Летняя зарисовка

   Середина лета. Южная паперть собора, раскалённая на июльском солнце, в пылу дня встречала входящих. Вот идёт старушка, измождённая неравной борьбой с сединой и покрасившая волосы в цвет, которому названия нет. Что-то между лиловым и оранжевым. Наверное, ошиблась в технологии покраски, бывает. Следом за ней тоже немолодая уже женщина, отнюдь ничем не измождённая, скорее напротив, облачившая роскошную филейную часть в чёрные обтягивающие панталоны. Последние, при всей скромности своих размеров, красноречиво готовы рассказать и о начинающемся целлюлите, и о форме трусиков, каймой впившихся в пухлые ягодицы. При этом женщина не забыла повязать на голову благочестивый платочек. Она его повязала тут же, перед ступенями, достав из пластикового пакета. Она же идёт в храм, как иначе. (Вы, может быть, спросите: куда же дальше? Ну, что вы! Впереди ещё долгая дорога падения. Её панталоны ещё долго будут хранить секрет, какого цвета её трусы.) Короче, вполне себе приличная женщина идёт в храм. Начало второй четверти двадцать первого века.
   Сухопарый мужчина в майке, испещрённой непереводимыми надписями, в пластиковых сланцах на босу ногу, в выгоревших шортах, из которых торчат волосатые ноги, тоже зачем-то спешит в церковь. Скорее всего, заказать панихиду или сорокоуст. Молодец, не забыл о вечном.
   Раскрываются ворота, въезжает похоронная машина с гробом. Из неё выскакивают трое мужчин разного возраста, тоже все в шортах по колено, в несвежих майках, двое опять-таки в истоптанных сланцах на босу ногу, демонстрируя грязные корявые ногти на пальцах. Перемежая разговор матерными словами, вытягивают гроб из машины. Хватаются. Цепляясь сланцами за горячие ступени, несут гроб в церковь. Им бы вчетвером нести, но видимо, их не хватает. Двое тщедушных ухватились в ногах, третий покрепче один взялся за изголовье, и пыхтя прямо в лоб покойнику, взмокший, роняя капли пота на подушку, уверенно осиливает подъём. Протиснувшись в узкие двери и больше не разговаривая матом (т-с-с!), они несут гроб на приготовленную лавку. Ставят. Поправляют покрывало на покойнике. Всё чинно, благородно. Не крестятся, они заняты делом. Выходят. Садятся обратно в машину и выезжают, не закрывая за собой ворота.
   Ярко светит солнце. Печёт нещадно. Воздух еле движется. Кругом щебечут на разные лады птички, по дороге беспрестанно проезжают озабоченные жизнью машины. Небо распростёрлось - голубее голубого. Спокойно. Умиротворённо. Тишь да гладь... По дороге проезжает машина, едва не подпрыгивая на ходу от ударов ударника в мощном саб-вуфере. Окна в ней открыты, поэтому листва на деревьях тоже вздрагивает от ударов. Ворвавшийся в тишину ритм ударника не нарушает покоя, он тоже говорит о том, что кругом мир, и на заправках хватает бензина вот так запросто проезжать…
   Тем временем из храма стали выходить люди, отстоявшие утреннюю службу. На верху паперти показалась высокая, стройная женщина самого что ни на есть бальзаковского возраста, молодая и очень красивая, с лицом удивительно светлого русского типажа, на котором лежала тень лёгкой грусти и задумчивости. Казалось, оно могло бы так сейчас одарить улыбкой, что воздух вокруг неё стал бы светлее, а небо голубее, но теперь хранило тихую грусть. Её большие ярко-голубые глаза - чудо природы! - насыщенного лучистого цвета, близкого к ультрамарину, но несколько светлее, так шли её бледно-голубому платку с серебряным отливом, что в пору было поразиться, как наши женщины умеют подобрать вещи. Длинная юбка стройнила её ещё больше, а накинутая поверх кипельно-белой футболки элегантная джинсовая куртка дополняла гармонию с глазами и платком. Ладной фигуре сопутствовала лёгкая походка. В руках у неё ничего не было; длинные пальцы красивых женских рук украшены были ухоженными ногтями в пастельных тонах. Золотое кольцо выдавало в ней замужнюю женщину. Бальзам души, елей для сердца. И это тоже двадцать первый век.
   Следом за ней в дверях храма показалось не менее удивительное явление. Тоже молодая женщина среднего роста с годовалой малышкой за руку. Обе были одеты одинаково: в просторные лёгкие летние платья, раздуваемые набегами ветра, бежево-кремового оттенка, как будто изо льна, кружевные косынки молочного цвета, у обеих в завершение образа на боку висели плетёные дамские сумочки, одинаковые, у женщины побольше, у девочки поменьше, очевидно, ручной работы, той же цветовой палитры. С лица женщины не сходило выражение радости и счастья, тогда как лицо малышки было контрастно серьёзным и сосредоточенным. Она ещё не узнала, что в жизни у неё случилось так много поводов для радости…
   День заиграл новыми красками. И вправду хорошо стало здесь, под высоченными колоннами собора, в редкой тени молодого каштана, окружённого расцветшими клумбами и постриженными газонами. Эти прекрасные женщины сейчас уйдут, растают, словно мимолётные виденья, им на смену появятся другие, менее прекрасные, но после их ухода останется уверенность, что жизнь, не смотря ни на что, прекрасна.