Юрка в армии. перекличка

ПЕРЕКЛИЧКА
- Так, воины, с этого дня вы должны забыть, что такое гражданка, вы в армии, и я теперь ваш бог и царь!   
Непропорционально тонкий для его комплекции голос офицера буравил мозг Юрки Ивлева, подобно тому, как сверло перфоратора со скрежетом и визгом буравит бетонную стену со стороны твоих соседей. Сам капитан был высокий, полный, только вот личико у него было малое, как у ребенка, зато щеки и подбородок занимали остальную большую часть головы. Облик капитана, так же как его голос, не вызвали у народа, собранного в три шеренги, большой радости.
- Бутылки пустой ни у кого нет? – Тихо спросил сиплый голос сзади Юрки.
-Нет, а что?
- Да засандалить бы её в голову этому уроду.
   А урод продолжал. 
- Меня зовут капитан Гадованюкин, Виктор Александрович.
    Строй невольно хохотнул по поводу забавной фамилии офицера. Тот сразу посуровел: - Отставить смех, дебилы! Знаю я вас! Этот ваш Верхнебуржуйск меня уже задолбал! Две трети нарушений будет за вами, козлы! То, что вы доехали до армии, уже чудо. А вот те два вагона уродов, что устроили в Курске бузу, выбили все стекла в вагоне и избили «покупателей»,  будут сидеть в тюрьме!
  Курск Юрка помнил, он тогда проснулся, как обычно, с бодуна, было утро, поезд их стоял в каком-то лесу и в открытую фрамугу окна доносились божественные голоса птички божьей – соловья. Это потом уже, за Курском он упал с третьей полки и так трахнулся башкой об угол стола, что остальные дни поездки помнил с трудом. Правда, ему в этом ещё помогал дармовой спирт, который нещадно порол весь вагон. На память о том происшествии у Юрки остался огромная шишка во весь лоб. Именно эта шишка и привлекла внимание капитана. 
  Он пару минут рассматривал Юркино обличье, и, чувствовалось, что оно ему не нравилось. Невысокий, щуплый, голубоглазый, с белыми волосами, больше похожими на птичий пух, уши не то чтобы большие, нормальные, просто верхние концы их были свернутые в трубочку и оттопырены в сторону. А тут ещё эта шишка, делающая Юрку больше похожим на кого-то циклопа.
- Как фамилия, сурок? – Спросил ротный.
- Ивлев, Юра.
- Юра! – Издевательски протянул капитан. - Где шишку заработал, воин?
- Ночью… с третьей полки упал, на столик.
- С третьей?! Голова болит?
- Да.
   Юрка то имел в виду похмельный синдром, а про что думал капитан, стало ясно тут же.
- Старшина Коломийко, - Годованюкин обратился к невысокому, худому прапорщику с лицом изрядно пересушенной воблы. – Закончим перекличку, и надо его послать в санчасть, пусть его посмотрят наши эскулапы. А то ласты склеит, а нам потом за этого суслика отвечать.
- Слушаюсь, - отозвалась вобла по фамилии Коломийко.
- Павлов, проводи перекличку.
Капитан отошел в сторону, с неприязнью рассматривая строй своих будущих солдат. В стройбат и так попадали те, кто никак не подходил в нормальную армию – кривые, косые, горбатые и судимые. Но этот призыв превзошел все предыдущие. Такого сборища уродов он ещё не видел. Но еще больше капитана «порадовали» фамилии новых подопечных. Вёл перекличку прапорщик Павлова, человек, с лицом доброго российского инквизитора.
- Абакумов.
- Тут я.
- Головка от х…! – прокомментировал прапор. – Отвечать только «я»!
- Ладно.
- Это в заднице у тебя прохладно! Отвечать – есть!
- Есть.
- Ананко.
- Я.
- Анинко.
- Я.
- Аниашвили.
На эту фамилию отозвался высокий, худой, но очень широкоплечий  парень с типично кавказским носом. Он вышел из строя, обернулся ко всем солдатам лицом и ткнул себя пальцем в грудь.   
- Я. Заза меня зовут.
- Отставить! – Взорвался капитан. - Что еще за клички?!
- Да это нэ кличка, так меня зовут. Мамой клянусь!
- Встань в строй, солдат!          
- Харашо, дарагой, раз просишь, встану.
- Идиот! 
   Фамилии других солдат обрадовали капитана не меньше. Попались и Жмых, Коч, Сковорода. Смех вызвали фамилии на букву М. 
- Могила!
- Я!
- Могилевский!
- Я!
- Исмагилов.
  Исмагилов, не то татарин, не то башкир с восточнм разрезом глаз, не стал дожидаться смеха, а развернулся плоским  лицом к строю и спросил: - Чего смеяться, фамилия у меня такая?
- Отставить! – Рявкнул капитан. - Два наряда в не очереди! 
    Перекличка шла своим чередом, пока не возникла большая пауза.
- Чего заглох, Иваныч?
-  Да разобрать трудно мелким почерком накарябали, хрен знает что, - пробормотал прапор.
- В чём дело?
- Да, фамилия тут у солдата больно заковыристая. В  три строчки. Ага! Слушайте, товарищ командир, запоминайте: «Перепрыгни через тридцать три плетня старый хрыч».
- Чего?! – Не поверил капитан, вырывая из рук прапора документы. - Кто это?
- Я! – Гордо отозвался невысокий парень с выразительными чёрными глазами, чувственным ртом и довольно обширным шнобелем.
- Военник покажи, - велел ротный.
Парень торжественно подал ему краснокожую книжечку. Руководство роты склонилось над главным военным документом воина. 
- Нихрена себе!
- И давно это у вас? – Спросил ротный.
- С девятнадцатого века. Как записали при царе-батюшке, так и носим эту фамилию.
- А сократить не пробовали?
- Нет.
- Что так?
- Нельзя. Раз все наши предки были «Перепрыгни через тридцать три плетня старый хрыч», то и я должен быть таким же.
- Да, разнообразен животный мир, особенно в подвиде Хомо сапиенс. Дальше давай, - сказал Годованюков, с отвращение рассматривая строптивого рекрута. У него уже имелся достаточный опыт, чтобы предчувствовать у этого воина очень  сложный характер. Да и как ему не быть с такой фамилией?   
 Когда все причудливые и не очень фамилии закончились ротный начал рассказывать свою историю.
- Итак, меня вы уже знаете. Это, - он показал на молодого, довольно симпатичного парня, -  старший лейтенант Кожма, Алексей Витальевич, мой заместитель. Этот человек – ваш бог и царь по хозяйственной части - старшина, старший прапорщик Коломийко, Андрей Ильич.
«Уже второй бог», - Мелькнуло в голове Юрки. – «Молиться на них не придётся?»
- Прапорщик Павлов, Иван Николаевич. Он будет непосредственно командовать вами на стройке. И ещё один прапорщик – Градусов Илья Тимофеевич.
   Про этого двухзвёздного человека можно было сказать одно – лицо его было смуглым, худощавым, и на лице этом было выражение вечного недовольства. Он не то, что бы улыбнулся, а как-то оскалился, обнажив при этом зубы в порядке граблей – через одного. 
  После окончания переклички всех распустили, Перепрыгни тут же поставили на тумбочку, в компанию к ним доставили Исмагилов и Зазу. А вот Ивлева ротный тормознул.
- Николаич, иди сюда.
  Седовласый прапор не спеша подошёл, небрежно отдал честь.
- Николаич, съезди в санчасть, пусть этого урода там осмотрят, нужно его им класть, не нужно, а то ещё крякнет, а нам отвечай.
- Хорошо, съездим.
   В санчасти с Юркой долго не церемонились. Молодой, довольно симпатичный медик с погонами старшего лейтенанта ощупал череп призывника, и вынес вердикт.
- Переломов нет, может быть, трещина, но тут нужен рентген. Рентген у нас сломан, надо везти в город. Это завтра. Оставляй его у нас, Николаич. Ему сейчас нужно одно – покой. Палаты переполнены, там покоя не будет, запру его в бокс. Тем более что засранцев с дизентерией пока нет.
Он изучил документы пациента и обрадовался: - О, а ты ещё и Ивлев!?
- Да, а что?
- Тезка! Я тоже Ивлев, Сергей Николаевич.
После короткого перекрёстного допроса выяснилось, что общих родственных связей не обнаружено, и Юрку, переодев в пижаму, отправили в бокс.
   Как потом уже понял Юрка, это были его лучшие дни его службы. Он просыпался, чтобы поесть, и засыпал сразу, после приёма пищи. В перерыве между этими двумя приятными процедурами его свозили в город, прожужжали на рентгене. Хитроумный аппарат трещины не обнаружил, так что Юрку оставили в покое, предаваться неге и обжорству скудным армейским рационом. Из развлечений был том большой советской энциклопедии на букву «К». Ивлев прилежно проштудировал кладезь знаний, так что через неделю он знал всё от «курвометра», до «Кызыла». Через десять дней опухоль стала спадать, и эскулапы решили, что от него пора избавляться.  Тем более, что подоспело время принимать присягу.   
  Приехал всё тот же Николаич, и забрал солдата в часть.