться тебе слабым и больным? И ещё ты сказала, что он смутился и не знал, что ответить на глупую шутку другого – это же твоё основное разочарование – он не защитил тебя от дерзости? Но представь, если бы он кинулся в драку, не вызвало бы это новой порции шуток по твоему адресу и гораздо более обидных? Поверь мне, иногда лучше делать вид, что тебя это не касается, что всё это вздор, и переводить разговор…
- Да, так именно мой папа и поступает, но вот тут… Не знаю, но мне хотелось… Вот я бы… я бы кинулась на выручку!
- То, что ты желала, возможно на иной, более близкой стадии отношений, да ещё прими во внимание, что мужчины не в пример сдержанны, чем мы, женщины, а неуместная защита часто рушит репутации и гораздо быстрее, чем молчание, как ты полагаешь?
- Но Валентина, она так уверяла, что он за ней…
- Оленька, разве жизнь не научила тебя, что чаще хвастают не тем, что есть, а тем, чего нет, чтобы компенсировать собственную неудовлетворённость и неудачу, не так ли? Мне вот показалось странным несоответствие того, что ты видела сама и того, о чём говорила твоя приятельница.
- Приятельница? Мы просто работаем вместе в госпитале.
- Так моя далёкая внучка – сестра милосердия в госпитале? Какой ужас, у вас опять идёт война, опять гибнут лучшие русские люди ибо они всегда первыми откликаются на зов Родины!
Оля импульсивно наклонилась вперёд, чтобы поведать Антонине об СВО и раненых, её пациентах, но…
Но тут ей наступили на ногу. Не очень больно, но чувствительно. Оля сидела на скамейке метро, сжатая с обеих сторон пассажирами. Жёлтый свет нисколько не смягчал привычную картину часа пик. Оля потрясла головой, прогоняя остатки дрёмы из уголков глаз: пожилая неуклюжая толстуха, переминалась с ноги на ноги, стоя перед ней, и неодобрительно в упор пялилась, протирая на Оле дырку настойчивым взглядом, в котором читалось стандартное: «вот хамка, ты молодая, уступи же мне место». Будучи не из толстокожих, Оля поднялась и стала проталкиваться к дверям, но удача толстухе явно не улыбнулась – неряшливо одетый юноша с «яблоками» в ушах быстро ввинтился в опустевшее пространство и плюхнулся на Олино место.
Вторично за этот вечер Оля слышала размеренный голос робота: «Площадь Маяковского», вторично поднималась по новым красным ступеням к вечернему шуму и тёмному небу, чтобы мимоходом ещё раз посочувствовать мрачному бронзовому поэту, от досады сжавшему руки в кулаки.
Но сейчас самой Оле было легко: странный и до ужаса реальный сон разогнал все печали и сомнения, вечерняя жизнь Москвы бурлила вокруг и лопалась пузырьками шампанского, пузырьками лёгкой надежды. Завтра все будет хорошо, нет, будет просто прекрасно!
6. Коготь
Коготь в который раз перемалывал в уме сообщение этого Ивы о смерти Рыси. Сколько ни говори себе, что это война, что на ней убивают, а легче на душе не становится. Кто угодно мог погибнуть, но не Рысь, не этот «везунчик», как шлёпали языком плохо знающие его мужики. Коготь даже не сдержался, слушая их трёп.
- Ты про Суворова слыхал, знаешь, как он таким, как ты ответил? «Раз везение, два везение – помилуй бог, надобно же и умение», - вот так!
- Да ладно, Коготь, Рысь сам говорил, что он везунчик…
- А ещё что он говорил, помнишь? Кто глубже копает, тот дольше живёт! Я сегодня весь день за вами, мужики, наблюдал – на чужом горбу в рай хотите въехать, чтобы завтра вы у меня путём окопались, и отставить разговорчики!
- И что, помогло ему? Копай, не копай, а результат – вот он, нет Рыси. И конец…
- Конец концу рознь, Рысь братана спасал, на гранату пузом лёг, понимать надо.
Сейчас его группа устроила стихийные поминки, как издревле водится, вот же ничем не истребимый обычай! Но он, Коготь, не с ними, фильтрованная вода здесь прямо на вес золота и переводить её на самогонную бражку – последнее дело. Как ни старается он, как ни изощряются другие командиры, а злостный этот сорняк цветёт пышным цветом. Оно Когтю понятно, страх и шок, эти оба идут рука об руку с рутиной войны. Однажды Коготь набрёл на стихотворение поэта Симонова, повоевавшего и на собственной шкуре узнавшего по чём фунт лиха.
Когда ты по свистку, по знаку,
Встав на растоптанном снегу,
Готовясь броситься в атаку,
Винтовку вскинул на бегу,
Какой уютной показалась
Тебе холодная земля,
Как всё на ней запоминалось:
Примёрзший стебель ковыля,
Едва заметные пригорки,
Разрывов дымные следы,
Щепоть рассыпанной махорки
И льдинки пролитой воды.
Казалось, чтобы оторваться,
Рук мало — надо два крыла.
Казалось, если лечь, остаться —
Земля бы крепостью была.
Пусть снег метёт, пусть ветер гонит,
Пускай лежать здесь много дней.
Земля. На ней никто не тронет.
Лишь крепче прижимайся к ней.
Ты этим мыслям жадно верил
Секунду с четвертью, пока
Ты сам длину им не отмерил
Длиною ротного свистка.
Когда осёкся звук короткий,
Ты в тот неуловимый миг
Уже тяжёлою походкой
Бежал по снегу напрямик.
Осталась только сила ветра,
И грузный шаг по целине,
И те последних тридцать метров,
Где жизнь со смертью наравне ! . .
Сто лет сочиняй, лучше не скажешь! Коготь всегда читал это новым, прибывшим взамен… да, взамен. Взамен героев, богов спецназа…
«И те последних тридцать метров, где жизнь со смертью наравне!» В ту войну ещё ходили «стенка на стенку», сейчас ты не видишь, не знаешь, откуда и в какой миг с невинного ясного неба на тебя спикирует нечисть. Поэтому сегодня «жизнь со смертью наравне» не тридцать метров, а все 24 часа на 7 дней в неделю.
Коготь, даром, что окончил Рязанское десантное, любил поэзию и других к ней приучал. Он считал заучивание стихов наизусть чуть ли не панацеей от обречённости и страха, неизбежно приводящих к «выгоранию» бойцов. Частенько, вместо отбывания обычных наказаний, мужики Коготя, тихонько матерясь, задалбливали наизусть указанные им стихи. Мода, заведённая Когтем, потихоньку приживалась и у других. Наверное, не было по всему участку фронта другого такого «интеллектуального» края. Да, этот спецназовец успел навидаться кое-чего в жизни и мог сравнивать несравнимое - было у него в загашнике нечто, о чём он никому не рассказывал, даже Рыси, светлая вагнеровцу память…
Коготь, росший по большей части безотцовщиной, прошедший неласковую школу военных училищ, офицер, знающий всё на свете, со всеми умел поговорить на понятном им языке: по понятиям со вчерашним уголовником, синемордым уркой, или со скрипачом Калугой о том, как ловчее положить на музыку вот эти стихи. Говорил Коготь так, что становилось ясно – ему открыта самая потаённая суть вопроса. Что же, ведь в этом человеке по-настоящему сошлись два несопоставимых мира.
В девяностые годы, Коготь был ещё маленьким пацанчиком, но он довольно скоро понял, что за дядьки время от времени собираются у них, и отчего стоит отцу тихо молвить словечко, так все споры сразу прекращаются, будь мужики хоть трезвые, хоть «под мухой». Время было бандитское, а отец был не из последних
Мальчишка чуял исходящую от отца волчью угрозу, видел его нелюдимость. Был отец сдержанным и немногословным, хоть и любил своих сыновей, хоть и баловал безмерно, заваливая дорогущими игрушками, но никогда сердцу воли не давал, хмурился и уходил. Мать больше помалкивала, бродила по дому бледная и зашуганная, слушая застольные разговоры отца с матерью, Коготь прошёл первые свои «университеты»: освоил «понятия» и словечки.
А с отцом его вышло так.
В многодетной семье рос паренёк по имени Лёха, было это в деревне под Рязанью, где ещё сохранялись меж парней старинные «забавы» ходить «стенка на стенку». Мать, тоже родом из этох мест, рассказывала потом сыновьям, что парни для задора слегка «принимали на грудь», брали колья и ехали в соседнюю деревню, там, громко гогоча и стуча кольями по доскам заборов, вызывали тамошних на бой. Чаще те прятались, но бывало, парни сговаривались заранее и отвечали на вызов. Вот тогда «махались» знатно! До серьёзных увечий не доходило, уговаривались «до первой крови», но здоровяки были – косая сажень в плечах, даже странно, что никого до смерти ни разу «не уходили». Потом, как мать с отцом поженились, отец решил переехать в Москву, там такого бугая сразу взяли в «Зеленстрой». День-деньской Лёха с бригадой ездил по пригородным лесам, они выкапывали молодые берёзки, осинки, красивые кусты и везли в Москву, озеленять. Мужики любовно переустраивали деревца в парках и на бульварах, подвязывали, поливали и сдавали работу учётчику, занятие как раз по плечу деревенскому. «Зеленстрой» не поскупился на жилье, Лёха был на хорошем счету, так бы всё и шло тихо мирно, растили бы мать с отцом своих двух сыновей, да накатил мутный вал бандитских девяностых… Перестройка для Москвы вылилась в перестрелку: банды начали делить город. Здоровяка и молчуна Лёху заприметили «крутые», а так как денег в «Зеленстрое» уже не платили, а жить было нужно, то Лёха согласился на их предложение, тем более, что поручено ему было охранять заводы, уже «отжатые» другими «бригадами». Мало-помалу, он глубже входил в рэкетирское ремесло, сам дорос до «бригадира», потом обрёл независимость решений. Но по мере восхождения по бандитской карьерной лестнице, Лёха терял человечность, испортились отношения в семье. В том и была, как Коготь впоследствии размышлял, циничная подлянка: продавая себя ради семьи, отец всё проиграл, положив семью на алтарь бандитского братства. Мать откровенно боялась мужа, ставшего совсем чужим и страшным, сыновья рано научились замыкаться в себе и задумываться. Вот тогда Коготь познал сладость рифмованных истин.
В школе его заставляли заучивать Пушкина, Фета, Есенина, другие ребята ныли и отлынивали, а Когтю не мешали «непонятки» – слова, значения которых он не знал и только угадывал. Зато, рассказывая стихи в классе, Коготь как выливал из себя накопившиеся боль, страх, надежду на то, что однажды домой придёт не холодный и страшный «серый волк», а тот родной отец, заколдованный сейчас злыми людьми. Маленький Коготь так жаждал этого!
Однажды отец долго не приходил домой, а вернулся - весь избитый, со сломанными рёбрами. Он отлёживался молча, глядя мёртвыми глазами внутрь себя. Маленький Коготь понял, что произошло что-то ужасное. Потом вроде всё пошло, как прежде, только иногда Коготь ловил на себе странный взгляд отца – будто он навек прощался. А через несколько месяцев в окно отцовского роскошного джипа кто-то закинул гранату, погиб и отец, и его телохранитель, и водитель…
На том и окончилось роскошное бутовское житье.
Похороны, безусловно, были королевские, Коготь помнил роскошный катафалк и аляповатое строение, всё в блеске золота, которое мальчику трудно было признать за гроб. Вокруг могилы провожающие отца «в путь иной» стояли в три круга: «авторитеты» со всех городов и весей, их попечительная охрана, а окружал всё это бандюковское сборище - спецназ. Поминки проходили в огромном зале шикарного ресторана. Вот там-то маленький Коготь и открыл для себя, что время всесилия бандюков подбирается к концу: как выяснилось из авторитетных поминальных речей – РУБОП выловил отца, долго обрабатывал, чтобы он сложил полномочия и работал на государство, но отец, якобы, братство не предал. вот почему по истечении означенного срока в окно его машины залетела граната…
Мать поторопилась рассовать сыновей по военным училищам и вернулась домой в родную деревню: её круг замкнулся. Старший брат скоро определил свою стезю и, к удивлению всех родных, поступил в духовную семинарию, после – в монастырь, замаливать грехи отца и его «братвы», а Коготь… а что Коготь? Вот он, глядите, тянет армейскую лямку. Иногда он звонит брату и просит отмолить и его грехи, а накопилось их - уух! Сколько походов он помнит, сколько случаев, сколько бойцов ушли за край, положив жизни в битве за русский мир… За общий мир…
Вспомнилось давнее.
- Ты за что сражаешься? Вот ты, бурят, ходишь с нами, бьёшь поганых нациков, этих хохлов-туземцев, ты-то тут что потерял? Ну ладно, семью ты обеспечил на время, а ещё?
Так несколько провокационно Коготь раз обратился к Бурому, большому и сильному увальню, обладающему поразительной зоркостью и меткостью стрельбы. Ответ Бурого несколько ошарашил.
- Ты что, Коготь, один здесь правильный? Так ты знай, мой отец тоже русский, а мать бурятка, мы все в одну школу ходили: и русские, и буряты, и другие в городе тоже – мы что, разбирали, когда к мемориалу школой ходили, за кого это из нас в Отечественную земляки погибали? Все за всех погибали. Тут не в национальности, однако, дело, а в том: нелюдь ты, ухэдэл, нечистая сила по-нашему, или человек. Помнишь, Коготь, ту яму? Я теперь с нациками за ту яму сражаюсь, не успокоюсь, пока не отомщу.
Коготь знал, о чём это Бурый толкует, они были на Донбассе и отбивали крохотный посёлок. В посадках на краю цементного заводика разведчики обнаружили яму с останками мирняка, там были и дети, зверски изуродованные, и женщины, почти разодранные и брошенные тут. Смотреть было страшно, в голове звенел вопрос – зачем? Зачем так издеваться, если хочешь убить – просто убей, а не глумись над беззащитными, отданными тебе во власть!
- Ты понимай, Коготь. Ты говоришь - «русский мир», ну ты скажи «бурятский мир» или «белорусский мир», ты как хочешь скажи – суть одна: люди, хун, во всех этих мирах признают, что другой человек тоже имеет право жить, что он такой же, как они, и тоже чувства имеет. Русский? Ну пусть «русский мир» - это уже привыкли говорить, когда эрэ х;н, мужчина значит - строит, а не ломает, когда он сострадает, а не издевается, как тот, ороолон, упырь, что женщин и детей растерзал и в яму скинул. Хочешь сказать «русский мир»? Ну говори «русский», однако, видишь ты, это теперь не о крови, не о национальности, это уже о духе, обо всём, что с добром делается и всеми одинаково понимается. А тот, кто орёт и воюет против этого «общего доброго мира» - есть шудхэр, чёрт по-бурятски, он по сути никого не жалеет и себя считает выше всех, он нацик, он фашист, как хочешь, скажи - только после него остаются такие… ямы. Хочу выкопать им всем хуур, могилу…
И выкопал.
Потом они были в составе группы «Север». Их небольшое подразделение бродило по лесистому краю Харьковской области, определяя «располаги» противника, находя «схроны» боеприпасов ВСУ и обезвреживая ДРГ. Бродить поздней осенью – дело неважнецкое, слякотно, холодно. Определив небольшой опорник ВСУ, видимо, заброшенный, они втроём зашли туда погреться и поесть. Наплевав на конспирацию, разожгли что-то типа очага, чтобы вскипятить воды. Скоро в этой берлоге стало довольно уютно и даже жарко. Четвёртый, Бурый, стоящий на посту, не выдержал и бочком просочился внутрь – кто в такую непогоду их засечёт? Коготь решил не возбухать и не выставил Бурого наружу. Тот устроился у входа, попивая горячий чаёк. Неожиданность свалилась, как снег на голову, а разве бывает иначе?
В темноту берлоги, чуть оттеняемую мелкими язычками пламени в импровизированном очаге, медведями ввалились двое: один за другим, беспечно приветствуя на «мове» сидящих разведчиков. Последнего Бурый огрел по башке и отправил в нокаут, а на первого Коготь направил автомат… Замешательство длилось ровно столько, сколько потребовалось, что прибывший разобрал цвет скотча на рукавах разведчиков… Сам он был весь в шевронах с бесовскими символами и синим скотчем на рукаве. На рядового бойца он явно не тянул. Коготь хмыкнул – сержант. Тот другой, что лежал у порога брёвнышком, оказался… негром. Сержант попытался отбрехаться, но как тут отбрешешься? Сопровождал, мол, замёрзшего военспеца, хотел, как лучше, думал, что берлога стоит пустая, зарулил – а там ватники расположились чайку попить… Ну чем не анекдот? И был бы анекдотом, если бы не короткий всхлип в темноте… Тащить с собой здоровенного негра оказалось не с руки, вот Бурый и словил немой намёк Когтя.
- Ребята, вы чего, вы не того… У меня жена и пара ребятишек в Харькове, что вы, не люди?
Взгляд сержанта заметался с одного разведчика на другого, звериным чутьём узнал он старшего и, забыв «мову», на чистом русском вылил свою смертную тоску, ужас грядущего…
- Ребята, я из Харькова, меня только недавно загребли, я же ничего ещё не…
- Из Харькова…? Ну, садись, чайку попей.
Коготь сунул ошалевшему сержанту кружку с кипятком тот принял обеими руками, чтобы не пролить. Надежда выглянула из его глаз… Но сзади Бурый ловко и профессионально уже обшаривал его в поисках телефона.
- На, Коготь, что там, смотри.
Сержант хотел перехватить телефон, да как ты сумеешь? Только облился кипятком и взвыл, но тут же замолк, получив тычок в спину.
Коготь листал…
- Ты и под Суджей побывал, сержант…
Вдруг лицо Когтя, листающего телефон, одеревенело, глаза сузились…
- Так ты вот какой херой? С девушками…
От увиденного Когтя перекосило, он коротко велел,
- На выход.
Сержант всё понял, он хотел дёрнуться, но стволы автоматов упёрлись в него. Бурый с Филиным вывели пленного наружу. Скоро вернулись.
- Смотрите, что он творил в деревне, фашист поганый.
Бурый взял телефон, глянул и заговорил по-бурятски.
А через несколько дней их засекли, Бурый неудачно высунулся, пуля попала в лицо, он умер мгновенно. Отбивались долго, отрывались с трудом, вытащить тело не смогли…
А вот сегодня ребята Когтя вернулись и приволокли с собой чужого штурма, бурята, вроде. Напарник Рыси, Ива, говорит, что это Сват. Он так старался, устраивал отправить раненого к медикам, что Коготь не смог остаться в стороне и тоже посодействовал. А когда сам подошёл к раненому и спросил, пришедшего в сознание пацана, откуда он, то вздрогнул, услышав: «Бабушкин». Точно, у Бурого был брат Серёга! Коготь наудачу спросил,
- Ты Серёга, братан Арсалана? – и поразился, как мгновенно изменился с землистого на алый цвет плоского лица. Сват налился жизнью и чуть не вскочил с лежанки,
- Откуда знаешь? Где он?
Нелёгкое это дело сообщать о смерти, Сват-Серёга снова потух, обессилел и только расспрашивал, где и как погиб Арсалан-Бурый. Потом его увезли, дай Бог, чтобы хоть этому брату повезло, но дорога страшная, птички могут заклевать.
Что же, пора заканчивать вечер воспоминаний, самое время уходить в свою нору, скоро пойдут дроны-ночники с теплаками.
Продолжение следует...
Неоконченная повесть
© Copyright: Ирина Пичугина-Дубовик, 2026
Свидетельство о публикации №226071901264
Свидетельство о публикации №226071901264
Рецензии