Ласки, или Жизнь, ушедшая в имя

Было — и не было, и снова было, и опять ушло, оставив по себе только слово, легкое и теплое, как дыхание на морозном стекле. Кто нынче в Тамбове, проходя по улице Ласковской или минуя светлый, полный солнца и криков купальщиков Ласковский карьер, вспомнит, задумается хоть на мгновение, что здесь когда-то жила своя, отдельная от города, тихая и простая жизнь? Что здесь, у северо-западной заставы, где городское поле переходило в смутную, неверную даль, лежали Выселки, и что потом они стали — Ласками?
И ведь как странно, как непонятно дивно это имя — Ласки. Точно ребенок протянул ручонки к матери, точно женщина провела ладонью по лицу любимого — и остался этот след в самом воздухе места, в земле, в воде. А может, и правда было так: вышли когда-то, в незапамятном уже 1860 году, или еще раньше, люди за черту города, оглянулись окрест — и земля показалась им ласковой. И решили они остаться, пустить корни, родить детей и умереть на этой земле, завещав ей свое бренное тело. И назвали свое поселение — Ласки. Не было в том имени ни громкого геройства, ни святой молитвы, ни властного окрика помещичьей фамилии. Было что-то глубоко человеческое, задушевное, почти интимное. Так называют самое родное, то, что боятся спугнуть громким словом.
И долго они жили этой своей, отдельной жизнью. Деревня Ласки — маленькая точка на карте огромной, холодной и равнодушной империи. В то время как в губернском Тамбове чиновники перекладывали бумаги, а купцы считали барыши, здесь люди глядели в небо и ждали дождя. Здесь рождение человека было событием, а смерть — общим горем. Здесь каждая изба была целым миром, с запахом печного дыма, парного молока и горькой полыни, которой устилали полы. И мир этот был цельным, круглым, замкнутым на себе, как капля воды, в которой отражается солнце. В 1939 году мир этот еще держался. Перепись зафиксировала его, как фиксируют последнее дыхание умирающего — формально, сухо, но с уважением к тому, что еще есть. Деревня Ласки значилась отдельно от города. Она была. Она существовала.
Но город — что такое город, как не огромный, каменный, ненасытный зверь, который дышит трубами и пожирает пространство? Он дышал все ближе, надвигался неумолимо, как судьба. Полковая слобода уже давно примкнула к нему, протянула свои улицы-руки, и Ласки оказались в кольце. Сначала исчезло поле, отделявшее деревню от города, потом — огороды с лопухами и крапивой, потом, глядишь, и плетни пошли под снос. Дома становились другими, людьми овладевало смутное беспокойство, тоска по уходящей тишине. Умирала душа села, уходила в землю, в песок, в воду. Перестали петь петухи по утрам — их заглушил рев первых автомобилей и трамвайные звонки. И когда город окончательно поглотил деревню, включил ее в свою утробу, сделав микрорайоном, что-то неуловимо важное было утрачено. Казалось бы, что в том трагичного? Люди стали горожанами, получили новые удобства, новые стены. Но вместе с тем они потеряли ту самую ласку, которая дала имя их родине.
Но странно и чудесно устроена человеческая память — и память самой земли. Ибо когда кажется, что всё кончилось, что имя осталось только на пыльной табличке улицы Ласковской, из небытия, из самой глубины раненой земли, возникает новое бытие. Люди пришли сюда, на край бывшего села, уже не для того, чтобы жить вековой, оседлой жизнью, а чтобы отдыхать, радоваться, забываться. И земля откликнулась на эту новую ласку.
Образовался Ласковский карьер — огромная, рукотворная чаша, наполненная водой. Смотришь на него и думаешь: не насмешка ли это? Не ирония ли? Взяли землю, вырвали из нее песок и камень для строительства того самого города, который убил Ласки, — и вдруг на месте раны забила живая вода. Вода голубая, прохладная, манящая. И потянулись сюда, к этой воде, словно паломники к забытой святыне, уставшие от жары и бетона горожане. И наполнился воздух над карьером смехом, плеском, веселыми криками. Заработал вейк-парк, разрезая водную гладь дерзкими линиями, расстелились песчаные пляжи, заиграло солнце в брызгах. Точно душа старых Выселок, так долго жившая в полумраке, в тишине и молитвенном созерцании, вдруг вырвалась на волю и закружилась в легкомысленном, языческом танце под открытым небом. И нет в этом кощунства, есть лишь вечное и непостижимое коловращение жизни. То, что было сокровенным и тихим, стало общим и радостным. Ласка семейного очага стала лаской солнца на воде, лаской ветра в волосах, лаской отдыха, дарованного усталому человеку.
И вот, смотрите: снова проект, снова забота, снова внимание. «Формирование комфортной городской среды» — какими сухими, канцелярскими словами это называется! Но за ними, если вглядеться, стоит то же извечное стремление человека к ласке. Будет новый парк, и назовут его гордо и просто — «Ласки». И никто, пожалуй, из тех, кто будет гулять по его аллеям, сидеть на скамейках, целоваться в тени деревьев, не вспомнит тех первых, кто пришел сюда в XIX веке искать покоя и счастья. И не надо. Ибо сущность не в имени и не в форме, а в том непрерывном потоке жизни, что течет сквозь время, меняя русло, но оставаясь той же живой водой.
Так совершился этот круг, этот извечный бег от жизни к смерти и от смерти к новому рождению. Деревня Ласки умерла, растворилась в городе, как растворяется ложка меда в стакане чая, сделав его слаще. Умерла, чтобы воскреснуть в смехе у воды, в зелени нового парка, в том смутном, но властном чувстве покоя и умиротворения, что охватывает каждого, кто приходит сюда. Были люди, которые просто жили. Стало место, где люди учатся радоваться. Было тихое, замкнутое тепло. Стал — свет, открытый всем. И никто не скажет, что хуже, а что лучше. Ибо это одна и та же любовь, одна и та же ласка, только в первый раз шепотом сказанная в тесной избе, а во второй — звонко прокричавшая над простором водной глади.
И стоит ныне над Ласковским карьером тишина, но не та, прежняя, темная и замкнутая, а иная — светлая, полная дыхания большой воды. Стоит и слушает, как бьется пульс нового города. И в самом этом имени — Ласки, — как в переполненной чаше, плещется тоска по утраченному и радость обретенного. И не расплескать бы.