Кумпарсита на граблях

Прямоходящий примат и другие


— А я вам в десятый раз уже повторяю, что светоч не сволочь, и мягкий знак на конце не ставится! — горячо убеждал сотоварищей, собравшихся в Сапожниковом переулке,  большеголовый поэт с белой бородой.

Предводитель писучей братии — Адольф Мамаевич Брюшной — совсем недавно вышел на свободу из-под домашнего ареста, устроенного его женой, и быстро развил кипучую деятельность. Тем более, что после ужина с морскими ежами в «Майами-Бич» и удаления геморроя Брюшной ни на секунду не мог присесть. Он постоянно вскакивал, будто ему на стул какой-то озорник-невидимка подкладывал канцелярские кнопки.

Коллеги ехидно прозвали Адольфа Мамаевича «прямоходящим приматом». Лицо у фюрера литераторов было, как у гоминида, по ошибке проглотившего вместо банана кактус — глаза навыкате, челюсть отвисшая, слюни изо рта текли Ниагарским водопадом, а седые волосы на макушке были вздыблены ирокезом.

— Да где же его ставить ещё?! — Адольф Мамаевич возмущённо собрал в платок пену со рта и энергично зашагал по кабинету вдоль инвалидных колясок, в которых сидели литераторы. — Если твёрдый знак ставится в середине слова, то мягкому на конце самое место!

Брюшной негодовал на шибко умного, понаехавшего из Самарканда и строящего из себя теперь почтенного аксакала, Стаса Мурзилкина, поэта с белой бородой. Он горделиво стоял перед Адольфом Мамаевичем в тюбетейке и бухарском расписном халате, держа на руках рюкзачок, набитый диковинными книгами.

— А я продолжаю настаивать! — не унимался белобородый поэт с лицом пекинеса, он вынул из рюкзачка учебник русского языка за пятый класс, поправил пенсне и завыл нараспев, как на панихиде. — Аще говорю вам: мягкий знак ставится на конце существительных женского рода, а на конце существительных мужского рода мягкий знак не ставится, ибо светоч не сволочь!

— Сам ты сволочь и воинствующая серость!

Адольф Мамаевич пришёл в ярость. Он для этой пишущей звездобратии, страдающей неоперабельной звёздной болезнью, выбил списанные в доме престарелых инвалидные коляски для написания новых романов, выпросил у губернатора денег на издание патриотического альманаха ко дню знаменательного праздника, сам же и название придумал — «Светочь» — а они всё кочевряжатся, всё им не так, лишь бы выделиться своей мнимой учёностью перед другими да гордыню свою потешить.

— Майн фюрер! — истошно заорал и вскочил со своей коляски Вадик Мотыльков.

Мотыльков, похожий на одного из деревянный солдат Урфина Джюса, был патологически предан Адольфу Мамаевичу и обращался к нему не иначе как — «майн фюрер». Вадик работал в «Мираторге» в убойном цеху, где рубил служебной секирой головы заморским быкоящерам. С этой секирой Мотыльков не расставался нигде и всегда находил время приласкать её остриё точильным бруском, будь то в постели с властной женщиной из «Единой России», или на собрании литераторов в Сапожниковом переулке. И пусть властная женщина, однажды среди ночи обнаружив под одеялом стальную соперницу, решительно дала Вадику отставку, а коллеги-литераторы никогда не протягивали ему руки, боясь, что он отсечёт её одним махом, Мотыльков был вполне доволен своей точильной и рубильной жизнью.

— Майн фюрер! — уже более сдержанно прокричал эпигон братьев Стругацких. — Позвольте, я отрублю голову этому негодяю!

— Не время, Вадик, не время, — Адольф Мамаевич снова собрал слюни в платок и протёр ими свою заскорузлую шею.

— Можно на конце названия «Светоч» поставить не мягкий, а твёрдый знак, — примирительно сказал поэт с белой бородой. — Такие нормы существовали до большевистской реформы русского языка, и мы тем самым подчеркнём преемственность...

— Ох уж она эта грамота проклятая! — протяжно завыла Кобзариха. — Кто её только выдумал?!

После того, как Кобзариха превратилась в Етти и её объявили царицей Непала на симпозиуме антропологов в Катманду, с ней произошла непредвиденная метаморфоза. Может от высокогорного климата, а может от неправильного и обильного питания, но у Христи Петровны стала интенсивно выпадать шерсть. Вскоре она опять превратилась в безобразную мегеру, вроде той старухи, что сидела у разбитого корыта и пилила своего безответного старика.

Облысевшую Кобзариху раскороновали и с позором экстрадировали на историческую родину, поместив клетку с нею в багажном отделении поезда. Но, раз вкусив славы нечеловеческой, старая мегера очень хотела вновь оказаться в мейнстриме мировых новостей. Адольф Мамаевич предложил ей стать русалкой. Для этого требовалось как можно чаще держать ноги в ведре с водой, и со временем, как уверял Брюшной, они превратятся в рыбий хвост. Предводитель даже пошёл на военную хитрость, и когда Кобзариха заметила прилипшие к её булдыжкам чешуйки карпа, приготовленного к ужину женой Адольфа Мамаевича, то настолько уверовала в своё грядущее русалочье превращение, что даже во сне стала мариновать ноги в ведре с водой.

— Кто грамоту выдумал? — сердито нахмурил брови Брюшной. — Да Екатерина Вторая! Немка! В восемнадцатом веке!

— Позвольте с вами не согласиться, — надменно возразил поэт с белой бородой. — А Кирилла и Мефодия куда прикажете деть? Между причим День славянской письменности...

— Молодой человек! — срезал Мурзилкина безбородый, высохший, как мумия, старик Фома Криволуцкий.

Если для бабушек умопомрачительная скидка на возраст является бальзамом на душу, то у дедушек подобное обращение способно вызвать приступ кровной мести. Поэтому поэт-пекинес гневно фыркнул в ответ:

— От молодого слышу!

В литераторских кругах Криволуцкий носил образ краеведа земного шара с разбитыми очками. Очки ему раскрошил один местный поэт с пудовыми кулачищами, по пьяни принявший краеведа за немецкого фашиста. С тех пор Криволуцкий никогда больше не снимал этих очков и с гордостью всем говорил: «Меня бьют — следовательно, я существую!»

— Молодой человек! — снова воскликнул краевед, уничижительно глядя поверх разбитых стёкол на кадия-эфенди средней полосы России. — А вы уверены, что хорошо знаете историю?

 — Получше некоторых! — огрызнулся поэт-пекинес.

— Батюшки мои! — ядовито улыбнулся Фома Криволуцкий. — Значит вы взяли на себя смелость утверждать, что до Кирилла и Мефодия наши предки по деревьях лазали без порток. А не доводилось ли вам когда-либо слышать о Велесовой книге? Если бы в вашем распоряжении оказались дощечки Изенбека...

— Дощечки Изенбека — это такой же фейк, как и Сионские протоколы! — стал в позу дуэлянта поэт с белой бородой.

— Да что вы говорите? — принял вызов краевед земного шара. — А страна Гардарика, а Беловодье, а Китеж-град, по-вашему, тоже фейк? Да вы невежа, милостивый государь!

— Невежу в зеркале увидишь! — зарычал поэт-пекинес, готовый броситься в драку.
Ничто так не сводило Адольфа Мамаевича с ума, как малопонятная ему беседа двух рафинированных интеллигентов.

— Господи, — закатил глаза вверх фюрер литераторов, — что они буровят?! Какие, нахрен, дощечки?! Я привёз им почти новые коляски! Что за чушь они несут?!
Адольф Мамаевич приложил к лицу платок, и тот сразу насквозь промок от слюней и пота. Выжав его, как тряпку, в ведро Кобзарихи, Брюшной крикнул, будто собаку позвал:

— Макс!

Макс Полубогов был самым молодым на сборище стариков-литераторов. Этот одинокий тридцатисемилетний мужик в пиджаке лицом был похож на Зеленского, а комплекцией — на Ким Чен Ына. Когда поэт Полубогов поступил на службу библиотекарем, его коллеги-женщины долго бились над тем, чтобы отучить Макса от вредной привычки грызть ногти. И теперь из нагрудного кармана пиджака у поэта всегда выглядывали авторучка для автографов и надфиль для обточки ногтей.

Главным девизом Полубогова было: «Если хочешь быть здоровым, ешь один и в темноте». Макс давно разочаровался в женщинах и не подпускал их к своему служебному жилищу на пушечный выстрел. Через него прошла вереница тарелочниц и прихлебательниц, соблазнившихся на исходящий изо рта поэта сытный запах майонеза, кетчупа и солёного укропа. Все они, на ночь глядя, клялись Полубогову в любви и преданности, а наутро так и норовили сунуть нос в его кастрюлю с борщом или компотом.

— Макс! — опять рявкнул Брюшной. — Ты молодой, продвинутый, ты что-нибудь понял?

— Я понял, Адольф Мамаевич.

— Что ты понял?

— Их было двое или четверо, но я точно не уверен.

— О, Господи! — припадочно возопил Брюшной. — Не хватало ещё, чтобы мы все перессорились! А ты, старая, что поняла?

— Да рази же их поймёшь, Адольфушка, — Кобзариха бултыхнула ногами в ведре. — Бают, точно профессора.

Глаза Адольфа Мамаевича налились кровью, как у маньяка:

— Профессорам!!! Но пасаран!!!

И, скрестив руки в локтях, Брюшной изобразил такой неприличный жест, что его уразумела даже Кобзариха:

— Правильно, Адольфушка, это по-нашему, теперь все всё поняли.
 
— Слушай, Адик, — подал голос старый сатир Виталька Расплюев с жёлтым лицом, потрескавшимся, как глиняный горшок, добытый археологами на раскопках древнейшего городища, — альманах у нас патриотический, значит и название должно быть...

— Что предлагаешь? — подскочил к нему Брюшной.

— Светоч, это что-то панихидно-кадильное. Давай назовём альманах именем какого-нибудь знаменитого ратоборца.

— Где ж ты раньше был? — с укором скривил рот Адольф Мамаевич.

— Семки ел, — весело потряс в руке пакет «Бабкиных семечек» Расплюев, и выплюнул на пол жменю шелухи, скопившейся у него, как у хомяка, за щеками.

Идея Расплюева понравилась литераторам и они закидали Адольфа Мамаевича креативными идеями — Иоанн Антонович, Гарри Поттер, адмирал Кутузов, Гостомысл, Памела Андерсон, Кочубей и Челубей...

— Да подождите вы черти!!! — завизжал Адольф Мамаевич, извиваясь, будто его бомбардировали камнями. — Как всё упомнить?! Как выбрать?!

— А я знаю как! — осенило Полубогова. — Когда я думаю, какой мне стих выложить в Телеге, то распечатываю их все на бумаге, раскладываю на полу и хожу по ним раздумчиво с закрытыми глазами. На каком листке остановлюсь, тот и выбираю.

— Тогда нам бумага нужна и маркер, — снова выплюнул горсть шелухи Расплюев.

— Сейчас всё будет! — Адольф Мамаевич взбодрился от конструктивного предложения и ткнул пальцем в смартфон. — Алё, «Единая Россия»? Соседи ваши беспокоят с четвёртого, писатели... Отправили к вам нашего курьера... Передайте ему пачку бумаги и маркер... Как это зачем? Заявления писать будем... О вступлении в «Единую Россию»... Да, нас пятьсот человек... И все писатели... Договорились!

Брюшной протёр непросыхающим платком заплёванное стекло смартфона и облегчённо выдохнул:

— Дуй, Макс, на третий этаж к единороссам, будем названия для альманаха писать.


Кастинг в Ноевом ковчеге


Когда все листики с предложенными литераторами названиями для будущего альманаха были подписаны и разложены на полу в шахматном порядке, Полубогов резко мотнул головой, передёрнул плечами, томно глянул на Расплюева из-под опущенных ресниц и чувственно прошептал:

— Музыку, Виталь Николаич!

Виталька Расплюев выплюнул изо рта ещё жменю шелухи, запихнул поглубже в карман пакет с семками, чтобы не выпал, кряхтя поднялся с инвалидного кресла и снял с гвоздя в стене старый аккордеон, забытый прежним предводителем литераторов Кричалкиным.

Шершавые пальцы старого сатира пробежались по клавишам и полилась мелодия вроде той, под которую танцевали Волк с Зайцем из «Ну, погоди!». Макс, запрокинув голову и зажмурив глаза, стал экспрессивно выхаживать взад-вперёд, будто у него в руках были палки для скандинавской ходьбы. У Адольфа Мамаевича густой туман окутал глаза от душещипательных звуков аккордеона и от любования телесами Полубогова.

Так бы и длилась их идиллия — Виталька с тельняшке и шортах наяривал на гармошке, притопывая сандалиями; Полубогов куролесил по комнате в парадном пиджаке и бейсболке, лихо сдвинутой на левое ухо, с надписью «U.S.A.» на козырьке; Кобзариха с ногами в ведре сидела в рыбацком плаще, опустив голову, будто рыбу удила; Мотыльков в измятой форме тюремного надзирателя, доставшейся ему от прежней работы, оттачивал секиру, словно добросовестный палач перед казнью; Мурзилкин в бухарском халате поглаживал свою белую бороду и повторял: «Любо!»; Криволуцкий втихаря успел принять на грудь и теперь сладострастно дремал в зипуне из краеведческого музея; а Адольф Мамаевич, точно ослепший от вихляний двухъядерной задницы Полубогова, судорожно искал по карманам своей «цифры» платок, слюни пытаясь унять — но...

Но — перекатываясь с пяток на носки, с носков на пятки, Полубогов наступил на зубья, стоявших в углу граблей, и получил концом их берёзового черенка прямо в глаз.

— Хе-хе-хе, — глумливо засмеялся Мотыльков. — довыпендривался наш господинчик-кимченынчик.

— Адольф Мамаевич, — захныкал Полубогов, зажав глаз ладонью. — Гематома будет. Откуда здесь грабли? Я не могу так творить!

— Откуда у нас грабли?! — грозно зарычал Брюшной.

— Адольфушка, — покаянно зарыдала Кобзариха, — мои это грабельки. Да рази же я знала? На подработку устроилась по территории... Икорки паюсной очень хочется... Я же будущая русалка... Да рази же мне нельзя? Хоть ложечку...

— Дура ты старая, всю обедню испортила! — выругался Адольф Мамаевич.

Он собрал с пола листки, истоптанные Полубоговым, и объявил:

— Поступим старым проверенным способом: мозговой штурм!

— Давай, Адик, мы готовы! — поддержал Расплюев и почесал макушку, как Иванушка-дурачок.

— Что у нас тут? — Брюшной надел очки. — Иоанн Антонович! Это чьё?

— Моё, — важно встал поэт с белой бородой.

— Что за хрен с горы? Почему не знаю?

— Между прочим, — ехидно вставил краевед земного шара, — Иоанн Антонович не был изображен на генеалогическом древе Романовых в год празднования трёхсотлетия династии.

— Это потому, что эти ироды Романовы сначала свергли младенца-императора, а потом закололи его в темнице. И всю свою короткую жизнь он был для них «человеком без имени».

— Так нахрена ты нам предлагаешь человека без имени?! — заорал Адольф Мамаевич.
 
— Мы какой альманах собираемся издавать? Патриотический или безымянный?! — Брюшной гневно распахнул окно и листик с Иоаном Антоновичем полетел во двор.

— У каждого свой вкус, сказал индус, — фыркнул поэт с белой бородой.

— Следующий, — продолжил Адольф Мамаевич, — адмирал Кутузов.

— Это я, — поднял руку Расплюев.

— Так он же без глаза.

— Увечье получил в морском бою, — пожал плечами Виталька.

— Ах ты, толоконный лоб, — скривился Брюшной. — Да где же ты видел, чтобы на обложках патриотических альманахов увечья демонстрировали?

И «адмирал» Кутузов полетел на мостовую вслед за Иоаном Антоновичем.

— Гостомысл, — прочёл надпись на третьем листке Адольф Мамаевич.

— Это мой вариант, — подал голос Криволуцкий, уже разбуженный неутихающим хныканьем Полубогова у себя над ухом.

— Гостомысл, — задумчиво повторил Брюшной. — Это, должно быть, что-то по ГОСТу, но от тебя, Криволуцкий, никогда ничего хорошего не дождёшься, одни подлости и пакости.

Так и Гостомысл был выброшен в окно.

— Гарри Поттер чей?

— Мой.

— Макс, — снова заорал Брюшной. — ты дебил в четвёртом поколении! Из-за твоего Гарри Поттера нас всех объявят иноагентами и отправят в Гаагу, где за одно только посещение сортира дерут целую евру!

И Гарри Поттер выпорхнул за оконную створку вниз головой.

— Памела Андерсон.

—Адольф Мамаевич! — вскочил Мотыльков. — С тех пор как меня бросила женщина из «Единой России»...

— Так найди себе из «Справедливой России», — сально усмехнулся Брюшной. — Вон их сколько по рынку бродит, там где клубника и черешня, только секиру под полу спрячь, а то бабы, как куры, разбегутся врассыпную.

Памела Андерсон тоже была вышвырнута на улицу.

— Слышь ты, козёл! — грянул с улицы хриплый голос.

Адольф Мамаевич высунулся в окно и увидел матёрого дворника, яростно тычущего черенком метлы вверх:

— Ещё хоть одну бумажку выбросишь на мою территорию, я не поленюсь и сам сделаю из тебя Памелу Андерсон!

Вознегодовавший Брюшной хотел было разразиться в ответ гневной тирадой рассерженного патриота, но вместо слов целый каскад нервно-паралитических слюней изо рта фюрера литераторов обрушился на несчастного дворника, который так и застыл на месте, как парильщик под разверзшейся над ним бочкой с ледяной водой.

— Кочубей или Челубей, — обтёр губы в пене платком Адольф Мамаевич, изучая последний листок. — Так я не понял! Кочубей или Челубей? Или они вместе? Как Чук и Гек? Кто они, вообще, такие?!

— Да рази же я знаю, Адольфушка, кто из них Кочубей, а кто Челубей? — разрыдалась Кобзариха.

— А кто знает? — Адольф Мамаевич сурово оглядел литераторов.

Расплюев с Мотыльковым имели такие же пробелы в знании отечественной истории, как и Брюшной с Кобзарихой, а чтогдекогдашники Мурзилкин с Криволуцким решили прикинуться дурачками из вредности.

— Помню я, — вытерла слёзы рукавом Кобзариха, — как учитель наш на истории рассказывал про него, Кочубея или Челубея энтого. Да рази же до того мне было? Парень у нас один сидел у окна, стихи писал. А мне их так хотелось, только неграмотная я...

— Да нахрена тебе тогда стихи были нужны? — разозлился Брюшной.

— Как это нахрена? — удивилась Кобзариха. — Чтобы сборничек издать, чтобы в Союз писателей вступить. Писатели тогда зажиточными были, как обкомовские. Рыбкой деликатесной лакомились, икорку паюсную на масличко намазывали и кофий с лимоном пили, — старая мегера причмокнула губами и снова затряслась от рыданий. — А мне так хотелось, Адольфушка, хоть ложечку икорки паюсной...

— Ну будет, будет, старая! — нетерпеливо расхаживал по комнате прямоходящий примат. — Напряги свой умишко чахлый, может вспомнишь...

— Да рази я могу? — заблажила Кобзариха. — Парня я энтого на гумно заманила... А у нас такое гумно, Адольфушка, вся деревня переженилась... Я его к стенке припёрла, а сама, в чём мать родила, говорю: «Доставай стихи! Меняться будем!»

— Охренеть, — отшатнулся от неё Брюшной.

— А парень энтот затрясся весь, и давай стихи свои из всех карманов доставать, аки фокусник, и в рот их суёт и жуёт. А я стою, как дура, и плачу, а он ест их и ест. Целый сборничек у меня на глазах съел, Адольфушка! — Кобзариха в истерике задрыгала ногами в ведре. — Да рази же тут упомнишь, кто из них Кочубей, а кто Челубей?!

— Слушай, Адик! — осенило Расплюева. — Я когда в литинституте учился, кореш у меня там был башковитый. Рассказывал, что в словах есть суффиксы, приставки, окончания... Но самое главное в слове — корневище! Вот ежели до него докопаться, тогда и всё слово тебе станет понятным.

— Так, — остановился Брюшной. — Продолжай.

— Вот, к примеру, Кочубей! Какое у него корневище? Кочубей — кочующий — кочевник. А разве наши предки, русичи, были кочевниками?

— Не были, — решительно мотнул головой Адольф Мамаевич.

— А как же Ермак Тимофеевич, а казаки-разбойники... — высунул было жало Криволуцкий, но осёкся и скукожился от бешеного взгляда Брюшного.

— А это о чём нам говорит? — вдохновенно продолжил Расплюев, вроде того дурака, что думкой богат. — Что не наш человек Кочубей этот!

— Ой, твоя правда, Виталечка, — завыла Кобзариха. — Чуяло моё сердце, что не наш он человек, Кочубей энтот! Ой, не наш, да рази же я знала...

— А теперь давайте посмотрим на Челубея! Какое у него корневище? Челубей, значит — челом бей! Челубей — это добрый молодец, который челом бьёт пред царём-батюшкой. А стало быть, он законопослушный гражданин и патриот своей страны!

— Ну, Виталька, ты голова! — Адольф Мамаевич восхищенно поцеловал Расплюева в лысину и голова у старого сатира вспенилась, будто на неё флакон шампуня вылили.

— Но постойте! — разом вскочили грамотеи Мурзилкин с Криволуцким, которые только сейчас осознали роковую ошибку своей игры в молчанку.

— Заткнитесь! — заорал на них бесноватый фюрер и обнял Расплюева, прибалдевшего в инвалидной коляске. — Виталька, брат! Значит, Челубей! Ты ещё порадей нам насчёт обложки, ты же компьютерщик. Чтобы всё было по-нашему — и мужики, и берёзки, и подосиновики...

— И Челубей! — воскликнул Расплюев. — Русь изначальная!

— Да послушайте! — закричали, не на шутку перепуганные, поэт с белой бородой и краевед земного шара.

— Молчать! — Адольф Мамаевич вырвал секиру у Мотылькова и замахнулся на коллег. — Ещё одно слово, и я обоих вас вырублю из нашей писательской организации! Челубею быть!


Похищение Челубея и блогер-осьминог


Дело с альманахом сладилось скоро. Адольф Мамаевич сходил в управление культуры и тамошний начальник, похожий на Берию, самолично при закрытых дверях и зашторенных окнах отслюнявил Брюшному двести зелёных бумажек, а ещё триста оставил себе. Аферист-литератор разделил деньги на две равные пачки, обвернул пупырчатым целлофаном и обмотал скотчем. Одну пачку денег он отнёс в типографию, а вторую заначил от своей свирепой жены.

Дизайнер в типографии, изучив предоставленный Расплюевым макет, на котором голые русалки и сатиры предавались разнузданной коллективной оргии под трёхсотлетним дубом, пришёл к выводу, что эта картинка никак не соответствует названию «Челубей». Поэтому мастер убрал всё лишнее, оставив только дуб, и посадил на самую мощную ветку дерева толстенного Соловья-разбойника, похожего на разожравшегося татарского мурзу. Негодяй глумливо щурил узкие глаза, лоснился от жира и, заложив по два пальца в рот с каждой стороны, дул во всю Ивановскую так реалистично, что у читателя «Челубея» волосы дыбом встали бы и сердце в пятки ушло от одного вида обложки этого альманаха.

Через неделю тираж в триста экземпляров был отпечатан и утром в понедельник Адольф Мамаевич собирался его доставить в распределительный центр, откуда альманах должен разойтись по библиотекам всего региона. Однако два молодых, по меркам Брюшного, пятидесятилетних автора альманаха — Миха Мертвяков и Влад Березников — спутали все карты Брюшному. Более того, их действия привели к дальнейшей череде чудовищных репрессивных и карательных мер по отношению к литераторам со стороны местных властей. Всего этого могло бы и не  случиться, если бы Мертвяков с Березниковым не пошли на столь отчаянный и необдуманный шаг.

Миха с Владом знали, что напечатанные на бюджетные деньги тиражи обычно три года отлёживались в распределительном центре, и только потом доставлялись по назначению. Эти два высоких и дистрофичных горе-литератора, сохнущих на корню, потому что за всю жизнь их не коснулся ни один лучик, так жаждаемой ими славы, не могли себе позволить ждать ещё три года. Поэтому Мертвяков с Березниковым решили максимально ускорить процесс доставки альманаха в библиотеки.

Под покровом темноты они, одевшись, подобно ниндзя,  во всё облегающее и чёрное, просочились между железными прутьями забора, где и не каждая кошка смогла бы прошмыгнуть, на территорию типографии. Затем Влад подсадил Миху, и тот через форточку проник в цех, откуда и передал подельнику в окно коробки с «Челубеем». Погрузив тираж в машину, преступники отправились к ближайшему почтовому отделению, где упаковали альманахи в конверты и подписали их для библиотек. На всё это дело они потратили три часа и пятьдесят тысяч рублей. Деньги добыли в микрокредитной организации под макропроцент. Самопродвижение всегда требует жертв.

Покончив с неправедным делом и взявшись за руки, Миха с Владом решили пройтись по набережной мутной и неширокой речки. Разноцветные чаши тюльпанов на клумбах светились изнутри, наполненные до краёв утренним солнцем. Под раскидистой плакучей ивой литераторы заметили чёрный рояль и подошли к нему. На пюпитре лежала раскрытая тетрадь с нотами Шостаковича. Миха злобно поиграл желваками и зашвырнул тетрадь в гущу тюльпанов, подломив несколько стеблей нежных цветов. На место Шостаковича он поставил «Челубея», а на лакированной крышке рояля он нацарапал пинцетом для бровей — «Я писатель!!! стр. 284!!!»

А через полчаса к роялю подошёл известный местный музыкант дедушка Бабушкин в опрятном синем костюмчике. За руку он держал внука Игорёшу, десятилетнего мальчонку в рубашке и шортах. Подобно легендарному Шостаковичу, поддерживавшему боевой дух защитников осаждённого Ленинграда, дедушка Бабушкин взялся каждое утро устраивать духоподъёмные концерты в прифронтовом городе на Везёлке.

Но сейчас, потрясённый актом вандализма неизвестного ему лица, Бабушкин тяжело опустился на свой стул и вытер платком лоб. Голова у дедушки была огромная, как у осьминога. Мозгу в ней было тесно находиться, как созревшему плоду в утробе матери. Этот мозг словно задыхался в информационном вакууме и рвался наружу, в объятья к искусственному интеллекту. Дедушка был не только известным местным пианистом, но и знаменитым блогером-миллионником.

Взяв с пюпитра «Челубея», раскрытого на странице 284, Бабушкин прочёл: «Михаил Мертвяков. Миниатюра. Звонок из Нового Оскола застал нас с Андреем в постели. Нам сообщили, что мы вместе с ним взяли гран-при фестивался женской поэзии. На радостях мы стали кувыркаться в кровати, а потом Андрюха предложил: "А давай, кто кого поборет, тот того и попорет!"».

— Так, — мрачно произнёс блогер-осьминог. — Налицо подрыв наших духовно-нравственных ценностей.

Бабушкин пролистнул альманах назад и прочитал следующее: «Макс Полубогов. Верлибр. Ты окопался, ты спрятался, ты вырыл нору, ты вылез через неё и убежал, ты выжил, а, стало быть, ты победил!»

— Попахивает призывом к дезертирству в нашем прифронтовом городе, — музыкант принюхался к подозрительному «Челубею».

Дедушка пролистнул ещё несколько страниц вперёд: «Адольф Брюшной. Эссе. Армия никакая, генералы никакие, президент никакой, все всем врут, а в стране ни лопат, ни шурупов...»

— А вот это уже идеологическая диверсия! — воскликнул Бабушкин и хлопнул себя по лысине.

Дедушка не заметил, что пока он изучал «Челубея»,  вокруг него собралось много народа. И стар и мал пришли послушать девятую симфонию Шостаковича. Бабушкин встал, огляделся по сторонам, сунул под мышку крамольный альманах, взял Игорёшу за руку и, виновато кивая собравшимся людям, попятился к выходу из парка:

— Извините, дорогие, в этот раз не смогу вас порадовать, дела государственной важности.

Дома Бабушкин зашторил окно, уселся за стол в виде шахматной доски, выдвинул левый ящик и смахнул туда резные фигуры коней, ферзей и пехотинцев.

— Дела государственной важности. Сегодня, Игорёша, не поиграем, работать будем.
Дедушка достал из правого ящика ноутбук, раскрыл его и призадумался. В голове у Бабушкина, как в ячейках швейцарского банка, вся информация хранилась в образцовом порядке.

— Так, — блогер-осьминог помассировал густые брови и извлёк из мозговой ячейки досье на главного редактора альманаха «Челубей». — Адольф Мамаевич Брюшной: он же мерзкий старик и пустобрёх, он же фейковый патриот с голдовой цепурой. Отец — Мамай Сигизмундович: он же кулак-мироед, он же энкавэдэшник, он же немецкий староста, он же сталинский партократ. Дед — Сигизмунд Арменович: он же держатель дома терпимости при Николае II, он же член Учредительного собрания, он же...

Ноутбук прогрузился и на экране приветственно появился чистый вордовский лист для будущего поста. Бабушкин откинулся на спинку стула, на миг блаженно зажмурил глаза, размял плечи круговыми движениями, поиграл в воздухе пальцами, азартно потёр ладони и принялся писать. Буквы весело, как букашки из травы, выпрыгивали над головами других букв, а потом прятались в гуще, растущих словно лес, слов дедушкиной статьи. Бабушкин, напевая «На сопках Манчжурии», самозабвенно стучал по клавиатуре, будто завзятая секретарь-машинистка, бабушка что-то хряпала ножом на кухне, а Игорёша мрачно следил за текстом на экране: «Адольф Мамаевич Брюшной — стопроцентно не русский человек, неовласовская мразь и ципсошная подстилка...»
— Деда, а может не надо? — испугался внук.

— Как это не надо, Игорёша?! — рассердился Бабушкин. — Эти подонки объявили ментальную войну всему русскому народу!

— Деда, а давай не будем воевать, — ещё больше испугался Игорёша. — Вдруг они нас сожгут?

Дед с внуком разом вспомнили прошлогодний инцидент, когда после очередного поста, в котором Бабушкин ругал и проклинал Адольфа Мамаевича и его прихвостней, Брюшной с Мотыльковым и Кобзарихой пришли к нему во двор и средь бела дня сожгли дедушкину машину. Точнее, сначала её искорёжил секирой Мотыльков, потом Брюшной забросал её «коктейлями Молотова», а Кобзариха подошла к окнам семейства Бабушкина, задрала подол и долго крутила перед ними голым задом. Поквартирный обход участкового результатов не дал. Свидетелей не нашлось, а Игорёшу после этого показательного акта изуверства полгода потом водили к логопеду на реабилитацию.

— Не бойся, маленький, — дедушка ласково погладил внука по голове. — Ты же знаешь, я блогер-миллионник! Народ купил мне новую машину. И мы теперь её паркуем за два квартала от нашего двора.

— Деда, я не про машину! — захныкал внук. — Я про нас! Вдруг они нас сожгут?! И меня, и тебя, и бабушку...

— Игорёша! — дедушка встал. — Мы же с тобой мужчины, а не плаксы! Раз такое дело, значит будем дежурить по ночам. У меня есть приборы ночного видения...

— И бабушка будет с нами дежурить?

— А бабушке мы ничего не скажем.

— Почему?

— Игорёша, — покровительственно улыбнулся дедушка. — У настоящих мужчин обязательно должны быть свои секреты. Если мужчина прост, как облупленное яйцо, он не интересен никому — ни жене, ни прокурору.

— Деда, а какие секреты должны быть у настоящих мужчин? — слёзы высохли на вспыхнувших щеках Игорёши.

— А вот мы сейчас напишем постик, а потом вместе посмотрим фильм «Семнадцать мгновений весны»..
.
— А ну-ка, штирлицы, — в комнату неслышно вошла бабушка в фартуке и в мягких тапочках. — Вот вам пакет, дуйте в «Магнит» за картошкой, а то опять селёдку с одним хлебом трескать будете.

— Сходим, дорогая, сходим, — дедушка с внуком пошли собираться в прихожую. — Вот видишь, Игорёша, только ночью и можно нормально поработать. Но я напишу, непременно напишу об этих подонках общества! Наш губернатор каждое утро начинает с чтения моего блога...


Губернатор и железный муравей


На самом деле губернатор каждое своё утро начинал с приёма внутрь чашки моторного масла Лукойл. И этим он выгодно отличался от прежнего губернатора, безбожно хлеставшего водку. Впрочем, прежнего, старорежимного, все давно забыли, а новый, свежий и подтянутый марафонец, уже тридцать лет и три года занимал свой пост. Губернатор Виктор Сергеевич опутал губернию сетью велосипедных дорожек, и рассекал по ним с утра до ночи на скейтборде, заглядывая в самые отдалённые уголки. И хотя на нём не развевался плащ Супермена, именно в таком образе и воспринимали губернатора жители.

Нрав у Виктора Сергеевича был крутой, а его проницательность давно уже стала притчей во языцех. Все чиновники с содроганием вспоминали, как один старик с хутора Колодезного решил покурить. Оторвал клок газеты, насыпал сверху щепоть махорки, обслюнявил пальцы, и тут на него вихрем налетел губернатор. Махра картечью ударила старику в лицо. Глаза у него заслезились, в носу защекотало, в горле запершило. «Кто обидел тебя, старик?» — сурово спросил губернатор. А тот слёзы кулачком размазывает, чихает, кашляет, плюётся, а слова вымолвить в ответ не может. «Всё понятно», — мрачно сказал губернатор и уволил всё уездное начальство. После этого инцидента новые чиновники приравняли выращивание табака в их уезде к выращиванию конопли.

Жил губернатор за городом в реликтовом сосновом лесу. Вокруг его бревенчатого дома, срубленного без единого гвоздя, скакали белки, ворковали горлицы, а в малиннике матово светились рубиновые ягоды, окутанные паутинкой. Однако обстановка внутри дома являла собой нечто среднее между слесарной мастерской и химической лабораторией.

Ещё на заре своей карьеры губернатор отправился в Японию для обмена опытом. Много чудес он там повидал, но больше всего Виктора Сергеевича поразили железные муравьи, соорудившие себе гигантский муравейник высотой с Эйфелеву башню. В стране восходящего солнца каждая пядь земли была на вес золота, вот и пришлось невероятно разумным муравьям расти не вширь, а ввысь.

Одного такого муравья губернатор спрятал в спичечный коробок и вывез тайком в Россию. С тех пор железный муравей заметно подрос, благодаря неограниченному потреблению российских нефтепродуктов, и теперь едва ли смог бы уместиться в коробку для стиралки. Хераси, такое имя дал ему сам Виктор Сергеевич, когда впервые увидел это чудо инноваций, стал незаменимым помощником губернатора и первым секретарём. И это неудивительно, ведь губернатор похитил не абы какого муравья, а главного инженера этой Эйфелевой башни. Хераси был правой рукой муравья-демиурга Сикоку, соорудившего эту гигантскую железную пирамиду на острове Хонсю.

Секретарь убедил своего хозяина, жаждавшего жизни и власти вечной, что у того есть только один вариант — самому стать образом и подобием железных муравьёв. За тридцать лет Хераси заменил губернатору все органы и покровы тела, кроме головного мозга. Хозяин наотрез отказался от внедрения искусственного интеллекта. Дом Виктора Сергеевича превратился в засекреченное Сколково, куда не допускалась нога человека. Все работы по хозяйству выполняли жужелки — чёрные, как сажа, рогатые жуки с шестью лапками и размером с человеческую ладонь. Их придумал и понаделал из ферросплавов сам Хераси.

Вот и сейчас, когда губернатор с секретарём мирно беседовали в плетёных из стальной проволоки креслах у железного верстака и не спеша потягивали моторное масло Лукойл из мельхиоровых чашек, жужелки вовсю трудились над легендарным скейтбордом Виктора Сергеевича. Одна жужелка обрезинивала новые колёса, взамен разбитых вчерашних, другая насаживала их на держатель и затягивала гайки ключом, а третья прикручивала конструкцию к доске отвёрткой.

— Что-то не нравится мне Лукойл в последнее время, — губернатор отставил недопитую чашку и скривил широкий рот. — У меня от него изжога.

— А я вам давно предлагал, хозяин, — железный муравей из солидарности тоже поставил свою недопитую чашку на хромированный журнальный столик, — давайте заменим ваш платиновый желудок на вольфрамовый, вот я недавно вставил себе титановые челюсти...

— Нет, лучше антикоррозийный спрей.

— А вот напрасно, я бы вам его аккуратно вынул вместе с пищеводом и вставил бы новый.

— Я и так уже весь силиконоакрилоберрилиевый.

— А давайте сделаем вам плазмалифтинг на основе Лукойла, Татнефти и ХимАвто!

— Я плохо выгляжу? — губернатор взял со столика антивандальное зеркало.

— У вас, как это говорится по-русски, выборы на носу.

— Опять эти чёртовы выборы!

— Вот если бы вы приняли моё предложение по внедрению искусственного интеллекта в свой мозг...

— Хераси! — разгневался губернатор. — Я скормлю тебя муравьедам!

Когда на совещаниях с чиновниками Виктор Сергеевич гневался, цвет его глаз менялся как цвет воды у светового фонтана, в волосах искрило электричество и на весь кабинет стоял запах перегоревшей проводки. Подчинённые сидели, поджав копчики, и не смели ему перечить.

— Воля ваша, — смиренно опустил голову железный муравей.

— У нас принято жить своим умом, но вам, япошкам, этого не понять!

— Воля ваша...

— Сэр! — прямо к лицу Виктора Сергеевича подлетел суперсекретный крылатый смартфон, который недавно был куплен в обход пентагоновских санкций и наречён Чижиком. — Вы должны это видеть, сэр! Новый пост мистера Бабушкина появился в сети!

— Это что ещё такое? — брови губернатора грозно нахмурились. — Что за сэр, что за мистер? Чтобы я больше не слышал таких нечистивых слов в моём доме!
— Виноват, ваше высокопревосходительство, — встал и почтительно склонил голову железный муравей.

Когда губернатор негодовал, Хераси всегда придерживался официального этикета.

— Почему в моём доме неперепрошитые гаджеты? — продолжал бушевать Виктор Сергеевич.

— Виноват, ваше высокопревосходительство, — повторил железный муравей.
Хераси поймал на лету крылатый смартфон, снова сел в кресло, зажал гаджет между колен, как в тисках, вдел в цыганскую иголку суровую нитку и принялся перепрошивать гаджет.

— Оу, щит! — завизжал импортный смартфон.

— Терпи казак, атаманом будешь, — ускорил свою работу с наноинструментами железный муравей.

— Факинг май лайф! — орал на весь дом гаджет.

Но Хераси добросовестно, стежок за стежком, выполнил свою инновационную работу, освободил Чижика и подбросил смартфон в воздух:

— Лети, дружок!

Чижик несколько раз облетел вокруг латунной люстры, завис перед силиконовым ликом губернатора и, поигрывая боками своего серебристого корпуса, будто бабушка в кокошнике из народного хора, покачивающая бёдрами, запел женским голосом:

— Матушка-земля, / Белая берёзонька, / Для меня — Святая Русь, / Для пиндосов — слёзоньки!

Железный муравей от умиления покачивал головой в такт пению, а Виктор Сергеевич нетерпеливо постучал по столу акриловыми ногтями и потребовал:

— Давай Бабушкина!

Хераси взял обновлённый смартфон и стал читать:

— Адольф Мамаевич Брюшной — стопроцентно нерусский человек...

— Диверсант? — напрягся губернатор.

— Сканирую текст, — железный муравей совсем низко склонился над Чижиком.
Виктору Сергеевичу не нравилось, что Хераси был узкоглазым, как и все японцы. Поэтому он отвёл железного муравья в глазную клинику доктора Моханова, после чего окуляры его секретаря стали круглыми, как тарелки, а встроенный в них сканер заработал со скоростью бешеной собаки.
   
— Нет, не диверсант, — отрицательно мотнул головой Хераси. — Иноагент.

— Час от часу не легче! — губернатор сделал глоток Лукойла из чашки. — Что натворил этот мерзавец?

— Выпустил альманах «Челубей», дискредитирующий наши вооруженные силы и духовно-нравственные ценности.

— Это не тот ли басурманин Челубей, который бился с нашим Пересветом на поле Куликовом?

— Совершенно верно, хозяин. Только у Брюшного в аннотации к альманаху, как пишет блогер Бабушкин, указано, что Челубей был патриотом и не щадя живота бился за Русскую землю...

— Совсем охренел?! — вспылил губернатор. — Он бы ещё написал, что и Гитлер, и Наполеон, и Мамай тоже бились за Русскую землю. Биться-то они бились, да только поперёк глотки, гадам, стала Русская земля!

— Жду ваших распоряжений, хозяин, — вздрогнул железный муравей.

— Надо экстренно изъять этот альманах из типографии!

— Мы опоздали, хозяин. Сегодня на рассвете два литератора, Мертвяков с Березниковым, выкрали весь тираж и разослали его по библиотекам через Почту России.

— Черти! — заскрежетал плутониевыми зубами губернатор. — Они хуже фашистов! Те свои прокламации с самолётов разбрасывали, а эти рассылают по почте.

— Жду ваших распоряжений, хозяин, — Хераси допил своё моторное масло, поставил чашку на стол и с удовольствием размял пропитанные Лукойлом челюсти.

— Как ты это пьёшь? — уклонился от ответа Виктор Сергеевич.

— Я добавляю в Лукойл ложку алтайского мёда, хозяин, — японственно улыбнулся железный муравей и снова напомнил. — Жду ваших распоряжений.

— Не торопи меня, Хераси! — дёрнул плечом Виктор Сергеевич. — Мне надо подумать на свежем воздухе, голова уже пухнет от этого Бабушкина...

— Если бы вы приняли моё предложение по искусственному интеллекту...

— Хераси, я тебя с Лукойла на Простоквашино переведу! — губернатор резко встал и хлопнул в ладоши. — Карету мне!

В этот момент самая усатая и рогатая жужелка, видимо бригадирского звания, снимала микроболгаркой последние заусенцы с крепёжной конструкции. Услышав хлопок, четыре жужелки подхватили скейтборд, раскрыли свои крылышки и полетели на вызов. К роликовой доске уже были надёжно приклеены кеды губернаторского размаха. Сергею Викторовичу оставалось лишь слегка подпрыгнуть, чтобы оказаться в них, после чего две жужелки женского пола, с маленькими усиками и рожками, аккуратно завязали хозяину шестью лапками шнурки бантиком.

В пять утра, когда красное солнце только забрезжило между смолистых стволов сосен, губернатор скатился по пандусу на скейтборде и выехал на велодорожку. За Виктором Сергеевичем следовал на моноколесе его неизменный секретарь Хераси, а в воздухе их сопровождал перепрошитый Чижик, распевая, будто пьяный, на всю округу:

— Матушка-земля, / Ой, Белая берёзонька...


Марафонцы и мужик с птеродактилем


За первым же поворотом вертлявой дорожки их поджидала несметная рать муниципальных чиновников в спортивной одежде заграничных брендов. Губернатор замер, став на одно колесо:

— Чижик, трансляцию!

— Есть контакт! — бодро ответил крылатый смартфон и завис на уровне глаз главы региона.

— Здравствуйте, дорогие друзья, дорогие мои подписчики, всем доброго и раннего утра, — зачастил Виктор Сергеевич. — За моей спиной вы видите простых горожан, которые вместе со мной решили сегодня совершить пробежку. Как видите, с каждым днём нас ставится всё больше, присоединяйтесь и вы у нам. Мы все одна большая семья, пусть и неблагополучная, но мы вместе, и это самое главное!

«Простые горожане», как их представил аудитории губернатор, всячески прятали свои лица от камеры, закрываясь, будто бы от солнца, рукавом, или, опустив голову, без конца чихали в платок, или, выставив перед собой зеркальце, усердно искали бревно в глазу.

Виктор Сергеевич махнул Чижику рукой и тот взмыл высоко вверх. Трансляция закончилась и чиновники со всех ног бросились догонять шефа-скейтбордиста. Прежний губернатор приучил своих подчинённых к сибаритству. При нём чиновники поздно вставали, пили горькую, ели жирное, зевали со свечками в храмах, балдели с массажистками в саунах, работу забросили и, как итог, превратились в то самое начальство, которое Лев Толстой называл «войском антихристовым».

Новый губернатор решил положить конец этому непотребству и обязал чиновников собираться в пять утра возле его дома для пробежки. А уже через час всё «войско антихристово», взмокшее после полумарафона, корпело в своих рабочих кабинетах и с утра до ночи отвечало в соцсетях на каверзные вопросы докучливого народонаселения.

Чиновники знали, что сегодня, как и все предыдущие дни, им предстоит сначала дать пять вёрст по сосновке, где зловредные белки будут закидывать их шишками. Это про крапивное семя российское придумана поговорка: «На бедного Макара все шишки валятся». Да и как им не валиться со всех сторон, да ещё в сосновке, когда сами же чиновники и придумали драконовские штрафы для физических, юридических и должностных лиц за кормление белок и вспомоществование им.
 
А потом, на въезде в город, чиновников окружит стая чипированных сенбернаров и прогонит их, как стадо овец, между двумя поливальными машинами, поставленными там по приказу губернатора. И коммунальщики, пропустив вперёд Виктора Сергеевича с его секретарём, с удовольствием обольют остальных полумарафонцев ледяными струями и прокричат, высунувшись из своих кабин и грозя пролетарскими кулаками: «Это вам за тарифы ЖКХ, подлецы и канальи!»

Затем, во время короткой передышки на светофоре, у кого-нибудь из региональных министров или депутатов обязательно вывалится и выкатится живот на проезжую часть, и дефилирующая мимо бетономешалка раздавит его, как арбуз, после чего потерявшего сознание чиновника увезут на Скорой в больницу отращивать новый «мозоль».

И когда до работы останется преодолеть последнюю стометровку, губернатор вновь объявит привал у фонтана, посреди которого находился каменный писающий мальчик, потребует у секретаря бутерброд с солидолом, и проведёт скорую на расправу планёрку.

Надо сказать, что писающий мальчик, после бурных обсуждений в интернете, давно уже превратился в «Мужика с птеродактилем», как его прозвали в народе. К детскому пенису вместо фигового листа присобачили огромного гуся с длинной шеей, наподобие садового шланга. Раскрыв клюв и размахивая крыльями, гусь рвался в небо, подальше от такого позора. А на месте головы мальчика вдруг оказалась голова поэта Книгина, на зависть всем остальным его коллегам. Книгин подкупил скульптора и тот под шумок реконструкции внёс ещё одно обновление, о котором общественность мастера не просила.

Именно вся эта котовасия и случилась с чиновниками этим утром в очередной раз, когда губернатор опять решил провести планёрку возле культового «Мужика с птеродактилем».

— Обожаю пешие прогулки, — губернатор гордо поднял голову, глядя на окруживших его чиновников, которые тяжело дышали, согнувшись пополам.

— Для всех нас великая честь сопровождать вас, хозяин, — поклонился железный муравей.

— У нас в городе ничего не горит? — принюхался губернатор.

— Это дымятся подошвы ваших министров, хозяин.

— Да, дымком тянет, — успокоился Виктор Сергеевич. — А у меня аппетит разыгрался. Сделай-ка, Хераси, наших фирменных бутербродов.

Железный муравей слез с моноколеса и снял заплечный ранец. Первым делом он вынул оттуда и установил на треногу телескопический стол, а затем разместил на его инкрустированной поверхности никелированный стаканчик с салфетками и две бериллиевые тарелки. Одну — с горкой ломтиков пенопласта, аккуратно нарезанного ещё дома на раскалённой струне, а другую — с баночкой солидола на ней и нержавеющим ножом.

— Я принял решение по этим челубеевским негодяям, — проголодавшийся губернатор откусил сразу четверть бутерброда. — Записывай, Хераси.

— Я весь внимание, хозяин, — железный муравей отсоединил от своей груди планшет и пристроил его на брюшке.

— При прежнем вашем губернаторе, — Виктор Сергеевич брезгливо оглядел обливающихся потом чиновников, — этого мерзавца Брюшного со товарищи вывезли бы в Архиепископскую дубраву, и сожгли бы на рассвете в бочке с битумом под взмахи кадил.

Министр финансов рухнул в фонтан при этих словах. Чиновники его вытащили, положили на асфальт, подсунули портфель под голову, расстегнули рубаху, надавили скрещенными ладонями на грудную клетку и стали по очереди делать искусственное дыхание рот в рот.

— Но! — поднял вверх длинный указательный палец губернатор. — Мы не синедрион, мы не зондеркоманда, мы не инквизиция, мы не трибунал! Мы — цивилизованные люди! И наша деятельность, взращенная в рамках правового поля, имеет характер добросердечный, коммуникативный и просветительский!

— Браво, хозяин! — восхитился железный муравей. — Лучше даже искусственный интеллект не скажет!

— Поэтому, мною приняты следующие решения, — продолжил Виктор Сергеевич. — Первое: признать альманах «Челубей» лжелитературным продуктом, созданным иностранным агентом. Второе: классифицировать всех авторов данного альманаха как иноагентов. А этих двоих...

— Мертвякова и Березникова, — подсказал секретарь. — Они выкрали альманах из типографии...

— Мертвякова и Березникова объявить в федеральный розыск.

— Так это фотороботы составлять надо...

— Никаких фотороботов! Пиши, Хераси! Особые приметы: Мертвяков носит красные стринги, а Березников — чёрные.

— Да как же полиция их найдёт по таким приметам, хозяин?

— Полиция своё дело знает, — губернатор доел бутерброд и обтёр салфеткой губы в солидоле. — Теперь по библиотекам. Сотрудники всех филиалов обязаны обвернуть «Челубея» белой бумагой и держать его строго в книжном хранилище.

— Как покойника в саване, — вставил реплику железный муравей.

— Ежели альманах будут спрашивать читатели-иноагенты, библиотекарь обязан нажать коленом под столом тревожную кнопку и вызвать специальную группу быстрого реагирования. Чтобы выявить всех иноагентов в максимально сжатые сроки, приказываю перевести библиотеки на круглосуточный режим работы.

— Но, хозяин, — напомнил Хераси. — Эти меры потребуют дополнительных средств, а бюджет в губернии не резиновый.

— Молодец, Хераси, — похвалил губернатор. — Пиши! Средства на оплату ночных и сверхурочных для библиотекарей и спецназа, а также средства на оборудование библиотек камерами и тревожными кнопками, средства на содержание читателей-иноагентов под стражей, приказываю изыскать министерству культуры из внутренних внебюджетных источников.

— Опубликовано на сайте, — проинформировал секретарь и сложил телескопический стол с остатками снеди в рюкзак.

И как только Хераси это сказал, раздался такой страшный хруст и треск, будто неистовая буря с корнем вырвала могучее дерево. Это приклеенная голова поэта Книгина отделилась от шеи, скатилась по груди вниз, и вонзилась носом-шипом в копчик гуся. А дальше началась какая-то чертовщина. На глазах обомлевших чиновников фаянсовый гусь покрылся белоснежными перьями, оттолкнулся перепончатыми лапами от писающего мальчика, и понёсся высоко вверх, истошно гогоча:

— Гаага, Гаага, Гаага...

Голова поэта Книгина срезала острым подбородком хрупкий пенис мальчика, и бултыхнулась вместе с ним на дно фонтана. Чиновники с суеверным ужасом лицезрели обезглавленную и частично расчленённую скульптуру. А гусь тем временем сел на шпиль самой лучшей гостиницы в городе и продолжил вопить в шесть утра:

— Гаага, Гаага, Гаага...

— Гаага, — повторил губернатор и вдруг его осенило. — Так вот оно что! Гаага! Выявим всех иноагентов, сдадим их в Гаагу, разгрузим наш бюджет, а сэкономленные деньги направим на бесплатные школьные завтраки!

— Отличный план, хозяин, — железный муравей снова закрепил на груди планшет, будто бронежилет. — Президент обязательно наградит вас орденом.

— Ну гусь! Ну голова! Гуси Рим спасли и нам помогли! Это тебе не искусственный интеллект, Хераси...

— Хозяин, в истории был прецедент, когда один император сделал своего любимого коня сенатором. Почему бы и вам не назначить столь многомудрого и достопочтенного гуся председателем регионального правительства?

— Ты серьёзно?

— Вы сразу убьёте двух зайцев, как это любят делать у вас в России. Во-первых — вы войдёте в историю наравне с тем самым императором. А во-вторых — вы сможете переложить часть своей колоссальной нагрузки на крылья компетентного профессионала.

— Пожалуй, это мысль. Надо подумать, — пошушукавшись с секретарём, губернатор обернулся к чиновникам и грозно рявкнул. — Что застыли, подлецы и канальи! Всем на галеры! И не дай Боже, если сегодня хоть одна жалоба на вас просочится в интернет!

Виктор Сергеевич и Хераси резво пересекли на колёсах по выделенной велосипедной дорожке мощёную главную площадь, и уже на ступенях крыльца своей официальной резиденции губернатор, для поднятия соревновательного духа чиновников, оглушительно прокричал через встроенный вего гортань мегамикрофон:
 
— Кто последний — тот уволен!

А кружащий над Виктором Сергеевичем Чижик, будто шмель над головкой клевера, весело и заливисто распевал на всю площадь:

— Для меня — Святая Русь, / Для пиндосов — слёзоньки!


В царстве летучих мышей


Губернаторское постановление молнией пронеслось по информационному полю телеграм-блогеров. Только ленивый не швырял виртуальные тухлые яйца и гнилые помидоры в литераторов с Сапожникового переулка. Жалкие попытки поэта с белой бородой и краеведа земного шара оправдаться перед своими подписчиками за «Челубея», только подлили масла в огонь и кровожадные блогеры раздраконили несчастных, заклеймив их, с лёгкой руки Бабушкина, «ципсошными подстилками» и «неовласовскими мразями».

А сам блогер Бабушкин, делая ингаляции перед монитором над кастрюлей с дымящейся варёной картошкой, весело потирал руки и был счастлив, как Ленин при штурме Зимнего. Бабушкин требовал от губернатора немедленно переквалифицировать иноагентов во врагов народа, отменить мораторий на смертную казнь, а к поимке беглых литераторов Мертвякова и Березникова подключить регулярные войска.
Но сильнее всех пострадал Адольф Мамаевич. Соседи, прознав про новый статус Брюшного, подключились к его электрощитку, и счётчик у старика стал мотать с такой бешеной скоростью, будто к нему в квартиру въехал на постой целый кишлак таджиков. Более того, кошечки и собачки со всего микрорайона стали приходить к Адольфу Мамаевичу и справлять нужду на коврик за дверью, выражая тем самым свою бескомпромиссную гражданскую позицию. Дети совали спички в замок, библиотекари слали ему эсэмэс проклятия, а жена грозилась подать на развод, не желая оплачивать баснословно возросшие комуслуги.

Надо было что-то делать, и на собрании в Сапожниковом переулке было решено отправить парламентёров в министерство культуры. Самые горячие головы, вроде Вадика Мотылькова с секирой, предлагали идти сразу к губернатору, чтобы тот собственноручно стёр с толоконных лбов литераторов тавро иноагентства, но краевед земного шара Криволуцкий остудил их:

— Господь вас упаси! Прежде чем до губернатора доберёшься, своей головы лишиться можно. Ведь у него в приёмной сидит Железный муравей — вылитый самурай.

В литераторском сообществе всегда было два крыла — одно ястребиное, а второе тоже ястребиное, но притворяющееся голубиным. Посовещавшись, решили отправить по одному посланнику от каждой партии. От ястребов направили Адольфа Мамаевича, а от голубей — поэта с белой бородой Мурзилкина.

Брюшной по такому случаю надел тельняшку-безрукавку, чтобы лучше были видны его дряблые бицепсы. А ещё — квадратные чёрные шорты а-ля Долгарева, и рваные кедики, в которых, как уверял Адольф Мамаевич, он прошёл всю, полыхающую огнём, Новороссию. Из-за плеча у старика выглядывало муляжное антидроновое ружьё с глушителем, купленное им в Детском мире. На плетёном женином ремешке, которым Брюшной подпоясал свои чресла, болтались резиновые лимонки и алюминиевый штык-нож в прозрачном акриловом чехле.

Поэт с белой бородой, напротив, решил поразить чиновников из минкульта своими кротостью и благолепием. Он вырядился во всё белое — и костюм, и штиблеты, и беретик, и белый томик Ахматовой под мышкой с названием «Белая стая». Однако, чтобы не выглядеть совсем уж белой вороной, Мурзилкин обмотал вокруг шеи пёстрый кашемировый шарфик с большими кисточками, на длинную переносицу водрузил чёрные очки, а на беретике у него красовался вишенкой на торте бордовый попмончик. На груди у Стасика была приколота бижутерная гроздочка рябины, а из томика стихов выглядывала веточка алого бересклета — закладка, всунутая в книгу между пятой и шестой страницей.

Но главной изюминкой в реквизите поэта с белой бородой была трость Якудза из чёрного граба с клинком из дамасской стали, спрятанном внутри неё. Поскольку Мурзилкин был поэтом, а не самураем, то ствол его эксклюзивной трости украшали золотистые саламандры, бегущие вверх. В качестве набалдашника была отлита крупная чёрная голова змея-потрошителя с разверстой пастью, красной, как горнило адово. Поэт любил совать в пасть змею свой большой палец, и, закатив глаза под купол неба, проповедовать: «Аще глаголю вам, иже еси...» Но когда коллеги-злопыхатели называли Стасика бездарным старым графоманом, над книгами которого никто никогда не засиживался, кроме мух и тараканов, Мурзилкин гневно расчехлял свою Якудзу и яростно вопил: «Хуб хрен! Фуй вам в пуп!»

Вот эти два ястреба, один из которых притворялся кротким голубем, и отправились в министерство культуры — двухэтажный бревенчатый сруб из неизвестной породы дерева мезозойской эры. Никто не знал когда и кем было построено это здание, снаружи обшитое сайдингом, но старожилы слышали от своих предков, что в позапрошлом веке здесь размещалась жандармерия, затем штаб Котовского, потом канцелярия мотопехотной дивизии вермахта. Вперемежку с этим, в разные времена в этом строении сдавались апартаменты для свиданий, размещались тубдиспансер и горгаз. И только в лихие девяностые сюда въехали на лихих конях и обосновались всерьёз и надолго «всадники Апокалипсиса» — сотрудники минкульта.

Этот дом казался настолько незыблемым, что все были уверены — он уцелеет даже во время ядерной войны, поскольку обязательно понадобится в качестве оперштаба Министерству чрезвычайных катастроф. Зато сотрудникам Минкульта повезло гораздо меньше. Год от года ассигнования на культуру урезались. В первую очередь сократили консьержку, уборщицу и завхоза. Остальные сотрудницы сами разбежались, потому как в доме завелись летучие мыши. На боевом посту остались только сам министр со своим первым и единственным заместителем, расквартировавшиеся на на втором этаже, и завгар с водителем — на первом.

Вот в такое заведение и решили наведаться под вечер Адольф Мамаевич с Мурзилкиным. Каждый явился не с пустыми руками. Поэт с белой бородой принёс авоську своих никем не читанных книжек, а Брюшной, в качестве гуманитарки для вечно недоедающих сотрудников минкульта выпросил у жены трёхлитровую банку солёных огурцов со вздувшейся крышкой.

На первом этаже дома брёвна были облиты изнутри застывшим битумом, а щели заткнуты паклей. В воздухе пахло соляркой и бензином. Из распахнутой настежь двери комнаты-гаража, вылетали снопы искр, освещая полумрак, визжала болгарка, ухала кувалда и раздавались громогласные матерные эпитеты.

Литераторы на полусогнутых поднялись, вцепившись друг в друга, на второй этаж по крутой лестнице без перил. Наверху, в таком же полумраке, где вдали коридора была хорошо видна на полу полоска электрического света из приоткрытой двери кабинета министра, брёвна были пропитаны морилкой и покрыты лаком, и, видимо, совсем недавно. От шибанувших в нос лакокрасочных испарений, Брюшной с Мурзилкиным приторчали, а потом их вштырило и на стариков обрушилась паническая атака в виде стаи летучих мышей.

Мыши неслись, как пули, над ними, под ними, сквозь них, а одна, самая резвая и единственная настоящая, на бреющем полёте резко взмыла вверх и сбрила под ноль отточенным, как лезвие, крылом кустистую бровь Адольфа Мамаевича.

— Охренеть! — Брюшной вынул из кармана тюбик крема после бритья и смазал бровь мизинцем. — Ты видел это?

— Езус Мари, хуб хрен! — Мурзилкин спрятал в кулак свою белую мучнистую растительность. — Береги бороду смолоду!

Трясясь, будто паралитики, они доковыляли до кабинета министра, где, к удивлению литераторов, перед входом, на уровне колен, была натянута струной заградительная верёвка.

В кабинете прямо напротив двери за антикварным палисандровым столом сидел молодой министр культуры Лаврентий Павлинович Пурганский, похожий на министра-коллегу Берия. За его спиной на стене висел ретро-ковёр — Коты играют в шахматы. На столе была закреплена легендарная дисковая «вертушка» с прямым выходом на крылатый смартфон губернатора. От подоконника тянуло олифовой свежестью из открытой жестяной банки. Вдоль стола прохаживалась заместитель министра Комаровская, которую называли — Сталин в юбке и без трубки. Это была дама серебряного возраста с длинным и острым носом, как отточенный карандаш.
— Вы не представляете, Ангелина Виссарионовна, как мне надоели эти тараканы! — выпятив капризно губы, Пурганский лупил по столу телефонным справочником. — Со всех щелей, мерзавцы, лезут!

— А вы гляньте, как меня искусали клопы, Лаврентий Павлинович! — в тон своему начальнику возмущалась Комаровская. — Я же вся чешусь! Наш диван никуда не годится! На нём спали ещё тифозные белочехи!

— Мне надоело работать в таких спартанских условиях! — окончательно раскипятился Пурганский. — Позвоню Виктору Сергеевичу, и потребую у него техничку!

— Не делайте этого, дорогой мой! — Комаровская перехватила руку министра, потянувшуюся к «вертушке». — Он пошлёт к нам Железного муравья! Он со всеми так поступает...

— Ладно, не буду, — быстро остыл Пурганский и набрал другой номер. — Клемент Ефремович, передайте Анастасу Ивановичу, пусть подаёт мотор к парадной.

— Кхе-кхе, — прокашлялся поэт с белой бородой и протянул за верёвку авоську со своими авторским книгами. — Не погнушайтесь принять в дар...

— Уберите, уберите это немедленно! — подскочила к нему Комаровская и протестующе замахала руками. — Здесь не изба-читальня, а государственное учреждение! У нас от ваших книг уже, как в богадельне, завелись клопы и тараканы!

— Так я же от чистой души, — опешил поэт-пекинес. — Сам написал...

— Сами написали, вот сами теперь и читайте! Нечего нам тут голову морочить, — отрезала замминистра.

— А почему вы нас не впускаете?! Почему верёвку опять натянули?! — взбеленился контуженный Адольф Мамаевич. — Разве сейчас снова ковид?!

— Сейчас гораздо хуже! Иноагенты попёрли! — осадила Брюшного Комаровская. — Всё делаем согласно должностной инструкции! Читайте Чижика!

— Дозвольте, голубушка, слово молвить, — поэт Мурзилкин поставил авоську на пол и примирительно сложил ладони домиком. — Именно это недоразумение мы и хотели бы с вами урегулировать ко всеобщему удовлетворению.
 
— И я не с пустыми руками пришёл, — Брюшной, кряхтя, наклонился и поставил банку с огурцами на пол «за ленточку».
 
— Я похож на Якубовича? — строго спросил министр Адольфа Мамаевича. — Здесь вам не «Поле чудес»!

— Да вроде похож, — подслеповато сощурился старик.

— Уважаемый Лаврентий Павлинович, — Мурзилкин чинно погладил свою персидскую бороду, как глава Великого посольства, — и вы, уважаемая Ангелина Виссарионовна, — поэт слегка наклонил голову, —  мы с коллегой пришли к вам с нижайшей просьбой. Не могли бы вы замолвить перед всеми нами глубокоуважаемым Виктором Сергеевичем своё всегда убедительное слово за нашу писательскую организацию.

— Замолвить слово?! — министр резко встал и гневно хлопнул ладонью по столу. — И у вас ещё хватает наглости?!

Пурганский подошёл к встроенному в стену сейфу и поколдовав, будто боцман у штурвала, над торчащим вместо ручки из дверцы металлическим рулём с кодовым замком, извлёк изнутри пухлую папку с надписью «Дело №...». Министр снова сел за стол, развязал тесёмки папки, наклонил голову, сверкнул бериевскими очками на орлином носу, взял верхний лист и начал читать:

— «Комаровскую — рыть окопы на Донбасс!» Это пишет некий вам Мамонтов в вашей писательской группе в социальной сети. Есть у вас такой?

— Скоропостижно скончался после того, как узнал, что Виктор Сергеевич присвоил всем нам статус иноагентов, — первым нашёлся Мурзилкин.

— Это его не оправдывает! — рявкнул министр. — Во-первых, господа-писатели, не на Донбасс, а в Донбасс! А во-вторых, защищать Родину — это не наказание, а почётная обязанность каждого гражданина!

— Разделяем целиком и полностью и даже более того, — затряслись поджилки у поэта с белой бородой, и он ткнул локтем в бок Адольфа Мамаевича.

— Кхе.. Кхм... — неопределённо отозвался старик, уверявший прежде коллег, что побывал во всех горячих и холодных точках.

— А это что такое?! — гневно затрясся Пурганский. — «Комаровскую — на трассу в Дубай!» У нас сейчас год семьи! Всё наше государство встало на защиту традиционных ценностей! А у вас в группе такое пишут! Про женщину! И кто пишет эту мерзость?! Тоже женщина! Анжела Затрахова! Комаровскую! На трассу! В Дубай!
 
— Затрахова уже давно бомжует в Берлине и утратила связь с писательской организацией, — поспешил сообщить поэт с белой бородой, но этим только ещё больше вывел министра из себя.

— Нет, это вы окончательно утратили связь с реальностью, господа-писатели! Это надо же такое выдумать: «Комаровскую — на трассу в Дубай!»

— А я вас предупреждала насчёт них, Лаврентий Павлинович, — начала было Комаровская.

— Погодите, Ангелина Виссарионовна, — нервно дёрнул шеей Пурганский. — А Мотыльков! Есть у вас такой в вашей писательской организации?!

— Ну, есть, — потупил глаза старик Брюшной, как набедокуривший школьник в кабинете директора.

— Что вытворяет ваш Мотыльков?! «Комаровскую — на кол!» Это что такое?! Что за Средневековье?! Что за мракобесие?! У нас правовое государство!

— Глас народа, — глупо улыбнулся и ляпнул первое, что пришло в голову Адольф Мамаевич. — У нас в стране демократия.

— Нет, господа, — воинственно задрал подбородок министр, — вы не писатели!

— А кто же мы? — стормозил Брюшной.

— Вы, — Пурганский вынул из ящика стола свежий номер «Нашей Слобожанщины», шумно втянул ноздрями едкий запах типографской краски, пробежался мутными глазами по смачным строчкам губернаторского постановления и гаркнул. — Вы Синедрион и зондеркоманда! Вы подлецы и канальи!

— А зачем Комаровская убила нашего «Михрютку»?! — у Адольфа Мамаевича пошёл приход неконтролируемого бешенства. — Мы всей писательской организацией пестовали нашего «Михрютку»! А она его уничтожила! Стёрла в порошок! Отрезала от  региональных субсидий!

— Я вас предупреждала, что в детском журнале не должно быть матерных слов! — с металлом в голосе ответила замминистра. — Вы проигнорировали предупреждение и подали свой незрелый проект на губернаторский грант. Скажите спасибо, что эта информация не дошла до Виктора Сергеевича!

— А вы хотите, чтобы наши ванечки, словца солёного за щекой не державшие, к своему совершеннолетию совсем обабились!? — раскалился Адольф Мамаевич. — Да, наш «Михрютка» был обильно сдобрен матерными эпитетами, и мы сознательно пошли на этот шаг. Матерные эпитеты — это как пряные специи для сочного стейка, и для молодого растущего организма...

— Вы теперь в статусе иноагентов, и между нами всё кончено! — вздёрнула нос к потолку Комаровская. — До самого последнего момента вы не могли придумать название для своего альманаха! Эх вы, писатели называетесь! Мы вам доверились, выделили бюджетные деньги, а на выходе что? «Челубей»! Вы бы ещё «Антихристом» назвали!

— А ещё эти двое, — наморщил лоб министр.

— Мертвяков и Березников, — напомнила замминистра.


— Подлецы и канальи! — закричал Пурганский, подражая губернатору.

— Я всегда выступал против любых их начинаний, — проблеял поэт с белой бородой. — И ежли бы...

— Да на кой нам ваши ежли бы, — с досады махнула расчёсанной рукой Комаровская. — Теперь из-за вас Лаврентия Павлиновича ссылают за тридевять земель от нашей Слобожанщины, директором музея Беловежская пуща. Согласовано на уровне президентов...

— Видел, балбес великовозрастный, — сально усмехнулся Брюшной Мурзилкину. — На кой хрен ему твои дурацкие книжки в дорогу, а мои огурчики к батькиной бульбе в ссылке в самый раз будут.
 
— Хуб хрен... — вознегодовал было поэт с белой бородой, но тут...


Булочка-шкатулочка против иноагентов


Между литераторами вальяжно прошёл упитанный харизматичный кот в сибирской шубе, переливавшейся всеми оттенками серого цвета. Спинка у кота была с леопардовым узором, бока и брюшко — с гепардовым, а лапы — с тигровым. Ушки с кисточками, как у рыси, хвост полосатый, будто жезл у гаишника, а глаза ярко-золотые, словно два светоча в ночи.

Круглый, как кубышка, курбастенький чудо-кот наклонил голову и, мурлыкая, пролез под «ленточкой», заодно помассировав себе спинку об натянутую верёвку. Комаровская продолжала расхаживать по кабинету и чесаться от клопов, а Пурганский щелчками стряхивал с пиджака воображаемых тараканов.

— Почему ваш кот мышей не ловит? — зарычал, как Шариков, Адольф
Мамаевич.
— Потому что это кот, а не аэроплан! — ответила Комаровская. — Мыши-то у нас летучие! Или вы не заметили?

— Заметили, — Брюшной потрогал мизинцем свою кремированную бровь, крем после бритья уже подсох.

— Иди ко мне, Булочка-шкатулочка, — Комаровская присела на корточки, протянула вперёд ладони, и кот с удовольствием разместился на руках замминистра, как барин в кресле, прищурив глаза.

— Что вы всё с котами носитесь?! — топнул ногой Адольф Мамаевич. — К вам писатели пришли, а это вам не хрен собачий!

— А нам писатели больше не нужны! — ответила Сталин в юбке. — Писатели — это нафталин!

— Писатели вам не нужны?! — выпучил глаза Брюшной. — А как же вы будете без нас проводить Дни литературы на Слобожанщине?!

— Да очень просто, — Комаровская гордо подняла над собой Булочку, как мать младенца на руках. — Заключим партнёрское соглашение с Котами Учёными и будем записывать с ними подкасты, рилсы...

— Дамочка, — сардонически усмехнулся Адольф Мамаевич, — нас, писателей, триста человек на Слобожанщине, и мы выступаем везде — на свадьбах, на похоронах, на субботниках, в коровниках, в боулингах, в саунах... Где вы столько наберёте котов, чтобы нас заменить?

— Накыскаем!

— А если их нет столько на Слобожанщине?

— Завезём из Индии!

— Это богохульство, — побледнел, как мел, поэт с белой бородой.

— Отчего же богохульство? — ехидно полюбопытствовала Комаровская, пригрев Булочку-шкатулочку на груди.

— Бог создал человека по образу и подобию писателя, и вы не имеете права так с нами обращаться! — Мурзилкин трясущимися руками вынул из нагрудного кармана блёклую пластиковую карточку с куар-кодом и надписью вверху: «Союз писателей всея Руси». — Вот мой членский билет!

Булочка лениво повернул шею, и посмотрел на писательское удостоверение поэта с нескрываемым кошачьим презрением. Конечно, кот отлично различал  и крепко уважал травянисто-зелёную карточку Сбера у Пурганского, или карточку ВТБ, цвета вечернего южного неба, у Комаровской, ведь именно этими картами расплачивались в магазине чиновники минкульта за вкусняшки для Булочки. Но этот жалкий пластик с полуразмытой печатью, предъявленный поэтом с белой бородой, вызвал у Булочки только уничижительную гримасу: «Убери и не позорься!»

От застоявшихся в воздухе лакокрасочных паров всех вштырило. Комаровская помассировала тремя перстами Булочке макушку, кот замурчал, и вкрадчиво заговорил с Мурзилкиным человеческим голосом:

— Знаешь ли ты, старик, какая первая мантра писателя?

Кот шевельнул сначала левым, а потом правым ухом, и у Мурзилкина дёрнулся сначала правый, а потом левый глаз.

— Какая? — поэт с белой бородой словно остолбенел, только коленные суставы у него выделывали коленца.

— Первая мантра писателя гласит: «У меня между ушами мозги, а не булыжник».

— У меня между ушами мозги, а не булыжник, — зачарованно вторил коту поэт с физиономией пекинеса.

— Повторяй её почаще, старик! И, может, когда-нибудь ты дорастёшь до кончика моего хвоста, — и, как бы задавая высокую духовную планку члену Союза писателей всея Руси, Булочка взмахнул вверх своим хвостом.

— Ой, щекотно, — дурашливо засмеялась Комаровская.

— Богохульство, — прошептал Мурзилкин. — Иже еси... Хуб хрен...

— Значит так, господа писатели, иноагенты, подлецы и канальи, — министр извлёк из той же пухлой папки договор о сотрудничестве со слобожанскими литераторами и опустил его в шредер, притуленный к столу сбоку. — Ввиду вашего изменившегося статуса, наш с вами правовой акт утратил юридическую силу.  Финансирование ваших альманахов прекращено. Отныне ваши спонсоры — Пентагон и Аль-Каида.

Далее все молча переосмысливали изменившуюся реальность и тупо слушали как шредер кромсает пакт о ненападении между литераторами и чиновниками на тонкие полоски. Майские сумерки припудрили задраенные, как иллюминаторы, окна в кабинете министра, и Комаровская включила свет.

— Напрасно, Ангелина Виссарионовна, — Пурганский поморщился от яркого света и резко встал. — Приём окончен и  мы закрываемся.

— Стоять! — Адольф Мамаевич выставил перед собой антидроновое ружье, с примотанным к нему скотчем киллерским глушителем.

— Что вы себе позволяете, господа иноагенты?! — побагровел министр.
— Сел, я сказал! — заорал на него Брюшной. — Никто никуда не пойдёт! Всем оставаться на своих местах!

Пурганский безвольно опустился на стул и выпустил газы, после чего, в и без того удушливом помещении, случилось непоправимое — взорвалась банка с огурцами Адольфа Мамаевича.  Корнюшоны летели в разные стороны, как кассетные боеприпасы из мины. Булочка спрыгнул с рук Комаровской на пол и спрятался под стол министра. Лаврентию Павлиновичу сначала плеснуло в лицо рассолом из банки, а потом до синяком на теле исколошматило корнюшонами, будто резиновыми пулями. Саму Ангелину Виссарионовну с ног до головы изгваздало измельчённым укропом и дольками чеснока.
 
— Мой новый гэдээровский костюм! — бессильно сжала кулаки Сталин в юбке.
Поэт с белой бородой вынул клинок из трости и одним махом  разрубил натянутую верёвку. Адольф Мамаевич, наконец, шагнул-таки за «ленточку», о чём раньше каждый Божий день трезвонил доверчивым бабуськам на лавочках. Уперев глушитель в лоб министра, Брюшной в бешенстве потребовал:

— Подписывай с нами новый договор, гнида!

По лысине министра побежали в разные стороны от макушки ручейки пота. Так бегут первые весенние ручьи под мартовским солнцем по ещё заснеженным полям. Дрожащей рукой Пурганский нащупал лист бумаги, но тут ему на пальцы легла крепкая кошачья лапка и решительно надавила на них, как музыкант на клавиши. Почувствовав дружескую поддержку, Лаврентий Павлинович выпрямил спину и гордо отчеканил:

— Наше государство не ведёт переговоров с террористам, и вами, господа иноагенты, я ничего подписывать не стану!

— Тогда ты умрёшь, пассионарий! — упиваясь своим бешенством, передёрнул затвор потешного ружья злобный старик.

— Вы можете меня убить, — не сдавался министр комсомольского возраста, — но на моё место придут другие, и тогда...

...И тогда, запрыгнувший на стол Булочка заметил на багровом подбородке Адольфа Мамаевича застарелые тонкие белые царапины, оставленные котёнком, которого старик мучал ещё в своём детстве. Котёнок сделал эти зарубки междукошачьего сигнала бедствия, чтобы потом кто-то из его потомков поквитался с негодяем-литератором.

Не мешкая больше ни секунды, отважный Булочка оттолкнулся от стола и с шипением впился когтями в седые бакенбарды и дряблые щёки Брюшного. Ошарашенный сменой парадигмы Адольф Мамаевич упал навзничь вместе с котом. Но в падении старик дернул ружьё вверх, зацепил им лампочку и погрузил кабинет министра в кромешный мрак. Комаровская включила фонарик смартфона, чтобы все могли следить за этой беспощадной и бескомпромиссной борьбой.

В свете прыгающего электрического зайчика мелькали то, изготовленная для удара, увесистая лапка курбастенького Булочки, то скрюченные пальцы Брюшного, пытавшие ухватить кота за ухо. Потом перед свидетелями этого побоища сверкнули молодые и острые зубы Булочки, а следом высветился весь израненный и окровавленный нос Адольфа Мамаевича. Старик и кот кубарем катались по полу, а рядом с ними перекатывалась пустая банка из-под огурцов по искорёженной взрывом жестяной крышке.
 
Они дрались, как ни один из них ещё никогда в своей жизни так не дрался. Дрались с удовольствием, с остервенением, на кураже. Дрались, даже когда уже никаких сил не оставалось драться. Взлохмаченные, непричёсанные, наскипидаренные. Дрались на запредельной силе воли, упорстве и жажде жизни. Дрались за гранью возможного, до потери пульса, которого никто и не думал контролировать. Плевались, фыркали и снова дрались.

Но силы были не равны. И вот уже Булочка уложил Адольфа Мамаевича на обе лопатки. У старика горло наждаком драло от жажды, во рту еле ворочался распухший язык, а курбастенький кот молотил изо всех сил передними лапами Брюшного по скулам. Молотил беспощадно, сдирая кожу и мясо до костей, распуская их на полоски, как шредер ненужную бумагу.

— Вы всё поняли, господин иноагент, — Комаровская направила фонарик в лицо Мурзилкину и зловеще улыбнулась. — Кто к нам с мечом придёт...

— Езус Мари! — поэт с белой бородой спрятал клинок обратно в трость и попятился к двери, крестясь справа налево и бормоча. — Бешеный кот! Бешеный шредер!


Евпатий Коловратий!


Через трое суток литераторы снова встретились в Сапожниковом переулке. Они были обескуражены последними событиями, связанными с «Челубеем», и ждали объяснений от Адольфа Мамаевича. В офисе  собрались всё те же лица, за исключением поэта с белой бородой — Кобзариха, Расплюев, Криволуцкий, Полубогов и Мотыльков.

К тому времени уже весь город знал, что поэт с белой бородой вместе с Мертвяковым и Березниковым сидят на Автовокзале и ждут скорой отправки в Гаагу через Белоруссию. А всё дело в том, что эти иноагенты сами усугубили своё положение.

Сразу после кровавой расправы Булочки-шкатулочки над Адольфом Мамаевичем, поэт с белой бородой Стася Мурзилкин надумал взять дело спасение писательской организации в свои руки. Утром он решил прошвырнуться по всем городским библиотекам, и под видом читателя изъять из хранилищ все альманахи, которые туда разослали по почте Мертвяков с Березниковым. Далее Мурзилкин намеревался обратиться с открытым письмом к губернатору по-рыбаковски, дескать: есть «Челубей» — есть проблема, нет «Челубея» — нет проблемы.

Однако поэт с белой бородой просчитался в том плане, что не был ознакомлен с засекреченной частью губернаторского постановления. Как только Мурзилкин, лукаво напустив на себя равнодушный вид, небрежно поинтересовался наличием «Челубея» в абонементе, сонная библиотекарша встрепенулась и, что было духу, вонзила коленку в тревожную кнопку под столом. Через минуту читальный зал заполнила рота спецназовцев-ниндзя в балаклавах.
 
Ошпаренный таким вероломством работницы культуры, Мурзилкин обнажил клинок и с криком: «Банзай!», что в переводе с японского означает «Десять тысяч лет!», намеревался изрубить библиотекаршу в капусту. Да не тут-то было, губернатор всё предусмотрел. Рота спецназовцев-ниндзя молниеносно скрутила поэта с белой бородой, уложила на пол, изъяла холодное оружие и, причинив Мурзилкину боль, позор и унижение, доставила старика в отделение полиции.

В то же самое время горожан продолжала терроризировать преступная спайка Мертвякова и Березникова. Эти, алчущие признания, литераторы не знали — природа любой славы такова, что она только светит, да и то мало кому, но совершенно никого не греет. Не ощутив на следующее утро ни малейших признаков популярности, Мертвяков с Березниковым допечатали в складчину ещё тысячу экземпляров «Челубея» и под видом пеших курьеров стали распространять альманах среди жильцов многоквартирных домов. Обычно они поднимались на лифте на самый верхний этаж, а дальше навешивали пакеты с «Челубеем» на дверные ручки, трезвонили во все звонки и бежали проделывать те же самые манипуляции на нижних этажах. Когда литераторы-самопродвиженцы выходили из подъезда, весь дом уже стоял на ушах, и губернаторский Чижик пищал разгневанными эсэмэсками горожан: «Доколе!»

Однажды Мертвяков с Березниковым решили отдохнуть на пляже. Раздевшись и сложив одежду на жёлтый и зелёный курьерские рюкзаки, Миха с Владом улеглись животами на тёплый белый песок, подставив майскому солнцу свои волосатые булки. Один из литераторов был в красных стрингах, а второй в чёрных. Именно по этим особым приметам, указанным губернатором, их и опознал бдительный пляжный патруль, сцапав уснувших литераторов за те самые, к тому времени уже изрядно прожаренные булки. Вместе с рюкзаками, набитым «Челубеем», Мертвякова и Березникова посадили в одну камеру с поэтом Мурзилкиным, который прежде пытался эти альманахи изъять из библиотек и сжечь.

Что же касается Брюшного, то после кошачьего побоища в министерстве культуры, он был экстренно доставлен женой в ближайший салон красоты, где голова старика была превращена в нечто похожее на сказочный колобок, живущий на шее Адольфа Мамаевича своей обособленной жизнью от всего остального тела. Прежде всего чёрные косметологи сняли скальпелем верхние слои кожи с филейной части Брюшного и нарастили её на травмированное лицо. Затем они закачали в эту сконструированную заново сферу ведро ботокса через шприц, а на скулах наложили швы крестиком. Для эстетичности швы залепили пластырем. По личной просьбе старика к пластырным крестикам добавили загогулинки, и они превратились в две аккуратные свастики. Но сделано это было вовсе не потому, что Адольф Мамаевич в душе был фашистом. Просто Брюшной восхищался киношным разведчиком Штирлицем, а у того всё было натурально-эсэсовское.
 
Вот в таком виде старик и предстал перед своей паствой в Сапожниковом переулке. В первую очередь он обратил внимание на Кобзариху, закутавшуюся в рыбацкий плащ с капюшоном и бормотавшую лихо закрученные заклинания из репертуара поэта Кручёных: «Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз...» Ноги старухи, как обычно покоились в вердре. Хотя, какой там покоились — ведро ходуном ходило, будто промышленный блендер в него вставили.

Рядом с Кобзарихой на скамейке безмятежно восседал расхристанный сатир Виталька Расплюев. У любителя эротическо-поэтических фестивалей из-под рваной майки на груди, словно клубы пара из кастрюли, вываливались клоки седой кучерявой шерсти. Сама пасмурная майка свинцового цвета была усеяна такими же слежавшимися шерстинками, будто на ней спал линяющий кот. Виталька лихо расплёвывал «Бабкины семечки» из пакетика по сторонам, и с петушиным задором поглядывал на собравшихся. Осознать ужас сложившегося положения для литераторской братии, Расплюеву мешал недостаток серого вещества в голове.

А вот Фома Криволуцкий всё прекрасно понимал, и, отстранившись от коллег, что-то мучительно соображал у дальнего окна комнаты. По его напряжённо-мрачному виду можно было подумать, что старик вот-вот последует примеру профессора Плейшнера — примет яда и выбросится в окно. Краеведа земного шара не только лишили надбавки к пенсии, как Мурзилкина, Расплюева и Кобзариху, но и обнулили его донорское удостоверение.

Эта красная корочка нелегко досталась Криволуцкому. Лучшие годы жизни он потратил на то, что охотился на самых тучных комаров у себя на хуторе Колодезном, высасывал из них всю человеческую кровь, сплёвывал жидкость в трёхлитровые банки, и отвозил их в город на станцию переливания. Медики провели анализы и высоко оценили химические свойства «Колодезного сбора». Они выделили особую, засекреченную криволуцкую группу крови и использовали её только для своих личных нужд. За последние полвека, ни у одного из сотрудников станции не проявилось ни малейших признаков старения, а перебить себе новые документы в паспортном столе для них не составило труда.

Сам же Криволуцкий за эти годы выпустил на собственные средства внушительным тиражом монументальную краеведческую трилогию — «Гардарика» «Беловодье» и «Китеж-град». Денно и нощно Фома занимался изысканиями по этой теме в интернете, и теперь он с болью в горле, возможно причиной была коварная майская простуда, читал в официальных пабликах, что все книги иноагентов отныне и присно приказано обворачивать белой бумагой и прятать на самое дно книгохранилищ.

Только моложавые Вадик Мотыльков с Максюткой Полубоговым энергично расхаживали по офису. Обоих недавно экстренно уволили с работы за всё тот же статус иноагентов. Вадик, которому больше не нужно было рубить головы быкоящерам в «Мираторге», отполировал лезвие своей секиры до такой степени, что теперь, размахивая ею в воздухе, он ювелирно разрезал надвое, носящихся в комнате мух. Разрезал так, что муха сначала не понимала, что с ней произошло и продолжала жужжать и носиться под люстрой, а потом неожиданно распадалась на две околевшие половинки, шлёпалась вниз и скатывались на пол с железных носов на ботинках хохочущего иноагента.
 
Мотыльков настолько лихо мотылял секирой вокруг своей оси, что Полубогов каждый раз приседал на корточки. Но струя воздуха всё равно вздыбливала его угасающую шевелюру ирокезом. Обычно Максютка перед работой густо напитывал свои волосы самым дешёвым подтаявшим маргарином, а затем разделял их на пробор, подражая легендарному поэту Серебряного века. Но за последние дни безработной жизни Полубогов порядком рассвинячился, поставить маргарин в духовку было влом, да и Адольф Мамаевич прислал грозную эсэмеску: «Форма одежды любая! Срочно ответ!» Вот и пришлось Максютке подорваться с кровати и явиться, как лист перед травой, в чём спать за полночь улёгся — в пиджаке, трусах и кроссовках.
Полубогов первым подскочил к Колобку на шее и в истерике стал трясти своего предводителя за рукава пижамы:

— Адольф Мамаевич! Что же вы наделали?! Что теперь со всеми нами будет?!

— Майн фюрер! — любуясь пластырными свастиками на скулах Колобка, восхищённо прокричал Мотыльков.

Вадик закинул секиру на плечо и попытался принять позу екатерининского жеребца-гренадёра, да росточком не вышел, и получилось это у него жалко, как у пыжащейся жабы.

— Адик, — выплюнул жменю шелухи из-за щеки хомяк-Расплюев. — Нас уже трое суток прессуют, а ты...

— Хочешь знать, где я был? — Колобок на шее сел за свой стол. — Изволь.
Адольф Мамаевич попытался сально умехнуться, как бывалый гусар, но губы не слушались после косметической хирургии. Поэтому старик ограничился похотливой игрой глаз.

— Я заходил за «ленточку» в конце октября, под завывание беснующегося листопада. Продержался полгода, целых сто восемьдесят суток...

— Адик, ты сдурел?! Трое суток...

— Заткнись! — Колобок на шее забугрился., ему никак не хотелось признавать своего позора. — И слушайте все!

— Тяжёлые лапы у того кота, совсем башку отбил, — пробурчал Расплюев. — Комаровская уже в интернете фотки выложила, а он всё военные песни поёт.
 
— Сто восемьдесят дней я провёл в заваленном тоннами земли опорнике. У меня была полторашка воды. Её хватило на семьдесят суток. Потом я вычерпывал грязь со дна и процеживал через марлю влагу. Когда закончилось и это, — Адольф Мамаевич выдержал многозначительную паузу, — пил собственную мочу.

— Адик, может это тебе моча в голову бьёт?

— Пил собственную мочу, — сухо повторил старик. — У меня губы окаменели...

— Коллеги, — подошёл и присел на общую скамейку Криволуцкий, видимо, передумавший выбрасываться в окно. — Всё это, конечно, очень духоподъёмно, но давайте подумаем, как нам реабилитироваться перед обществом и вернуть статус неимоверных патриотов.

— А что тут думать? — высокомерно хмыкнул Колобок на шее, отвернувшись от всех. — Клин клином вышибают.

— Да ты не темни, Адик, — Расплюев полез в задний карман трико за новым пакетом семок, — тут все свои.

— Свои, да не те! — Колобок, достойный фильма ужасов, снова повернулся передом к собравшимся. — Кобзариха подвела нас тогда с «Челубеем», крепко, старая, подвела... Ну да ладно, теперь мы тут все учёные! Прежде всего, Христю Петровну я лишаю права голоса...

— Адик, да ты посмотри на неё, — Расплюев стукнул лодыжкой по ведру.

Кобзариху передёрнуло, и она ещё злее зажужжала, будто рассерженная муха:

— Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз...

— Тогда приступим к зачатию нашего следующего альманаха, — сально пошутил Колобок на шее и поправил ширинку. — Название должно быть наипатриотичнейшим! Комар носа не подточит! Думайте! Крепко думайте!
 
— Адольф Мамаевич! — вскинул голову Полубогов и протянул вперёд руку, будто приглашая даму на танец. — Я так думать не могу! У меня генетика! Я — поэт! Я — медиум! Предлагайте вы! А я выберу по вдохновению!

— Опять Кумпарсита? — мерзко усмехнулся старик, вспомнив танцевальные выкрутасы Максютки-Шахерезады на прошлой сходке.

— Кумпарсита! — мотнул шевелюрой Полубогов.

— Ну, будь по-твоему, — предвкушая срамное зрелище, смилостивился Колобок на шее. — А ты, Вадик, что скажешь?

— Майн фюрер! — выпятил грудь Мотыльков. — Для нового патриотического альманаха не может быть лучшего названия, чем «Адольф Мамаевич».

— Название хорошее, — Брюшной чуть призадумался, а потом отрицательно мотнул головой, — Но нет, не подойдёт. Вонючие конюшни минкульта на дыбы встанут и обвинят меня в культе личности.

— Тогда я не знаю, куда катится этот мир, — огорчился Мотыльков.

— Давай ты, Виталька, — Адольф Мамаевич по-дружески похлопал Расплюева по плечу.
— А на какие шиши мы его издавать будем? — поинтересовался старый сатир. — Да и почтальоны наши уже одной ногой в Гааге.

— Это не твоя забота! — затрясся, как желе, Колобок на шее. — Объявим народный сбор! Ты предлагай!

— Легко! — Расплюев надул пустой пакет из-под семок и взорвал его под каблуком сандалия. — Александр Волгодонский!

— Кто такой?

— А нас в Литинституте учили, то ли у Гоголя, то ли у Пушкина сказано: «Александр Волгодонский — великий полководец!»

— А он точно наш?

— Волга наша? — разозлился Расплюев.

— Наша? — усомнился Брюшной.

— Наша! А Дон?

— Наш?

— Наш! И Александр Волгодонский — втройне наш! Ты чё тупишь, Адик?

— Хорошо, — согласился Адольф Мамаевич, — Я, как председатель, воздержусь от предложения, чтобы не давить на вас своим авторитетом, но нам нужен ещё хотя бы один вариант Максютке для выбора.

— Чует моё сердце, дохлый номер, — понуро опустил голову Криволуцкий.

— Панихиду не разводи! — рявкнул Колобок на шее. — Название!

— Эх, — вздохнул краевед земного шара, — хуже «Челубея» всё равно уже ничего не будет. Мефодий Индокитайский!

— Индокитай тоже наш? — строго спросил Брюшной.

— А чей же ещё? — скромно ответствовал Криволуцкий. — Наши купцы да гусляры испокон веков за три моря хаживали в Индию да Китай...

— Ладно, ладно, — Колобок на шее сел за стол, взял маркер и написал на двух листах бумаги названия. — Максютка, подойди! Вот тебе на выбор «Александр Волгодонский» и «Мефодий Индокитайский».

Полубогов положил листки на пол, слева и справа от себя, и стал задумчиво расхаживать, покачивая бёдрами. Непростая и ответственная миссия, покоившаяся на челе Максютки, придавала ему некоторое сходство со знаменитым футбольным оракулом — немецким осьминогом Паулем. Этому легендарному осьминогу помещали в океанариум две коробки-кормушки с флагами команд-соперниц, и он ни разу не ошибся в своих прогнозах. Но Максютка сильно уступал в аналитическом интеллекте Паулю, поэтому битый час тянул время — хмурил брови, надувал щёки, сдавливал подбородок, из-за чего на его лице всё явственней проступали черты слабоумия.

— Да рожай ты уже!!! — не выдержал Расплюев, у которого закончились семки. — Рожай!!!

Но тут из-под ног Кобзарихи вылетело ведро пробкой от шампанского, и все увидели гигантский хвостовой плавник. А потом со скамейки на пол съехала, высвобождаясь от рыбацкого плаща, сначала русалачья часть Кобзарихи, вся в переливающейся чешуе, а дальше, от пупка, уже человеческое туловище скверной старухи, бормотавшей с закрытыми глазами:

— Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз...
 
Полубогов шарахнулся в угол, наступил на грабли и получил черенком в лобешник.

— Евпатий Коловратий! — выпалил первое, что пришло в голову Максютка, а потом его осенило. — Адольф Мамаевич! Нашёл название для альманаха! Нам историк в школе, когда был не в духе ремнём грозил: «Вы, сукины дети, хуже монгольской орды, но я вам покажу Евпатия Коловратия!»

Но Полубогова уже никто не слушал, потому что Кобзариха, будто циркач, стала на голову, хвост старухи яростно бился под потолком, расшвыривая от себя по комнате, словно брызги, огненных светляков, которые больнее шершней жалили литераторов, а те закрывали глаза рукавами:

— Чёртова ведьма!

— Мы все ослепнем!

— Китеж-град, выручай!

— Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз...

— Всем лежать!!! Работают писатели!!! — заорал Вадик Мотыльков.

Любимая кричалка Адольфа Мамаевича сработала и дальше пошло, как по маслу. Все литераторы рухнули на пол, будто скошенные пулемётной очередью, а Мотыльков,  широко размахнувшись подобно метателю молота, разрубил секирой Кобзариху пополам.

Сначала на пол обрушилась русалочья часть старухи. Хвост немного потрепыхался в конвульсиях и огненные светляки растворились в воздухе. А потом с головы на бок свалилось и человеческое туловище Кобзарихи. Мотыльков с удивлением разглядывал, что одна часть старухи в разрезе была, как филе замороженного минтая, а другая напоминала говяжье филе в глубокой заморозке. Ни одной капли крови Вадик не пролил.

— Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз... Адольфушка!!! — завыла Кобзариха, шаря перепончатой пятернёй по полу.

— Тут я старая, — подполз к ней Брюшной, поднял лицо с потёкшим ботоксом, и обомлел.

— Адольфушка, икорки мне бы паюсной, хоть ложечку...

— Сейчас, — старик с трудом поднял хвостовую часть и подтащил её к туловищу.

— Хоть ложечку...

— Оно срастётся, — дрожащим голосом шептал Брюшной.

— Адольфушка, — простонала Кобзариха. — Я не журавль, а синица...

— Бредит уже, — подошёл Расплюев с опалёнными ресницами. — Преставится скоро. Синяя уже вся.

— Синица я, а не жу...

— Оно срастётся, — трясущимися пальцами Адольф Мамаевич закрыл веки старухе, а потом вытащил из-за пазухи белую простынь и накрыл ею тело Кобзарихи.

— Адольф Мамаевич! — истерично хохотал Полубогов. — Я нашёл название! Евпатий Коловратий!

— Да, да, — хрипло ответил старик. — Я запомню... Евпатий Коловратий... Синица, а не журавль... Кот, а не аэроплан... Должен запомнить... Евпатий Коловратий... Оно срастётся...


...На следующий день судебные приставы изгнали слобожанских литераторов из офиса, который тут же был передан партнёрам «Единой России» —   «Справедливой России». «Евпатий Коловратий» так и не вышел в свет. Соратников Адольфа Мамаевича судьба раскидала — не приведи Господь, а самого старика упекли в психушку, но даже там с него не сняли статус иноагента.