3. Осада

Полнота радости на земле редко обходится без испытаний – так уж устроен этот наш бедный, израненный мир после грехопадения. Где зачинается доброе, кроткое, истинно богоугодное дело, там неизбежно вырастает и внезапное искушение. Словно сам враг рода человеческого не может вынести чистой детской молитвы и присылает своих вестников, дабы проверить верное сердце на прочность, на смирение и на горькую, спасительную верность Господу.
Это случилось накануне великого зимнего праздника, когда самый воздух казался пропитанным ожиданием чуда. Снежная цитадель, которую мы возводили с таким чистым упованием, горела в розовато-золотых тонах заката. Мы с Сашкой и Серёжей стояли внутри, ощущая себя древними витязями, стражами Небесного Града. Анька тихонько обустраивала в угловой нише «госпиталь» для своих кукол, заботливо поправляя на них шерстяные платочки. В этой детской игре была такая святая, невыразимая тишина, какая бывает лишь в преддверии Рождества.
Но тишина эта – о, как хрупка она бывает на грешной земле! Вдруг послышался хруст снега, тяжёлый, безжалостный, и мерзкий раскатистый хохот вспорол морозный воздух. К нашей крепости приближалась банда Васьки.
Васька... Ему было уже года на три больше нашего, крепкий, широкоплечий, с вечно угрюмым, наглым взглядом исподлобья. В его глазах таилась какая-то неутолённая тёмная злоба, какую часто можно встретить в людях, ещё не знавших ласки и Христа. За ним следовала верная его свита, и среди них – Нюрка, вредная, языкастая девчонка с растрёпанными косами, воплощение того мелкого подначивания, которое так жаждет чужих слёз.
– Ишь ты, выстроили замчишко! – Васька сплюнул сквозь зубы на девственно чистый, искрящийся снег. В этом простом жесте было столько презрения к чужому труду, к чужой любви! – Глянь-ко, Нюрка, какую халупу отгрохали. Ну-ка, мелюзга, брысь отсюда! Теперь это наш будет штаб. А будете ломаться – закопаем вас тут, салаги, до весны!
В груди у меня точно плотина прорвалась. Сердце бешено забилось, горячая, яростная обида захлестнула разум. «Как?! – кричало во мне гордое, ветхое человеческое «я». – Столько трудов, столько тайных молитв блаженного Гришки, стоявшего с нами вначале, столько чистых надежд – и всё отдать этому бесу? Этому наглецу?!»
– Не уйдём! – выкрикнул я, шагнув вперёд. Голос мой сорвался на жалкий, дрожащий фальцет, но я сжал кулаки в обледеневших рукавицах, готовый драться до смерти.
Сашка и Серёжа вжали свои головы в плечи, отступая в глубину башни. Они боялись. Да и как было не бояться этой слепой физической силы?
Нюрка злорадно ухмыльнулась, подняв с земли острый кусок ледяной корки:
– Чего ты с ними разговариваешь, Васька? Бей их! Ломай башни! На куски их снежный замок!
И начался штурм. Страшный, бессмысленный в своей жестокости. Васька с диким рёвом налетел на южную стену. Белоснежная кладка, над которой мы дрожали, треснула с жалобным хрустом. Это было не просто разрушение снега – это было попрание нашей детской веры в справедливость.
– Васька, отвали от мелких! Совсем совесть потерял?! – раздался неожиданно крик рыжего Кольки, выбежавшего из-за угла. Он бросился в самую гущу потасовки, пытаясь отчаянно защитить нас.
Воздух мгновенно наполнился криками, летящими глыбами льда, грязью и злобой. Анька, бросив кукол, с плачем побежала к дому. Но самое страшное произошло через несколько секунд. Васька подножкой повалил Кольку на землю, прямо в дорожную жижу. Тот сильно ударился затылком и затих.
Я замер. Время словно остановилось. Васька, тяжело дыша, с искажённым от ярости лицом, встал на колени над поверженным Колькой. В его руках был огромный, острый осколок обледенелой глыбы – кусок нашей бывшей башни. Он занёс его над головой Кольки. В его расширенных зрачках горел недетский, страшный азарт убийства. Тот самый древний, каинов грех, готовый свершиться прямо сейчас, на наших глазах, на этом чистом рождественском снегу.
Ещё мгновение – и прольётся кровь. И финита ля комедия! Душа Васьки погибнет навеки, а Колька... О, Господи! Я закрыл глаза, и в этот ужасающий миг из глубины моего сокрушенного сердца вырвался не крик злобы, а тихий вопль: «Господи, помилуй его! Не попусти греха! Спаси их обоих!..»
В этой тишине, показавшейся вечностью, произошло нечто необъяснимое. То ли мой беззвучный молитвенный выдох достиг небес, то ли Васька сам, заглянув в бездну, ужаснулся своего отражения. Его рука с ледяной глыбой дрогнула. Он посмотрел на бледное, неподвижное лицо Кольки, потом на всех нас, онемевших, беззащитных, плачущих. Острый лёд выпал из его рук, глухо ударившись о снег.
Васька медленно поднялся, тяжело дыша. Наглая маска слетела с его лица, обнажив растерянного, испуганного мальчишку, который сам едва не переступил черту, за которой – вечная тьма. Не говоря ни слова, он повернулся и пошёл прочь. Нюрка и остальные тихо побрели за ним, притихшие и пристыженные.
Колька зашевелился, приходя в себя. А над разрушенной крепостью, сквозь сумерки уходящего дня, загоралась первая вечерняя звезда – вестница великой любви, побеждающей всякую земную злобу.