Закат на улице Подлесной

(прочитать этот рассказ с иллюстрациями можно на моём Дзен-канале здесь: https://dzen.ru/a/aluwrGEXoV8j_kal)

Соседку бабу Клаву похоронили, поминки были справлены. Родственники снаряжались обратно в город. Распихивали лишний скарб по чуланам, навешивали замки.

Попрощавшись, Татьяна Макарцева не пошла домой сразу. Завернула на пригорок, глянула на свою улочку. Из-под платка её лезла тронутая сединой прядь. Давно не подкрашивала волосы – не для кого. Ветер гнул молодые берёзки, словно хотел поменять их местами. Пинал по небу курносые облака. У избы тёти Клавы шли приготовления к отъезду. 

- Ещё одна изба в улице опустела, – поняла Таня. – Что же получается? На все Липенцы только я и Спешилова?

Улица их – дальняя, отшибленная – в последние годы считалась частью посёлка Заовражье, ей присвоили название Подлесная. Но когда-то двухрядная струйка изб была отдельной деревней, Липенцы называлась. От основного села загородилась неглубоким логом и плотным частоколом сосен, где по осени прямо на тропку выскакивали маслянистые рыжики. Название «улица Подлесная» местные не признавали. По старинке говорили «На Липенцах гриб пошёл!» или «Такой-то на Липенцах живёт».

Если глядеть сверху, улица похожа на зелёное плюшевое платье. Утопленные среди леса двенадцать домов – пуговками в два ряда, по шесть с каждой стороны. Дом Макарцевой – ближний к лесу, дом Спешиловой – с другого края. Домик бабы Клавы посередине. Остальные девять изб уже пусты. Будто кто-то поднёс ножницы и отстригает пуговицы одну за другой.

Татьяна водила глазами от двора ко двору. В бурьяне горбится крыша с просевшим коньком, печная труба осыпалась. Здесь жили Гончарские. Уехали одними из первых. Напротив жили Буякины – дед Андрей с Людмилой. Никуда не уезжали, а погибли совсем обидно: оба в одночасье угорели в бане. И всё. Дети приехали, выставили дом на продажу, да никто не купил. А жаль.

Дальше синие ставни, там жила бойкая баба Надя. Думали, сто лет проживёт, а поехала в город, доктора нашли онкологию. Сын забрал её к себе. Жива ли нет – неизвестно. Четвёртый дом, который отсюда видно – усадьба многодетных Шмеляковых, четверо карапузов у них. Озорники были, как на подбор. А вот сторговали квартиру на станции, съехали – улица сразу затихла, пригорюнилась. Скучно без детского шума.

Старший Шмеляков ещё приезжает сажать картошку, не хочет огород под лебеду запускать. Обмолвился, что надеется продать, да цену большую просит. А кто ж на отшиб за большую цену поедет? Одна чаща тут да пеньки. В Заозёрье и получше жильё выставляют, на центральном тракте.

- Хоть бы сбавил немного Шмеляков, – думала Татьяна, придерживая от ветра юбку. – Вдруг кто купит? Всё живая душа на улице. А то остались теперь я да эта… Пароходная Сирень. Ну и компания.

Прозвище такое дал соседке покойный дед Андрей. Зычный голос Нельки Спешиловой знали все Липенцы. Как громыхнёт – в Заозёрье слыхать.

- Энтой командирской глоткой гвозди забивать можно! – говорил дед вслед Нельке. – Пароходна сирень какая-то!

Так и дразнили Нельку – Пароходная Сирень. Жили Спешилова с Макарцевой в разных концах Подлесной и были совершенно разные. Друг друга не любили. Спешилова здесь родилась. Макарцеву муж привёз с Южного Урала. Спешилова – выше, крупнее и старше на шесть лет, ей шестьдесят один. Макарцева – тоненькая, подобранная, аккуратная.

Всё у них разное. Макарцева – вдова. Муж её Костя работал на «КамАЗе»-водовозе. Возил бочку на дальние фермы. Дряхлый «КамАЗ» часто ломался. Макарцев чинил его в холодном, стылом гараже. Много простужался, жаловался на суставы и рано умер.

- Заморила мужика! – говорила злая Спешилова, когда хотела уколоть Макарцеву. – Как пить дать заморила!

- А твой-то где? – не оставалась в долгу Татьяна. – Ищи-свищи, к молоденькой ушёл.

- Хоть и ушёл, зато живой! – огрызалась та и снова они избегали встречаться на одной дороге.

Муж Спешиловой был инженер в местной дорожной шарашке. Скучно ему стало, подался в город на завод. Обещал, что подыщет квартиру, заберёт Нельку из Липенцов в город. Но вмешался амурный форс-мажор. В городе инженер Спешилов встретил холостую бабу с квартирой. Нечаянно сошёлся с ней и остался жить, так оказалось проще. А Нелька осталась где была – в деревне.

Нет, не брал их мир. Если Танька шла в село, то по другой стороне, подальше от Нелькиной избы. Если Нелька шла по ягоды в лес – сворачивала боковой тропкой за тёти Клавиной избой, чтоб лишний раз Таньку не видеть. Из-за чего враждовали – сами объяснить не могли, такое бывает. У Макарцевой пенсия на три тыщи больше, чем у Спешиловой – возмутительная несправедливость. У Спешиловой весь цвет в палисаднике весенним морозом побило, а у Макарцевой нет. Опять несправедливость! Соседские обиды живут долго. Коли кто-то ко двору не пришёлся – насильно мил не будешь.

Единственной, кто как-то примирял неуживчивых баб, была тётя Клава. Старенькая уже, без палки на крыльцо не выходила. Не сговариваясь, Нелька и Татьяна забегали к ней в разные дни, чтоб не встретиться ненароком. Из магазина чего принести или по хозяйству помочь. Воды в баню натаскать или дров поближе нагрудить.

Внезапно с острым чувством Татьяна ощутила, что бабы Клавы больше нет. Сегодня вечером свет на улице загорится всего в двух домах – у неё и у Нельки. Остальная часть Подлесной утонет в сизых потёмках, пропахших крапивой и заброшенностью. И что делать? В город к дочке неохота. Кому она там нужна, пенсия? Кто её ждёт? У дочки полторы комнаты, сами кое-как с зятем умещаются. А здесь у Татьяны простор, тишина… и ни одного человека.

Макарцева спустилась на улицу. Тёти Клавина семья уехала. Возле запертого дома стояла Нелька Пароходная Сирень – непривычно смурная, молчаливая. Татьяна хотела пройти мимо, но что-то остановило. Постояли вместе, глядя на бабушкины окна – две последние жительницы улицы Подлесной.

- Как Робинзоны с тобой будем, – сказала Нелька. – Две доживахи.

Макарцева не ждала разговора. За тридцать лет они со Спешиловой едва перекинулись несколькими словами, не считая ругани. Даже не расслышала сразу.

- Кто?

- Доживахи! – пояснила Спешилова. – Это те, которые в одиночку доживают. Жалко тётю Клаву. Я ж её накануне навещала – всё нормально. Чай пили.

- Сердце, – сказала Татьяна. – Сердце у неё надсаженное было. Сосуды.

Пора было расходиться, но они продолжали стоять – будто заново знакомились друг с другом.

- А знаешь, – сказала Нелька. – Я твоего Костюху всю жизнь любила. Мы же вместе росли, я на два года старше. Я его любила, а когда поняла, что люблю, он, дурак, уже тебя откуда-то привёз.

- Я знаю, – просто сказала Татьяна. – На всей улице только Костя не знал, что ты его любишь.

- Через это меня и Серёга бросил, – сказала Нелька о своём сбежавшем Спешилове. – Двух сыновей вырастили, а ему всё равно со мной плохо было. Нашёл себе городскую под старость лет. Ну и правильно. Зачем со мной жить, если я не люблю?

Макарцевой было известно, что когда схоронили её мужа, Спешилова тайком ревела три дня. Добрый покладистый Костя умер, не зная, что по нему плачет не одна, а две женщины в разных концах деревни. Но теперь делить было нечего. Костя принадлежал им обеим… и не принадлежал никому.

- У меня настойка есть, – сказала Татьяна. – Пойдём ко мне, помянем бабу Клаву, две доживахи? Она бы порадовалась.

- А и чего там? – сказала Нелька. – Пошли, конечно.

Макарцева и Спешилова пошли по опустевшей улице. Это был мир.