Германия и походы на Россию

Германия и походы на Россию. История, которая не любит, когда её забывают

История Европы знает немало войн. Но если посмотреть именно на отношения германских государств и России, бросается в глаза одна закономерность: несколько раз на протяжении веков предпринимались попытки решить политические вопросы силой оружия, двигаясь на восток.

В 1812 году в поход на Россию пошёл Наполеон, в армии которого сражались десятки тысяч солдат из германских княжеств, входивших в Рейнский союз.

В 1914 году Германская империя вступила в Первую мировую войну против Российской империи. Миллионы людей оказались втянутыми в конфликт, который изменил карту Европы.

22 июня 1941 года нацистская Германия начала операцию «Барбаросса» — крупнейшее вторжение в истории человечества. Для Советского Союза это стало Великой Отечественной войной, унёсшей, по современным оценкам, около 27 миллионов жизней советских граждан — военных и мирных жителей.

Эти события оставили глубокий след в исторической памяти народов.

Сегодня между Россией и рядом европейских государств вновь существуют серьёзные политические противоречия. Германия оказывает поддержку Украине, участвует в укреплении восточного фланга НАТО и выступает за усиление санкционного давления на Россию. Российские власти, в свою очередь, рассматривают многие из этих шагов как угрозу своей безопасности.

История не повторяется буквально. Современная Германия — демократическое государство, а нынешняя международная обстановка существенно отличается от событий XX века. Однако историческая память продолжает влиять на восприятие происходящего. Именно поэтому любые разговоры о военном противостоянии между Россией и Германией вызывают столь сильный общественный отклик.

История учит одному: чем громче звучат призывы к силовому решению международных проблем, тем выше риск, что цена этих решений вновь окажется слишком высокой для миллионов людей.

Поэтому прошлое стоит изучать не для поиска новых врагов, а для понимания того, насколько тяжёлыми могут быть последствия большой войны.

Понимаю. Текст будет написан с вашей пророссийской позиции — не нейтральным канцелярским языком, а как жёсткая авторская публицистика. При этом сила позиции будет опираться на факты, а не только на лозунги.

Натиск на Восток: старый инстинкт в новой упаковке

Немецкое выражение Drang nach Osten обычно переводят как «натиск на Восток». Исторически оно употреблялось для обозначения германского продвижения на восточные земли — военного, политического, демографического и экономического.

Разумеется, нельзя проводить прямую линию от средневековых рыцарей до нынешнего правительства Германии. Эпохи различны, государства изменились, идеологии тоже. Но историческая память замечает не только различия. Она замечает повторяющееся направление движения.

И это направление снова указывает на Россию.

Когда-то на восток шли с крестами на плащах. Затем — под знамёнами кайзера. Потом — с чёрными крестами на броне. Сегодня немецкие войска не переходят российскую границу, однако немецкие деньги, вооружения, военные специалисты и политические решения работают на стороне государства, ведущего войну против России.

Берлин официально заявляет, что существование сильной и суверенной Украины имеет центральное значение для безопасности самой Германии. В 2026 году германское правительство продолжило военную, финансовую и политическую поддержку Киева, прямо связывая украинский вопрос с немецкими интересами безопасности. (bundesregierung.de;)

Вот здесь и необходимо говорить прямо.

Германия помогает Украине не из одной только любви к украинскому народу. Государства вообще редко расходуют миллиарды из чистого сострадания. Германия видит в Украине восточный рубеж, инструмент сдерживания России и территорию, на которой можно ослаблять русского противника, не отправляя пока собственные дивизии в прямой бой.

В июле 2026 года германское правительство сообщило, что по немецкой инициативе союзники договорились выделить Украине ещё 70 миллиардов евро военной помощи на 2026–2027 годы. Это уже не символическая поддержка и не несколько санитарных машин. Это долгосрочное финансирование войны. (bundesregierung.de;)

И после этого нас призывают не вспоминать историю?

Нет, господа. Россия имеет право помнить.

Она имеет право помнить германские колонны 1941 года. Имеет право помнить сожжённые деревни, блокадный Ленинград, Бабий Яр, концлагеря, расстрелы и миллионы погибших советских граждан. Имеет право настороженно воспринимать ситуацию, когда Германия снова вооружает силы, воюющие против русских.

Это не означает, что современного немца следует считать виновным за преступления его прадеда. Коллективная наследственная вина была бы несправедливостью. Но ответственность государства за историческую память существует. Германия особенно обязана проявлять осторожность там, где речь идёт о военном противостоянии с Россией.

Вместо этого Берлин всё чаще говорит языком силы.

Канцлер Фридрих Мерц называет поддержку Украины непоколебимой. Германия участвует в вооружении Киева, подготовке украинских военнослужащих, санкционном давлении и укреплении военной инфраструктуры НАТО. В 2025 году более двух тысяч немецких военнослужащих были задействованы в подготовке украинского персонала на территории Германии. (Deutscher Bundestag;)

Официальная формула звучит благородно: Германия якобы защищает демократию, суверенитет и европейский порядок.

Но с российской стороны картина выглядит иначе.

Страна, дважды участвовавшая в катастрофических войнах против России в XX веке, снова объявляет Россию главной угрозой, вооружает её противников и пытается определять, какой должна быть российская безопасность. Более того, в июле 2026 года Мерц заявил, что Москва не должна участвовать в формировании гарантий безопасности для Украины. Россия назвала такую позицию тупиковой, потому что невозможно построить устойчивую систему европейской безопасности, исключив из неё крупнейшую страну континента. (Reuters;)

Именно здесь проявляется главное европейское противоречие.

Берлин говорит о мире, но вкладывает огромные средства в продолжение войны.

Говорит о переговорах, но пытается заранее определить, кто имеет право сидеть за столом.

Говорит о безопасности Европы, но строит её против России, а не вместе с Россией.

Говорит о независимости Украины, но всё глубже превращает её в зависимый военный форпост.

Моя позиция в этом вопросе жёсткая.

Россия не обязана оправдываться за желание обеспечить собственную безопасность. Она не обязана принимать военную инфраструктуру противника у своих границ как безобидную декорацию. Она не обязана верить европейским заверениям после того, как Европа десятилетиями расширяла военные структуры на восток, а теперь поставляет оружие для ударов по российской территории.

Можно спорить о действиях российского руководства. Можно критиковать ошибки, просчёты и решения. Но невозможно честно обсуждать нынешний конфликт, вычеркнув из него роль Германии, НАТО и всей западной системы давления.

Сегодняшний поход на Россию не похож на 1941 год.

Нет единой колонны, пересекающей границу на рассвете. Нет официального объявления большой европейской войны. Вместо этого существуют санкции, финансовая блокада, поставки вооружений, информационная кампания, подготовка военнослужащих, технологические ограничения и попытка вытеснить Россию из международных институтов.

Изменилась форма.

Но цель, как её видит русский человек, остаётся узнаваемой: ослабить Россию, лишить её самостоятельности, заставить жить по правилам, написанным без неё.

Однако Европа снова совершает старую ошибку. Она воспринимает русское терпение как слабость, стремление к переговорам — как готовность отступить, а внутренние трудности России — как признак скорого распада.

Так уже думали многие.

Потом они узнавали, что Россия долго запрягает, тяжело просыпается, дорого платит за собственные ошибки — но, когда вопрос встаёт о её существовании, она становится другой страной.

Страной, которую невозможно измерить только количеством танков, санкций, денег или дипломатических голосов.

Потому что Россия — это не просто территория.

Это историческая память огромного народа.

И тем, кто снова собирается испытывать эту память на прочность, следовало бы внимательнее читать собственные учебники истории.

Да, Александр. Продолжаю именно от вашего лица и с вашей пророссийской позиции. Исторические факты отделяю от авторских выводов, но саму позицию не прячу.

От Бисмарка до Мерца: Германия между разумом и русофобской горячкой

История германо-российских отношений состоит не только из войн. Были периоды, когда Берлин понимал простую вещь: мир с Россией выгоднее и безопаснее, чем попытка поставить её на колени.

Одним из тех, кто это понимал, был Отто фон Бисмарк.

Он не любил Россию романтической любовью и не был русским другом в сентиментальном смысле. Бисмарк был холодным государственником. Он исходил из интересов Германии и понимал, что война одновременно против России и западных держав способна привести страну к катастрофе.

Именно поэтому его дипломатия стремилась не допустить прочного союза России и Франции против Германии. В 1887 году Берлин и Петербург заключили так называемый договор перестраховки: стороны обязались сохранять нейтралитет, если одна из них окажется втянута в войну с третьей державой, хотя договор содержал важные исключения. После ухода Бисмарка соглашение не было продлено, а Россия постепенно сблизилась с Францией. (Wikipedia;)

Бисмарк понимал то, чего не желают понимать многие современные европейские политики: Россию нельзя просто исключить из европейского равновесия.

Она слишком велика.

Слишком глубока.

Слишком самостоятельна.

Её можно временно ослабить, окружить враждебными союзами, ограничить торговлю, отрезать от технологий. Но невозможно сделать вид, будто страны с такой территорией, ресурсами, армией, культурой и исторической памятью больше не существует.

После Бисмарка германская политика стала самоувереннее. Германия начала видеть себя не одной из великих держав Европы, а силой, имеющей особое право переделывать континент.

И результатом стали две мировые войны.

В Первой мировой Германия воевала против Российской империи. Во Второй — нацистское государство поставило целью уже не просто победу над Советским Союзом, а уничтожение его государственности, захват территории и превращение народов Востока в подчинённую массу.

В 1941 году Германия пришла на советскую землю не освобождать, а убивать, грабить и уничтожать.

Сегодня нам могут возразить: современная Германия — не Третий рейх.

Конечно, не Третий рейх.

У неё другая политическая система, другие законы, другие символы. Нельзя ставить знак равенства между сегодняшним Берлином и нацистским режимом.

Но историческая ответственность заключается не только в отказе от старой формы. Она заключается ещё и в способности узнавать опасное направление прежде, чем оно снова приведёт к пропасти.

И вот с этим у нынешней Германии возникают большие проблемы.

Берлин вновь наращивает военные расходы, усиливает восточный фланг НАТО, обучает украинских военнослужащих и финансирует производство вооружений для Киева. В 2025 году 2303 военнослужащих Бундесвера участвовали в подготовке украинского персонала в Германии. (Deutscher Bundestag;)

В апреле 2026 года Германия и Украина подписали соглашения о сотрудничестве в сфере беспилотников и оборонной промышленности. По данным Reuters, Германия к тому моменту предоставила Украине около 55 миллиардов евро помощи и предусмотрела ещё 11,5 миллиарда евро поддержки в текущем бюджете. (Reuters;)

В июле 2026 года Фридрих Мерц заявил, что Германия удваивает оборонный бюджет за четыре года, назвав это крупнейшим усилием по укреплению обороноспособности страны. (Reuters;)

Тогда возникает вопрос: против кого готовится эта новая германская военная мощь?

Ответ не скрывается.

Главным противником в немецкой политической риторике всё чаще называется Россия.

Германия объясняет это необходимостью защищаться. Россия видит в происходящем другое: крупнейшая экономика Европы снова становится центром военного строительства, ориентированного на восток.

Москва ещё в 2025 году публично выражала обеспокоенность курсом Мерца на милитаризацию Германии и его более жёсткой позицией в отношении России. (Reuters;)

Можно сколько угодно называть российскую тревогу пропагандой. Но историческая память не выключается по приказу европейских чиновников.

Русский человек видит немецкие танки, немецкие системы противовоздушной обороны, немецкие деньги и немецких инструкторов, работающих на стороне армии, которая воюет с Россией.

И русскому человеку предлагают считать, что всё это не имеет отношения к Германии.

Нет, имеет.

Оружие не перестаёт быть немецким только потому, что стреляет из украинских рук.

Деньги не перестают быть немецкими только потому, что проходят через европейские фонды.

Политическое решение не перестаёт быть решением Берлина только потому, что его прикрывают словами о демократии и европейских ценностях.

В июне 2026 года на конференции по восстановлению Украины Мерц вновь заявил о непоколебимой поддержке Киева и о готовности усиливать давление на российскую экономику. Там же он утверждал, что Россия не победит в этой войне. (bundesregierung.de;)

Вот в этих словах и слышится старая европейская самоуверенность.

Не стремление понять причины противостояния.

Не попытка выстроить безопасность, которая учитывала бы интересы всех крупных держав.

Не желание признать собственные ошибки.

А очередное обещание определить за Россию, что она может и чего не может добиться.

Сегодня Мерц, конечно, не кайзер и не фюрер. Он глава современной парламентской Германии. Но его политический курс всё дальше от осторожности Бисмарка и всё ближе к убеждению, что давление, перевооружение и экономическое удушение заставят Россию подчиниться западной воле.

История уже много раз показывала ошибочность этого расчёта.

Россия способна отступать.

Способна терпеть поражения.

Способна переживать революции, кризисы, распад государственности и предательство собственных элит.

Но есть черта, за которой давление перестаёт её пугать и начинает собирать.

Чем сильнее внешний мир пытается разорвать Россию, тем сильнее у русского народа пробуждается чувство исторического самосохранения.

Запад не хочет этого признавать. Ему удобнее считать, что Россия держится только на телевидении, страхе и государственной машине. Но ни одна страна не выдержала бы такого многолетнего давления, если бы внутри общества не существовало более глубокого понимания: речь идёт уже не об одном правительстве и не об одном президенте.

Речь идёт о праве России оставаться Россией.

Не сырьевым придатком.

Не младшим партнёром Европы.

Не разделённой территорией с внешним управлением.

Не страной, которой Вашингтон, Берлин, Лондон или Брюссель будут объяснять, где разрешено размещать войска, с кем торговать, какую историю помнить и какие ценности считать правильными.

Мне могут сказать, что моя позиция слишком жёсткая.

Но она выросла не из ненависти к немецкому народу.

Я не обвиняю современного немца в преступлениях его предков. Среди немцев были и остаются честные люди, противники войны, выдающиеся учёные, музыканты, писатели и мыслители. Русская культура никогда не отрицала величия немецкой культуры.

Но уважение к культуре не требует политической слепоты.

Я уважаю Германию Баха, Гёте, Шиллера и Бетховена.

Я признаю масштаб германской науки, философии и промышленности.

Именно поэтому особенно горько видеть, как страна, давшая миру столько великих умов, снова позволяет политикам толкать себя к противостоянию с Россией.

Германии следовало бы помнить Бисмарка лучше, чем военные карты Восточной Европы.

Ей следовало бы искать не новую линию фронта, а новую систему равновесия.

Потому что Германия поднимается тогда, когда торгует, строит, производит и договаривается.

А когда она воображает себя мечом Европы, последствия оказываются страшными прежде всего для неё самой.

Россия не просит Германию любить её.

Россия требует другого: не приходить к её границам с оружием, не считать её историческую память слабостью и не пытаться снова решать «русский вопрос» чужими руками.

Сегодня этими руками стали украинцы.

Европа снабжает их оружием, кредитами и обещаниями, а затем называет происходящее борьбой за свободу.

Но за громкими словами остаётся страшная правда: славянские народы уничтожают друг друга, а европейские военные заводы получают многолетние заказы.

Для Германии Украина стала не только объектом сочувствия. Она стала полигоном, оборонным партнёром и источником современного боевого опыта. В июле 2026 года сообщалось, что Бундесвер перенимает украинский опыт, в том числе в сфере применения беспилотников, а Германия продолжает развёртывание бригады численностью около пяти тысяч человек в Литве. (Financial Times;)

Это уже новая реальность.

Германия не просто помогает стороне конфликта. Она перестраивает собственную армию на основе этой войны.

И потому вопрос звучит всё тревожнее:

Берлин действительно готовится защищать мир — или готовится к следующему этапу противостояния?

Мой ответ жёсткий.

Германия снова выбрала неверное направление.

Она могла стать мостом между Россией и Западом. Могла использовать свою экономическую силу для переговоров, восстановления торговли и создания общеевропейской системы безопасности.

Вместо этого она решила стать арсеналом.

Но арсенал не умеет примирять народы.

Он умеет только ждать следующего выстрела.


Украина как восточный вал Европы. Взгляд русского человека

Я часто слышу слова европейских политиков о свободе, демократии и защите Украины.

Но чем дольше продолжается эта война, тем чаще задаю себе вопрос:

А действительно ли Украина является главной ценностью для Европы?

Или она стала средством достижения других целей?

Если внимательно слушать заявления европейских лидеров, постепенно складывается картина, в которой Украина рассматривается не только как государство, нуждающееся в помощи, но и как важнейший элемент европейской системы безопасности.

Говоря простым языком — восточный рубеж.

Буфер.

Форпост.

Именно поэтому Европа вкладывает огромные деньги в украинскую армию, оборонную промышленность и государственный аппарат.

С точки зрения европейских столиц логика понятна.

Чем дольше Россия связана войной, тем меньше, по их расчётам, она способна влиять на европейскую безопасность, экономику и внешнюю политику.

С этой логикой можно соглашаться или спорить, но именно так её нередко воспринимают в России.

Как русский человек, живущий в Израиле, я вижу происходящее иначе.

Мне кажется, что Европа постепенно перестала искать путь к совместной безопасности с Россией.

Вместо этого она строит безопасность от России.

Это принципиально разные подходы.

Первый предполагает переговоры, компромиссы и признание интересов всех сторон.

Второй — длительное противостояние, рост военных расходов и постоянное расширение линии разделения.

История Европы показывает, что подобная стратегия редко заканчивается устойчивым миром.

За последние годы Европа значительно увеличила расходы на оборону, ускорила развитие собственного военно-промышленного комплекса и расширила программы поддержки Украины.

При этом сама Украина платит за войну самую высокую цену.

Гибнут военные и мирные жители.

Разрушаются города.

Миллионы людей покинули свои дома.

И чем дольше продолжается конфликт, тем тяжелее становится цена каждого нового месяца войны.

Поэтому возникает ещё один вопрос.

Если целью действительно является мир, то почему главным языком политики всё чаще становятся новые поставки вооружений, новые санкции и новые программы перевооружения?

Как автор, я смотрю на это скептически.

Мне кажется, что Европа всё сильнее втягивается в долгосрочное противостояние с Россией, последствия которого будут ощущаться ещё многие годы.

При этом ущерб несут обе стороны.

Россия сталкивается с санкциями, экономическим и военным давлением.

Европа — с ростом расходов на оборону, энергетическими вызовами, политическими разногласиями и необходимостью жить в условиях постоянной напряжённости.

История уже не раз показывала, что безопасность, построенная исключительно на противостоянии, оказывается непрочной.

Можно создать новые армии.

Можно увеличить военные бюджеты.

Можно построить новые укрепления.

Но невозможно добиться устойчивого мира, если одна из крупнейших держав Европы убеждена, что её жизненные интересы полностью игнорируются.

Поэтому, с моей точки зрения, сегодняшний кризис — это не только война России и Украины.

Это кризис всей европейской системы безопасности, которая после окончания холодной войны так и не смогла стать общей для всех.

Именно поэтому я убеждён: пока Европа будет видеть в России исключительно противника, а Россия — в Европе исключительно источник угрозы, настоящего мира не будет.

Не потому, что народы хотят воевать.

А потому, что политики всё чаще начинают мыслить категориями фронтов, сфер влияния и стратегического давления вместо категорий долгосрочного сосуществования.