Лес чудес

История первая. Белка Соня и Сеульский акциз

Часть первая. Сеульский акциз и муравьиный бунт

В дупле старого дуба, где вместо люстры висели засушенные светлячки в банке, а стены были обклеены портретами суровых корейских актёров, белка Соня заканчивала просмотр очередной дорамы. Экран ноутбука, который ей подарил один учёный дятел за помощь в сборе желудей, светился мягким светом, озаряя её пушистые щёчки.

Это была не просто дорама. Это был шедевр. Сериал назывался «Винодел Соджу», и действие его разворачивалось на огромном алкогольном заводе в Сеуле. Главный герой, наследник корпорации с тяжёлым взглядом и чёлкой до бровей, боролся за своё дело не с помощью кулаков, а с помощью… экономики.

Соня, затаив дыхание, наблюдала финальную сцену: герой в дорогом пальто стоял перед графиком, тыкал в него указкой и произносил ледяным тоном: «С этого дня мы вводим акцизный сбор. Тот, кто контролирует акциз, контролирует всё. Это не налог — это стратегия».

— Ак-циз… — прошептала Соня, пробуя слово на язык. Оно пахло властью, деньгами и загадочной Кореей. — Гениально! Нужно немедленно рассказать муравьям!

Она схватила шарфик, накинула его так, чтобы выглядеть как бизнес-леди, и, не допив чай из желудёвой чашки, выпорхнула из дупла.

Муравьиный Мегаполис, расположенный под старым пнём у Большой Тропы, жил своей чёткой, регламентированной жизнью. Здесь всё было подчинено логистике и порядку. И главным сокровищем этого города-государства был легендарный муравьиный спирт — согревающий, пощипывающий, лечебный эликсир, настоянный на секретных ферментах прямо внутри огромного муравейника.

Производство было безотходным: одни муравьи таскали хвою, другие отвечали за брожение, третьи, самые главные, сидели в бухгалтерии и пересчитывали запасы тли на зимний период.

У ворот Соню встретил старый знакомый — муравей-секретарь с номером 4327 (для друзей просто Семёныч).

— Белка Соня, — проскрипел он, сверяясь с графиком посещений. — У вас запись на передачу дорамных идей на послезавтра.

— Это срочно! Экономический форс-мажор! — выпалила Соня, её глаза горели тем самым фанатичным блеском, которого так боялся медведь Фома. — Я узнала секрет, как поднять вашу прибыль до небес и стать настоящими чеболями!

Семёныч заколебался. Слово «чеболь» он не знал, но слово «прибыль» заставило его усики мелко задрожать. Через пять минут Соня уже стояла в Главном Зале Муравьиного Совета, а вокруг неё, выстроившись идеальными шеренгами, сидели старейшины.

— Понимаете, — вещала Соня, прохаживаясь взад-вперёд, как герой дорамы по офису, — ваш муравьиный спирт — лучший в лесу. Медведь Фома, Лось Иван — все его пьют. Это ваше национальное достояние! Но цену вы держите как за прошлогодние шишки. Где эксклюзивность? Где ощущение элитарности? Вы должны ввести ак-циз-ный сбор!

— Что это за сбор? — осторожно спросил Главный Казначей, нервно потирая лапки. — Это как налог?

— Это больше, чем налог! — Соня подняла лапку вверх. — Это стратегия! Вы объявляете, что отныне с каждой капли спирта взимается особый процент. На развитие муравьиной культуры! На креативные индустрии! На производство новых драм… в смысле, новых бочек. И всё это включается в цену. Потребитель заплатит больше, а вы станете богаче! Потому что тот, кто контролирует акциз — контролирует всё!

В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая только гулом работающей где-то глубоко вентиляции. Муравьи переглянулись. В их мире не существовало понятия «рекламная пауза», но Соня только что создала её смысловой аналог.

— Утвердить в трёх экземплярах! — отмер Главный Казначей. — Ввести акцизный сбор с завтрашнего утра. Поднять розничную цену на муравьиный спирт на триста процентов.

Муравейник ликовал. Соню благодарили, ей выдали почётную грамоту и годовой запас муравьиного спирта (чем она, впрочем, не пользовалась, предпочитая берёзовый сок). Она возвращалась в дупло окрылённая, чувствуя себя не просто белкой, а двигателем лесной экономики. В ушах всё ещё звучал саундтрек из финальных титров.

Вечером в баре «У Старого Пня» было, как обычно, уютно. Барная стойка представляла собой распиленный гриб-трутовик, а вместо музыки играл сверчок, освоивший всего две ноты, но зато очень душевно. Именно сюда после тяжёлого рабочего дня захаживали Лось Иван и медведь Фома.

Лось Иван, огромный сохатый с печальными глазами и рюкзаком геодезиста, уже который год составлял подробнейшую карту лесных троп, и каждый вечер полагал законной наградой за труды — стопку муравьиного спирта. Медведь Фома ворчал, что это «не напиток, а лекарство», но и сам не отказывался пропустить капельку ради профилактики ревматизма в пояснице.

— Иван, закажи нам как обычно, две стопки и закуску из мочёной брусники, — пробасил Фома, грузно усаживаясь на своё любимое место, подпёртое для надёжности дубовым чурбаном.

Муравей-бармен, тот самый Семёныч, который подрабатывал тут по вечерам, деловито поправил крошечный галстук-бабочку.

— С вас, уважаемые, четыре еловых шишки и один сушёный белый гриб.

Фома, уже отслюнявивший две шишки, замер. Его лапища зависла в воздухе.

— Семёныч, ты грибов переел? — осторожно спросил Иван, наклоняя голову так, что чуть не снёс рогами лампу из капюшона поганки. — Повтори ещё раз.

— Четыре шишки и гриб, — чётко, с военной выправкой повторил муравей. — Согласно новому постановлению Муравьиного Совета, с сегодняшнего утра введён акцизный сбор. Распоряжение белки Сони. Дорама «Винодел Соджу», серия шестнадцать, минута тридцать вторая. Всё задокументировано.

Лось Иван медленно перевёл взгляд с муравья на Фому. В его огромных влажных глазах читалась вселенская скорбь, не свойственная даже самым драматичным дорамам. Его любимый муравьиный спирт, его скромная вечерняя радость после дня, проведённого с теодолитом в чащобе, превратилась в предмет роскоши.

— Фома… — голос Ивана дрогнул басовитой нотой отчаяния. — Она ввела акциз. На мой спирт.

— Соня… — прорычал медведь, и стопка в его лапе жалобно тренькнула. — Дорамщица… стратег доморощенный…

Он осторожно поставил стопку на место. Ситуация требовала не выпивки, а немедленных действий. Потому что лесной уют, измерявшийся ранее двумя скромными шишками за вечер, теперь требовал целой зарплаты геодезиста и медвежьих накоплений на зиму.

— Где эта белка, которая контролирует теперь, как она говорит, всё? — Фома поднялся во весь свой немалый рост. — Кажется, пришло время напомнить ей, что даже у самого классного акциза есть одно слабое место: мы, потребители.

— Погоди, — Лось Иван достал из рюкзака блокнот, куда обычно заносил координаты оврагов, и мрачно поставил в нём жирный восклицательный знак. — Сначала выслушаем её версию. Вдруг там, в этой её дораме, был счастливый финал?

— Иван, — Фома тяжело вздохнул, — в её дорамах всегда счастливый финал. Только вот у нас с тобой теперь, похоже, начинается комедийный сезон. Или триллер.

Они направились к дубу, а вслед им нёсся скрипучий голос Семёныча: «Господа, вернитесь! У нас акция: при покупке трёх стопок — скидка на экскурсию по муравьиному спиртовому заводу!»

Но друзья не обернулись. Лес замер в ожидании разговора, который обещал быть жарким, ведь схлестнулись в нём три стихии: мечтательная белка, её дорамная экономика и суровая реальность в лице медведя и лося.

Часть вторая. Невидимая лапа рынка

К дубу они подошли молча. Фома пыхтел, как закипающий самовар. Иван нёс в рюкзаке геодезиста скорбный груз — пустую фляжку и надежду на справедливость.

Соня уже ждала их на пороге дупла. Похоже, муравьи успели доложить по своим подпольным каналам связи — белка сменила шарфик на строгий галстук из коры дуба, нацепила на нос очки без стёкол и держала в лапке указку из высушенного стебля.

— Коллеги! — радостно воскликнула она. — Заходите, располагайтесь. У меня как раз готов график экономического роста муравьиного сектора. Вы знали, что за одно утро их ВВП вырос на двенадцать процентов?

Фома молча протиснулся в дупло, чуть не снеся головой портрет сурового актёра с чёлкой. Иван аккуратно сложил рога в компактную позицию и пригнулся, заполнив собой половину жилплощади. В дупле запахло берёзовым соком и надвигающейся грозой.

— Соня, — начал Фома, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски рычал, — объясни нам, простым лесным жителям, что за «акциз» ты ввела. Муравьи за две стопки спирта просят целое состояние.

Соня просияла так, будто только этого вопроса и ждала. Она подскочила к самодельной доске из куска берёзовой коры и принялась чертить угольком схему.

— Понимаете, коллеги, это базовая экономическая модель! — указка звонко стукнула по доске. — В сериале «Винодел Соджу» главный герой говорит: «Свободный рынок регулирует себя сам, но умный игрок регулирует рынок». Это прямая отсылка к Адаму Смиту!

— Кому? — моргнул Иван.

— Адаму Смиту! Великий экономист! У него есть теория «невидимой руки рынка». Это когда каждый участник экономики, преследуя личную выгоду, невидимой рукой направляется к общему благу! — Соня нарисовала корявую ладошку с крылышками. — Муравьи, повышая цену на спирт, преследуют свою выгоду. Но в долгосрочной перспективе это приведёт к процветанию всего леса! Они разбогатеют, наймут новых рабочих, построят культурный центр. Будет вам и спирт, и симфонический оркестр из сверчков!

— Соня, — медведь потёр переносицу лапой, — мы пришли не за оркестром. Мы пришли выпить.

— Фома! — белка театрально всплеснула лапками. — Ты мыслишь как потребитель с фиксированным спросом! А нужно мыслить как предприниматель! В свободной экономике цена определяется рынком. Если спирт стал дороже, значит, такова его истинная рыночная стоимость! Это по Адаму Смиту — цена отражает общественную полезность блага!

Иван, который всё это время молчал, тяжело вздохнул. Звук был такой, будто ветер прошёлся по трубам заброшенного органа.

— Соня, — проговорил он, и в его голосе плескалась вековая лосиная печаль, — я весь день мерил шагами Кривой Овраг. У меня спина болит, копыта стёрты, и в рюкзаке лежит карта, которую никто, кроме меня, не прочтёт. Единственное, что меня грело, — мысль о стопке муравьиного спирта за две шишки. Теперь эта мысль греет меня за четыре шишки и гриб. Моя зарплата геодезиста составляет пять шишек в день. Ты предлагаешь мне, согласно этому твоему Адаму, просто пересмотреть свои потребительские привычки?

— Именно! — хлопнула указкой Соня. — Рынок предлагает альтернативы! Например, морковный самогон от зайцев. Или брусничная настойка от клюквенного барона. Конкуренция — двигатель прогресса!

— Морковный самогон, — мрачно повторил Фома. — Ты пробовала морковный самогон, Соня? От него изжога такая, что медведь на дерево лезет. А брусничная настойка на вкус как забродившее варенье, которым бабушка лечила ангину. Мы пьём муравьиный спирт не потому, что он дорогой или дешёвый, а потому, что он хороший.

— И ещё, — добавил Иван, достав из рюкзака блокнот и перелистнув на страницу с восклицательным знаком, — ты про какую-то «невидимую руку» говоришь. Соня, я старый лось. Я видел многое. Но если эта рука невидимая, как я узнаю, что она не залезла мне в рюкзак? Или, того хуже, не подлила в спирт воды? Ты экономику по дорамам учишь, а дорамы пишут люди, которые ни разу не мёрзли в овраге и не пили спирт, чтобы согреться.

Соня на мгновение смутилась. Портреты корейских актёров на стенах, казалось, смотрели на неё с немым укором. Она опустила указку.

— Но герой «Винодел Соджу» сказал… — тихо начала она.

— Соня, — медведь шагнул к ней и осторожно, двумя лапами, снял с неё дурацкие очки без стёкол. — Твой герой в пальто и с чёлкой не живёт в лесу. Ему не нужно покупать спирт, чтобы согреть поясницу после того, как проспал всю зиму в берлоге. Он не знает, что такое справедливая цена. А мы знаем. Это две шишки за стопку. Потому что две шишки — это честно. И никакой Адам Симпсон…

— Смит, — машинально поправила Соня.

— Никакой Адам Смит, — твёрдо повторил Фома, — не убедит меня, что четыре шишки — это честно. Невидимая рука рынка — это, знаешь, что? Это когда кто-то невидимо наживается, а мы видимо страдаем.

В дупле повисла тишина. Светлячки в банке замигали тревожным жёлтым светом. Иван закрыл блокнот и кашлянул.

— Соня, — прогудел он, — мы понимаем, ты хотела как лучше. Как в дораме. Но экономика — это не сюжетный поворот. Экономика — это когда муравьи задирают цену, лось остаётся трезвым, а медведь — злым. И рынок тут не регулируется, он регулирует наши нервы.

Соня смотрела то на Фому, то на Ивана. Её уши, до того торчавшие победными флажками, медленно опустились. Где-то в глубине души она понимала, что в словах друзей есть страшная, неподвластная дорамным схемам правда. Но сдаваться просто так было не в характере белки, пересмотревшей шестнадцать серий за два дня.

— Хорошо, — тихо сказала она, — допустим, я что-то не учла. Но теория Адама Смита не врёт! Просто нужна корректировка. Дайте мне одну ночь. Я пересмотрю финальную серию, найду экономическое решение, и завтра муравьи объявят скидку.

— Одну ночь, — кивнул Фома. — А пока мы с Иваном пойдём к старому барсуку. У него, говорят, есть запасы прошлогодней медовухи. Не муравьиный спирт, конечно, но хоть что-то.

— Это антирыночное поведение, — тихо заметила Соня.

— Это выживание, — ответил Иван и, осторожно развернув рога, направился к выходу. — Спокойной ночи, Соня. И передавай привет Адаму.

Они ушли, оставив белку одну в окружении графиков и схем. Соня смотрела на доску, где невидимая рука рынка, нарисованная угольком, теперь напоминала скорее мохнатую лапу, тянущуюся к кошельку.

— Невидимая рука, — прошептала она. — Может, надо было рисовать видимую?..

Но в голове уже играла музыкальная тема из финальных титров, и белка Соня, забыв про сомнения, нырнула в ноутбук искать ответ в мудрости корейских сценаристов. Потому что если уж сеульский алкозавод пережил кризис в шестнадцатой серии, то и лесной муравьиный спирт как-нибудь переживёт.

Часть третья. Крот из-под прилавка

Тропинка к норе старого барсука вилась мимо заброшенного ельника и упиралась в широкий луг, который лесные жители называли просто — Поле. Именно здесь, на нейтральной территории, где заканчивались владения Муравьиного Совета и начиналась юрисдикция Ветра, Фома и Иван наткнулись на крота Димана.

Впрочем, «наткнулись» — не совсем верное слово. Скорее, крот сам наткнулся на них. Буквально.

Земля под ногами у Фомы внезапно вспучилась аккуратным холмиком, и оттуда, стряхивая с бархатной шубки комочки чернозёма, выбрался субъект в тёмных очках-половинках. Очки были совершенно бессмысленны для подземного жителя, но придавали ему деловой, почти мафиозный вид.

— Здорово, лесные! — крот широко улыбнулся, продемонстрировав впечатляющие передние зубы, способные перекусить корень вековой сосны. — Фома, Иван, какими судьбами на моём перегоне?

— Диман, — сдержанно кивнул медведь. — Мы вообще-то к барсуку, за медовухой.

Крот присвистнул и покачал головой, поправляя очки, которые тут же сбились набок.

— К барсуку? За медовухой? — он произнёс это с такой интонацией, будто речь шла о походе к доисторическому лекарю за припарками из лопуха. — Слышал я про вашу беду. Муравьиный акциз, свободный рынок, невидимая рука… Соня постаралась, да?

— Ты-то откуда знаешь? — насторожился Иван, поправляя рюкзак.

Крот развёл лапами, мол, земля слухами полнится.

— Подземная информационная сеть. Скорость — три метра в секунду. Пока вы топали, я уже три бизнес-плана составил. — Он обаятельно хмыкнул. — Короче, мужики, не к барсуку вам надо. Барсук — это вчерашний день. Медовуха его, конечно, душевная, но прошлогодняя. А я вам предлагаю продукт свежий, качественный и, главное, без всяких акцизов.

Фома и Иван переглянулись. Медведь недоверчиво прищурился.

— У тебя что, есть муравьиный спирт? Настоящий?

— Обижаешь, командир! — крот нырнул обратно в нору и через секунду вынырнул, держа в лапах пузырёк из тёмного стекла с заткнутой пробкой из коры. Жидкость внутри мерцала знакомым янтарным цветом. — Вот, пробная партия. Прямые поставки с Поля. Ты же знаешь, там, за лугом, у полевых муравьёв своё производство. Без этих ваших лесных акцизных комитетов. Свободная экономическая зона.

— Полевые муравьи? — Иван потёр подбородок копытом. — Это которые чёрные и кусачие?

— А ты думал, откуда у спирта характерный жгучий вкус? — Диман заговорщицки понизил голос. — Это вам не лесные фитоняши с хвойным послевкусием. У полевых — терруар, душа, градус. И цена — две шишки за флакон. Как в старые добрые.

Фома взял пузырёк, повертел в лапе. Этикетка была простая, без муравьиного логотипа, только надпись корявым почерком: «Самогонъ полевой. ГОСТа нет, но душа есть».

— Контрафакт? — спросил медведь сурово.

— Параллельный импорт! — поправил крот, воздев лапу к небу. — В условиях свободной экономики, о которой так печётся Соня, каждый имеет право выбирать поставщика. Муравьиный Совет задрал цену — рынок ответил предложением. Всё по Адаму Смиту! И вообще, я не чёрный рынок, я — серый. В крайнем случае, тёмно-бежевый.

Иван вздохнул, вспоминая слова Сони про невидимую руку. Сейчас эта рука явно протягивала им нелегальный пузырёк из кротовьей норы и выглядела подозрительно мохнатой.

— Диман, — прогудел лось, — а если Соня узнает? Она же нас своим Адамом затравит. Скажет, что мы подрываем местного производителя.

— А вы ей не говорите, — крот подмигнул и снова поправил очки. — Чисто мужской экономический союз. Без драм и акцизов. Берите пробник, распробуйте. Понравится — завтра подвезу партию побольше. У меня как раз кротята канаву прокопали до самого Поля. Логистика — ноль шишек, экологично, без выбросов углекислого газа. Сплошная подземная труба.

Фома всё ещё колебался. Он представил, как завтра они с Иваном сидят у пня и, ни в чём себе не отказывая, пропускают по паре стопок полевого муравьиного. Без конспектов по экономике, без графиков, без муравьёв в галстуках-бабочках. Просто — хорошо.

С другой стороны, он представил лицо Сони, когда она узнает. Её уши, вытянутые в две возмущённые стрелы. «Фома, ты вступил в сговор с представителем нерегулируемого сектора экономики! Ты разрушаешь рынок! Ты не герой дорамы, ты злодей из шестой серии!»

— Ладно, — медведь решительно сунул пузырёк в карман, точнее, за пазуху, где у него хранились запасы до зимы. — Пробник берём. Но если завтра спина не пройдёт и внутри будет пожар, Диман, я сам лично прикопаю твою трубу обратно. Понял?

— Обижаешь! Качество гарантирую. — Крот расплылся в улыбке и начал задом закапываться в нору. — Ну, бывайте, мужики! Приятного вечера. И это, Соне — ни слова. У нас, подземных, принцип: меньше знаешь — крепче корни.

Через секунду холмик сравнялся с землёй, и лишь лёгкий запах чернозёма напоминал о состоявшихся переговорах.

Иван проводил крота взглядом и повернулся к Фоме.

— Думаешь, это законно?

— Иван, — медведь вынул пузырёк из-за пазухи и посмотрел на него с уважением, — после сегодняшней лекции про невидимую руку я вообще перестал понимать, что в этом лесу законно, а что нет. Давай просто дойдём до барсука, возьмём медовухи для приличия, а по дороге домой оценим «терруар».

— Оценим, — эхом повторил лось, и в его голосе впервые за вечер зазвучала робкая надежда.

Друзья двинулись дальше, а над Полем, где за лугом несли свою вахту свободолюбивые полевые муравьи, уже сгущались сумерки. Соня в своём дупле, уткнувшись в ноутбук, как раз дошла до сцены, где наследник алкозавода в дораме произносил: «Главный враг производителя — не акциз, а теневой рынок». Но она лишь отмахнулась: в их Лесу теневого рынка быть не могло. Ведь она контролировала экономику, а крот Диман был просто мифом.

Ну, почти.

Часть четвёртая. Мёд Икс и тихая монополия

Ночь опустилась на Большой Лес, укутав его в покрывало из тумана и стрекота сверчков. Фома и Иван, распробовав полевой самогон у барсука, возвращались домой в настроении почти благодушном — терруар оказался достойным, спина отпустила, а жизнь уже не казалась бесконечной экономической драмой.

Но рынок не спал.

На рассвете, когда первые лучи солнца позолотили макушки сосен, лес огласился низким, вибрирующим гулом. Это был не ветер и не далёкий гром. Это был звук, который старожилы не слышали уже много лет, — массовый вылет пчёл.

Пчелиный Улей, расположенный в дупле Старой Липы, всегда держался особняком. Пчёлы не вступали в коалиции, не участвовали в экономических саммитах и не смотрели дорам. Они просто работали. Их мёд славился на весь лес, но продавали они его редко, малыми партиями, предпочитая копить запасы на случай ядерной зимы или особо суровой медвежьей инфляции.

Но сегодня что-то изменилось.

К восходу солнца на главной лесной поляне, где по выходным работал стихийный рынок, выстроились ровные шеренги пчелиных прилавков. На каждом красовалась табличка: «МЁД ИКС. НОВАЯ ФОРМУЛА. ЦЕНА — ПОЛШИШКИ ЗА БАНКУ».

Полшишки. За банку мёда. Это было неслыханно.

Первыми новость, разумеется, пронюхали муравьи. Точнее, один конкретный муравей — Семёныч, который, несмотря на бессонную ночь в баре «У Старого Пня», обладал нюхом на рыночные потрясения.

Он стоял перед пчелиным прилавком, нервно подёргивая усиками, и пересчитывал ценники в пятый раз. Ошибки не было. Полшишки. За банку первоклассного, янтарного, тягучего мёда, который ещё вчера стоил бы пять шишек и почку барсука.

— Что значит «Икс»? — спросил Семёныч у ближайшей пчелы, крупной, мохнатой, с непроницаемым выражением фасеточных глаз.

— Икс — это переменная, — ответила пчела голосом, в котором не было ни капли мёда. — Вчера мы были просто производителями. Сегодня мы — рыночный фактор. У нас демпинг. Свободная конкуренция. Акцизов нет, накладных расходов нет, нервных срывов нет. Чистый рынок.

— Но это же… это разорение! — пропищал Семёныч. — Вы же демпингуете ниже себестоимости! Какой дурак будет покупать муравьиный спирт за четыре шишки, если можно взять мёд за полшишки? Это конец муравьиной экономики!

Пчела на мгновение задумалась, пошевелила крыльями и произнесла фразу, которая войдёт в учебники лесной макроэкономики:

— Мы не дураки. Мы — пчёлы.

И улетела регулировать выкладку товара.

К полудню рынок бурлил. Очередь за «Мёдом Икс» растянулась от Старой Липы до Кривого Оврага. Еноты, зайцы, барсуки, даже сдержанные бобры — все стояли с пустыми банками и полными надежды глазами. Банка мёда за полшишки — это было не просто выгодно. Это было легендарно.

Бар «У Старого Пня» опустел. Кому нужен муравьиный спирт, когда мёд можно намазать на бутерброд, добавить в чай и просто есть ложкой, глядя на закат? Семёныч стоял за стойкой в полном одиночестве, протирал стаканы и мрачно наблюдал, как его акцизная империя рассыпается в труху.

В Муравьином Мегаполисе царила паника. Главный Казначей метался по залу Совета, размахивая отчётами.

— Мы прогорели! Акциз погубил нас! Пока мы задирали цену, эти полосатые рейдеры захватили рынок! Где белка? Где её теория Адама Смита? Где невидимая рука?

Невидимая рука рынка в это время, судя по всему, держала банку с мёдом.

Соня узнала обо всём ближе к обеду. Она как раз досматривала финальную сцену дорамы, где герой в пальто заключал сделку века и спасал завод от враждебного поглощения. В ушах играл саундтрек, на душе было тепло, и где-то на периферии сознания она уже придумывала, как объяснит Фоме и Ивану, что рыночные потрясения — это нормальный этап экономического роста.

Но когда она выглянула из дупла и увидела толпу зверей с банками мёда, тёплый саундтрек сменился зловещей тишиной.

— Что… что происходит? — прошептала Соня, спускаясь по стволу.

У подножия дуба её уже ждали. Фома, Иван и, что самое удивительное, крот Диман. Крот нервно тёр лапки и выглядел так, будто его подземная труба внезапно упёрлась в бетонную плиту реальности.

— Соня, — Фома сложил лапы на груди, — знакомься. Это рынок. Настоящий. Не из дорамы.

— Но… но это же прекрасно! — Соня попыталась собрать остатки экономического оптимизма. — Конкуренция! Свободный рынок! Потребитель выбирает лучшее! Муравьи просто должны снизить цену и улучшить качество, и тогда…

— Снизить цену, — перебил её скрипучий голос. Из толпы выбрался Семёныч. Его галстук-бабочка съехал набок, в глазах стояла пустота банкрота. — Знаешь, Соня, что будет, если мы снизим цену до половины шишки? Мы разоримся. Пчёлы могут держать демпинг вечно — у них запасы мёда с прошлого века, у них дисциплина, у них коллективный разум. А у нас — акциз. Твой акциз.

Соня растерянно моргнула. В дораме «Винодел Соджу» был момент, когда главный герой оказывался на грани краха. Но там всегда приходил инвестор, или находилась секретная формула, или бывшая девушка оказывалась наследницей конкурирующей корпорации.

В реальном лесу никто не приходил.

— Пчёлы, — тихо спросила Соня, — они… они что, всегда могли так? Почему они раньше не выходили на рынок?

— Потому что им было всё равно, — ответил Иван. — Они делали мёд для себя. Для дела. А тут ты со своим акцизом разбудила в них интерес. Они увидели, что рынок сошёл с ума, и решили напомнить, кто тут настоящий производитель. Тихая монополия, Соня. Когда никому не мешаешь, и тебя не трогают. А ты пришла и всё испортила.

Диман вздохнул и спрятал в карман нераспроданные пузырьки полевого самогона.

— Трубу придётся закопать. Кому нужен подпольный спирт, когда мёд по полшишки? Эх, Соня, Соня… Из-за твоей дорамы я теряю бизнес, муравьи теряют монополию, а лес теряет стабильность. Экономический рост, чтоб его.

Соня села прямо на землю, не заботясь о том, что хвост попал в лужу вчерашнего дождя. Она смотрела на счастливых зверей, несущих банки с мёдом, на подавленных муравьёв, на расстроенного крота, на уставших, но спокойных Фому и Ивана.

И тут до неё дошло.

В дораме герой в конце обязательно побеждал, потому что сценаристу нужно было ставить финальную точку. Но в лесу не было сценариста. Был только рынок, который, если его разбудить, начинал жить своей жизнью — безжалостной, пчелиной, абсолютно реальной. И рука у этого рынка была отнюдь не невидимой. Она была мохнатой, с шестью лапками, и держала банку мёда.

— Дорамы — это не жизнь, — произнесла Соня тихо, но отчётливо. Слова прозвучали так, будто до этого момента она верила, что за каждым поворотом тропинки её ждёт сцена с замедленной съёмкой и музыкальной темой. — В жизни нет монтажа. И нет гарантированного хэппи-энда.

— Ну, — Фома присел рядом, — хэппи-энд есть. Просто он другой. Смотри: муравьи сейчас поймут, что без спроса нельзя ломить цену. Пчёлы нарадуются и уйдут обратно в улей. Крот найдёт новый бизнес — говорят, в этом году урожай черники будет отличный, можно на варенье переключиться. А ты… ты просто перестанешь путать дораму с учебником по экономике.

Соня шмыгнула носом.

— Я хотела как лучше. Я думала, если акциз сработал в Сеуле, он сработает и здесь.

— Сеул, — Иван покачал рогами, — это место, где зима длится три месяца, а не шесть. И медведи там, наверное, не спят в берлогах, а ходят в офис. У них другие законы. А у нас — Лес. Здесь экономика держится на том, что всем должно быть тепло, сытно и понятно. Две шишки за стопку — понятно. Полшишки за мёд — подозрительно.

К полудню следующего дня всё встало на свои места. Муравьиный Совет собрался на экстренное заседание и единогласно отменил акциз. Семёныч лично вышел к бару «У Старого Пня» и приклеил на дверь объявление: «Цена снижена до двух шишек. Акция: вторая стопка — две шишки. Извините за доставленные неудобства».

Пчёлы, оценив ситуацию, свернули прилавки. Им не нужен был рынок — им нужен был порядок. Мёд Икс исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь легенды и пару десятков банок в кладовых ушлых енотов.

Крот Диман, вздохнув, переквалифицировался на черничное варенье и открыл подземный бар «У Крота», где подавали исключительно легальные напитки по фиксированным ценам.

А Соня сидела в дупле, глядя на выключенный ноутбук. На стене всё так же висели портреты корейских актёров, но теперь они казались ей не учителями жизни, а просто красивыми картинками.

— Знаешь, — сказала она вечером Фоме, когда они сидели у старого пня и смотрели на закат, — в дорамах всё красиво. Там даже кризис выглядит романтично. Но в жизни… в жизни лучше, когда нет кризиса. Даже неромантичного.

— Это называется «тихая монополия», — кивнул Фома, делая глоток муравьиного спирта. — Или, проще говоря, «всех всё устраивает». Иногда лучше ничего не трогать.

— Особенно если ты белка, насмотревшаяся дорам, — добавил Иван.

Соня хотела возразить, но вместо этого улыбнулась. Где-то вдалеке гудели пчёлы, возвращаясь к своим мёдным делам. Лес жил своей жизнью — не по сценарию, но удивительно гармонично.

А в дупле на стене, рядом с портретами актёров, появился новый листок. На нём Соня написала корявым почерком: «Дорамы — это искусство. Жизнь — это жизнь. Не путать».

И подписала: «Белка Соня. Экономист-любитель. Бывший»

История вторая. Белка Соня и клиника доктора Вольфа

Часть первая. Дорама «Сердце в иголках»

После истории с акцизом и муравьиным спиртом белка Соня дала себе торжественное обещание: больше никогда не применять дорамные знания к реальной жизни. Торжественное обещание продержалось ровно три дня.

На четвёртый день пошёл дождь. Не простой дождь, а тот самый затяжной осенний, когда небо превращается в серое одеяло, а единственное, что хочется делать, — завернуться в тёплый мох и смотреть сериалы. Соня проверила запасы желудей, заварила чай из шиповника и открыла ноутбук. На главной странице светилась рекомендация: «Новая дорама! “Сердце в иголках” — медицинская драма о клинике для дикобразов».

«Медицинская драма, — подумала Соня. — Это же совсем другое. Медицина — не экономика. Тут я никому не наврежу».

И она нажала «Play».

Через шестнадцать часов (с двумя перерывами на сон и одним на орехи) Соня вынырнула из дупла с глазами, полными слёз, и сердцем, переполненным медицинской мудростью. Дорама повествовала о гениальном хирурге, который работал в клинике для дикобразов и умел лечить абсолютно всё — от сломанных иголок до душевных травм. В каждой серии он проводил «полный чекап»: осматривал пациента с ног до головы, находил скрытую проблему, а в финале обязательно произносил проникновенную речь на фоне заката.

— Чек-ап, — прошептала Соня. — Вот чего не хватает нашему Лесу! Профилактика! Ранняя диагностика! Душевные разговоры!

Она схватила шарфик (теперь уже медицинского голубого цвета, перешитый из лоскутка, подаренного сойкой) и решительно направилась в северную часть Леса, где располагалась волчья клиника.

Клиника доктора Вольфа фон Грея была учреждением легендарным. Волки испокон веков лечили лесных зверей: вправляли вывихи, зашивали раны, давали микстуру от кашля. Главный врач — седой, грузный волк в очках, держащихся на честном слове и клочке шерсти, — носил фамилию Вольф и титул «фон Грей», потому что когда-то его дед вылечил графа-переселенца из далёкой Европы, и тот в благодарность выдал волчьему роду грамоту с гербом и приставкой.

Соня никогда не бывала в клинике. Но в дораме «Сердце в иголках» главная героиня (белка, между прочим!) пришла в клинику и перевернула всё с ног на голову. Значит, и здесь получится.

Клиника располагалась в старой барсучьей норе, расширенной и укреплённой волчьими лапами. Над входом висела табличка с вырезанным силуэтом волка и надписью: «Вольф фон Грей и сыновья. Лечим всех, кроме тех, кто сам виноват».

Внутри пахло сушёной мятой, волчьим потом и лёгким пессимизмом. В приёмной на скамейке сидели два зайца: один держался за ухо, второй — за лапу, и оба тряслись, хотя волки их есть не собирались (по крайней мере, в рабочее время).

— Мне нужен главный врач! — объявила Соня, протискиваясь мимо зайцев к стойке регистратуры, за которой сидел молодой волк с мечтательным взглядом и бейджиком «Интерн Тихон».

— Вы по записи? — спросил Тихон.

— Я по велению сердца! — выпалила Соня фразу из дорамы.

Заяц с больным ухом переглянулся с зайцем с больной лапой, и оба решили на всякий случай потрястись сильнее.

Из глубины норы послышался тяжёлый, как горный обвал, голос:

— Тихон, кто там опять с велением сердца? Если это та выдра, что хочет пластическую операцию на хвосте, — гони в шею. Она уже третью неделю ходит.

В коридоре появился он. Вольф фон Грей. Старый волк был именно таким, каким его описывали лесные сплетники: серая шерсть с проседью, глубокие морщины вокруг глаз, мощные лапы, способные одновременно вправить позвонок и подписать рецепт. Очки сидели криво, на носу белел шрам, а взгляд был таким, будто доктор только что вышел из восьмичасовой операции и ещё не решил, стоит ли пациент того.

— Я белка Соня, — представилась гостья, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, как у хирурга перед сложным разрезом. — Я пришла предложить вам революцию.

— Революцию? — Вольф смерил её взглядом. — Сезонная линька? Или опять что-то из коробочки?

— Из ноутбука, — уточнила Соня. — Я посмотрела дораму. Медицинскую. И теперь я знаю, как вывести вашу клинику на новый уровень.

Волк тяжело вздохнул и снял очки.

— Так, давай сразу договоримся. После той истории с муравьиным спиртом мои сыновья две недели не могли достать нормальный медицинский спирт, потому что муравьи задрали цену, а крот Диман предлагал какой-то палёный, от которого у дятла начались вид;ния. Ты — та самая белка?

— Я, — Соня опустила уши. — Но это была экономика! А теперь — медицина. Совершенно другая сфера. Тут я ничем не рискую.

— Ох, — произнёс Вольф так, будто слово «рискую» было его личным девизом. — Ладно, заходи в кабинет. Пять минут. У меня ещё барсук с больной печенью на очереди.

Кабинет главного врача был уставлен склянками, сушёными травами и пучками чеснока (волки верили в народную медицину). На стене висел портрет основателя клиники — старого волка в монокле, с подписью «Делай что должно, и будь что будет».

Соня достала из сумочки блокнот с конспектами по дораме «Сердце в иголках» и разложила его на столе.

— Смотрите, доктор Вольф, — начала она, — в дораме главный герой в каждой серии проводит чекап. Это полный профилактический осмотр. Он меряет пульс, слушает дыхание, проверяет рефлексы, задаёт вопросы о душевном состоянии. И благодаря этому находит болезни на ранней стадии. В одной серии он обнаружил у ежа депрессию только по тому, как ёж сворачивался в клубок. В другой — спас филина от выгорания.

— Выгорания? — Вольф приподнял бровь. — Филины, по-твоему, работают в офисе?

— Это метафора! — Соня подпрыгнула от волнения. — Смысл в том, что звери не приходят к вам просто так. Они приходят, когда уже болит. А если бы они приходили раз в сезон на чекап, вы бы ловили проблемы заранее. Это снизило бы нагрузку на клинику, повысило бы здоровье Леса и…

— И создало бы кучу работы там, где её нет, — закончил Вольф. — Белка, милая, у нас и так пациентов — хвост в хвост. Барсук с печенью, зайцы с ушами, выдра с хвостом. У нас нет времени на чекапы.

— А если я покажу, как это работает? — не сдавалась Соня. — Давайте проведём пробный чекап. Прямо сейчас. На мне.

Вольф фон Грей уставился на неё поверх очков. В его глазах промелькнуло что-то среднее между профессиональным любопытством и желанием пойти полечить барсука.

— На тебе?

— На мне! — Соня выпрямилась во весь свой беличий рост. — Осмотрите меня. По всем правилам. С пульсом, дыханием, рефлексами и душевным состоянием. И если чекап покажет что-то полезное — вы согласитесь попробовать систему в клинике.

Волк хмыкнул. В коридоре Тихон пытался успокоить зайцев, которые теперь тряслись уже втроём (к ним присоединилась мышь, просто за компанию). Время шло, барсук ждал, выдра ждала, а перед ним стояла белка с блокнотом и требовала провести профилактический осмотр.

— Хорошо, — неожиданно согласился Вольф. — Будет тебе чекап. Тихон!

В дверях мгновенно возник интерн.

— Да, шеф?

— Готовь смотровую. Будем проводить полный профилактический осмотр белки. По всем правилам. С пульсом, дыханием и… — он покосился на Сонин блокнот, — душевным состоянием. Заодно посмотрим, сколько времени занимает эта, как её…

— Профилактическая диспансеризация, — подсказала Соня.

— Во-во. Ты, белка, иди в смотровую. Я сейчас подойду. Только барсука предупрежу, что задерживаюсь. У него печень, она подождёт. А чекап — дело, видимо, неотложное.

Соня просияла и, подхватив блокнот, упорхнула в указанном направлении. Вольф проводил её взглядом, снял очки, протёр их клочком шерсти с собственного бока и вздохнул:

— Тихон, записывай в журнал: «Первое в истории клиники душевное состояние белки». И приготовь что-нибудь успокоительное. Мне.

Так, в старой барсучьей норе, укреплённой волчьими лапами, началась эпоха профилактической медицины. И никто ещё не знал, чем это обернётся для Большого Леса. Но зайцы в коридоре тряслись теперь не от боли, а от предчувствия.

Часть вторая. Одна шишка — одна манипуляция

Пробный чекап на белке Соне прошёл блестяще. Вольф фон Грей, ворча и бурча, измерил ей пульс (три удара в секунду, «как у колибри, но для белки норма»), прослушал дыхание («лёгкие чистые, хотя слишком много дорамной пыли»), проверил рефлексы (Соня подпрыгнула и случайно задела хвостом портрет основателя клиники) и, наконец, задал главный вопрос из блокнота:

— Душевное состояние. Оцените по шкале от желудя до зимней спячки.

— Жёлудь! — не задумываясь, ответила Соня. — Даже два желудя! Я чувствую себя прекрасно! Потому что профилактический осмотр — это будущее лесной медицины!

Вольф фон Грей снял очки, протёр их и водрузил обратно.

— Будущее, говоришь? — он задумчиво пожевал губу, вспоминая, сколько раз за последний час в коридоре пискнула мышь и сколько раз Тихон уронил склянку с микстурой. — В твоём чекапе, белка, что-то есть. Но есть одна проблема. Финансовая.

— Финансовая? — Соня насторожилась, помня прошлое фиаско с акцизом. — А как у вас вообще устроена оплата?

Вольф тяжело вздохнул, подошёл к стене и ткнул лапой в выцветшую табличку, которую Соня сначала приняла за элемент декора. На табличке корявыми буквами было вырезано:

«Прейскурантъ. Четыре гриба — и все услуги твои. Или по полюсу (лососю)»

— Четыре гриба, — пояснил Вольф, — и мы лечим всё. Ухо, лапу, хвост, печень, душу — без разницы. Пришёл пациент, отдал четыре гриба (или, скажем, пол-лосося, если рыбный день) — и получай полный пакет. Просто, понятно, по-лесному.

— Но это же… это же архаика! — всплеснула лапками Соня. — В дораме «Сердце в иголках» главный герой говорит: «Точная цена — точное здоровье». У них в клинике каждая манипуляция оплачивается отдельно. Пульс — одна монета, дыхание — одна монета, душевный разговор — две монеты, потому что требует времени. Это стимулирует пациентов ценить каждую услугу! И позволяет клинике зарабатывать на специалистах!

— На специалистах? — Вольф оглядел кабинет. — У нас специалисты — я и Тихон. Тихон, кстати, работает за еду и право называться интерном. А я — за идею.

— Значит, пора менять идею! — Соня подскочила к доске, схватила уголёк и нарисовала новую табличку. — Смотрите: «Чекап-меню». Пульс — одна шишка. Дыхание — одна шишка. Рефлексы — одна шишка. Душевное состояние — две шишки, но можно скидку. И так далее. Пациент выбирает, что ему нужно. Экономия, прозрачность, рыночная эффективность!

Вольф фон Грей смотрел на схему, и в его голове происходила сложная мыслительная работа. С одной стороны, старая система работала веками. С другой — слово «эффективность» звучало заманчиво. А слово «шишка» звучало легче, чем «четыре гриба». Может, и правда стоит попробовать?

— Ладно, — сказал он наконец. — Давай эксперимент. На неделю. Если всем понравится — оставим. Если нет — пеняй на себя.

— Понравится! — заверила Соня. — Ещё как понравится!

На следующее утро перед входом в клинику появилась новая табличка:

«Вольф фон Грей и сыновья. Индивидуальный подход. Каждая манипуляция — одна шишка. Пульс — 1 ш. Дыхание — 1 ш. Осмотр уха — 1 ш. Осмотр хвоста — 1 ш. Душевный разговор — 2 ш. Комплексный чекап — 5 ш. (экономия 1 ш.!)»

Первым пациентом в то утро оказался всё тот же заяц с больным ухом. Он прихромал к стойке регистрации, положил на неё четыре гриба и приготовился получить лечение.

— Одну минуту, — сказал Тихон, нервно теребя бейджик. — У нас новая система. Четыре гриба больше не принимаются. Что именно вас беспокоит?

— Ухо, — ответил заяц, косясь на грибы. — Беспокоит ухо.

— Значит, осмотр уха — одна шишка. Диагностика ушной боли — ещё одна шишка. Лечение уха — одна шишка. Итого три шишки.

Заяц побледнел, насколько может побледнеть заяц.

— Но у меня нет шишек! У меня только грибы! Раньше за четыре гриба лечили всё!

— Время не стоит на месте, — пискнула из-за плеча Тихона появившаяся Соня. — Прогресс! Индивидуальный подход! Вы платите только за то, что лечите. Зачем вам платить за хвост, если болит ухо?

— Мне не нужен хвост, — согласился заяц. — Но у меня ещё лапа ноет. И глаз дёргается. И спина чешется. И…

Он осёкся, потому что представил, сколько шишек ему придётся насобирать.

За зайцем в очереди стоял старый барсук с больной печенью, который пришёл с прошлого приёма. Он молча слушал разговор, пересчитывая в уме свои сбережения. У него было две шишки и прошлогодний жёлудь.

— А печень? — спросил барсук мрачно. — Осмотр печени — сколько?

— Осмотр печени — сложная манипуляция, — вставил вышедший из кабинета Вольф. — Две шишки.

Барсук медленно, очень медленно повернулся и вышел из клиники. За ним, забыв ухо, лапу и грибы, потянулся заяц.

К полудню клиника опустела. Тихон подсчитывал выручку: ноль шишек. Вольф сидел в кабинете и смотрел на портрет основателя. Соня металась по коридору, пытаясь понять, что пошло не так.

— Они не понимают! — причитала она. — Это же выгодно! Они платят меньше! За одно ухо — три шишки, а не четыре гриба. Грибы сложнее добыть, чем шишки! Шишки валяются везде!

— Соня, — Вольф наконец подал голос, — ты когда-нибудь пробовала лечить пациента, который трясётся не от болезни, а от того, что не знает, сколько шишек ему понадобится? Старая система была плоха, но проста. Пришёл — заплатил — вылечился. А теперь они сидят и гадают, не вылезет ли у них по дороге ещё что-нибудь, на что не хватит шишек.

— Но ведь можно просто прийти на комплексный чекап! Пять шишек — и всё включено! — не сдавалась Соня.

— Пять шишек — это много, — отрезал Вольф. — У нас в лесу средняя зарплата — шесть шишек в сезон. Ты предлагаешь зверям отдавать почти всё за один приём. Да ещё и без гарантии, что после чекапа им не скажут: «А теперь лечите каждую найденную проблему отдельно». Это не медицина. Это экономический триллер.

К вечеру новость разлетелась по всему Лесу. Звери обсуждали, как белка Соня опять внедрила «дорамные реформы», и вспоминали муравьиный спирт. Крот Диман уже готовил подпольный медицинский центр «У Крота», где обещал лечить всё за четыре гриба, как в старые добрые.

Соня сидела на пеньке у дуба, обхватив голову лапками. Рядом сидели Фома и Иван. Медведь молчал, но его молчание было красноречивее любого рыка. Лось чертил что-то в блокноте.

— Я хотела как лучше, — прошептала Соня.

— Знаем, — вздохнул Фома. — Ты всегда хочешь как лучше. Но, Соня, медицина — это не дорама. В дораме пациенту не нужно думать о цене. У него есть страховка, или он богат, или сценарист решил, что деньги не важны. А у нас в Лесу каждая шишка на счету. И когда ты говоришь: «Одна манипуляция — одна шишка», звери слышат: «Одна надежда — один шанс разориться».

— Но ведь в дораме сработало… — совсем тихо произнесла белка.

— В дораме, — сказал Иван, закрывая блокнот, — у хирурга была клиника с видом на Сеул, а не наша барсучья нора. И пациенты не думали, сколько шишек у них в кармане.

На следующее утро Вольф фон Грей лично снял новую табличку и повесил обратно старую: «Четыре гриба — и все услуги твои. Или по полюсу (лососю)». А под ней приписал мелом: «Чекап — по желанию, бесплатно. Спасибо белке за науку».

И пациенты вернулись. Заяц принёс четыре гриба и вылечил ухо, лапу, глаз и спину. Барсук пришёл с пол-лосося и получил лечение печени. А Соня поняла второе важное правило жизни: дорамы — это красиво, но лесной прайс-лист пишется не сценаристом, а здравым смыслом.

И она записала в своём блокноте: «Дорамы — это искусство. Экономика — не искусство. Медицина — тем более». И подчеркнула три раза.

Часть третья. Рог, ёж Мойша и муха Зоя

Началось всё с того, что у лося Ивана заныл левый рог.

Сначала Иван не придал этому значения. Подумаешь, ноет — может, к перемене погоды, или вчера, когда он составлял карту туманных низин, слишком резко повернул голову на крик выпи. Но к утру боль стала такой, что Иван не смог надеть рюкзак — лямка давила на основание рога, отчего в глазах вспыхивали северные сияния.

— Фома, — сказал он, заглядывая в берлогу друга, — у меня беда. Рог.

Медведь, только вылезший из-под одеяла из мха, зевнул и почесал бок.

— Что — рог? Отваливается?

— Ноет. Гудит. Как будто внутри дятел поселился и сверлит.

— Понял. — Фома окончательно проснулся. — Значит, к Вольфу.

— К Вольфу, — согласился Иван. — У него всегда было просто: четыре гриба — и всё твоё. У меня как раз есть три сушёных белых и один подберёзовик.

— Погоди, — медведь нахмурился, — ты забыл, что там недавно было? Соня со своим чекапом? Эти новые цены, где каждый чих — одна шишка?

— Вольф же сказал, что всё вернул! — возразил Иван, хотя в голосе его уже зазвучала тревога. — Вольф — волк слова. Сказал «четыре гриба» — значит, четыре гриба.

Друзья двинулись к клинике. Утро было ясное, птицы пели, белки (не Соня, а обычные) скакали по веткам с орехами в зубах. Всё предвещало удачный визит. Пока они не подошли к барсучьей норе и не увидели новую вывеску.

Табличка гласила:

«Вольф фон Грей и сыновья. Прейскурант обновлённый. Ухо — 4 гриба. Лапа — 4 гриба. Хвост — 4 гриба. Печень — 5 грибов. Сердце — договорная. Рога, копыта, бивни — отдельный разговор. Справки у администратора. Чек-ап — бесплатно, но зато душевно»

— «Отдельный разговор», — прочитал Фома вслух. — Это как понять?

— Это понять так, — раздался из дверей голос Вольфа, который как раз вышел на крыльцо подышать утренним воздухом, — что рога — это не лапа. Рог — штука сложная. Костная ткань, иннервация, кровоснабжение. Плюс сезонная линька у некоторых. Плюс психосоматика: вы, лоси, всё переживаете через рога. У меня был случай — один лось так переживал из-за неразделённой любви к лосихе, что у него рога начали расти в обратную сторону. Лечили всей клиникой, трое суток, восемнадцать грибов. Но спасли.

— Восемнадцать грибов?! — копыта Ивана слегка подогнулись. — У меня их нет. У меня три белых и подберёзовик. Зарплата геодезиста — сам знаешь какая.

— Знаю, — Вольф поправил очки. — Но ты сам виноват.

— В чём?!

— В том, что сюда Соня пришла, — буркнул Вольф. — После её реформы я три дня сидел без пациентов. Вообще. Даже мышь не пришла. А потом, когда я вернул старые цены, звери всё равно перепугались и стали реже ходить. Я вынужден был ввести дифференцированную тарификацию сложных случаев. Иначе клиника закроется. Потому что пока вы тут чекапы делали, крот Диман открыл подпольный медпункт и переманил половину клиентуры. У него, видите ли, фиксированный тариф: два дождевых червя — и лечи что хочешь.

— Подпольный медпункт? — Фома навострил уши. — Где?

— А вот этого я не знаю, — Вольф скрестил лапы на груди. — Подпольный же. Под землёй. У Димана спросите, он всем заправляет. Но учтите: я предупредил. Лечиться у крота — это как доверить хвост бобру. Может, и сделает, но фантазия у бобра богатая.

Иван и Фома переглянулись. Рог гудел нестерпимо. Грибов на восемнадцать штук не было и в перспективе не предвиделось. Оставался только один путь.

Крот Диман обнаружился на том самом месте, где и всегда: у Поля, на нейтральной полосе, где заканчивались владения Лесного Совета и начиналась зона свободного предпринимательства. Он сидел у входа в нору, дегустировал черничное варенье из новой партии и выглядел как генеральный директор всея подземного бизнеса.

— Мужики! — обрадовался крот, завидев гостей. — Какие люди! Фома, Иван! Спирта не надо? У меня тут новый завоз, на этот раз земляничный, с южных полян. Ах, не за спиртом? А что случилось? Рог? — он присмотрелся к Ивану. — Да, брат, рог у тебя не в порядке. Ты бы к Вольфу сходил.

— Ходили, — мрачно сказал Фома. — Он за рога просит восемнадцать грибов.

— Сколько?! — Диман даже присвистнул. — Вот так Соня реформирует медицину. Восемнадцать грибов за рог — это не лечение, это ограбление средь бела дня. Слушайте, мужики, а хотите, я вам помогу? У меня есть два контакта. Один — ёж Мойша.

— Мойша? — переспросил Иван. — Это который на еженедельниках специализируется?

— Он самый, — крот понизил голос. — Ёж старой школы. Работает без лицензии, но с огоньком. У него клиника прямо в корнях старой сосны, что у ручья. Инструменты стерилизует на себе — натуральные иголки, никакой синтетики. Лечит всё, от копыт до ангины. Цены — божеские. Рог, говорит, — его любимый орган. Готов взяться хоть сейчас.

— А второй контакт? — осторожно спросил Фома, помня историю с полевым самогоном.

Диман замялся.

— Второй — это муха Зоя. Она, как бы сказать… альтернативная медицина.

— В смысле?

— В смысле — муха. Жужжит. Летает. Лечит заговором и настоем навоза. Говорит, что любая боль — это нарушение гармонии с Большим Навозным Шаром. Цены ещё ниже, чем у Мойши, но, — крот поёжился, — я б туда не ходил. От неё все выходят немного… задумчивые. И пахнут странно.

Иван задумался. Рог ныл. Грибов не было. Вольф с его восемнадцатью грибами выглядел как феодал с налогом на воздух.

— Веди к Мойше, — решился он. — Ёж — это всё-таки млекопитающее. И иголки у него свои. Хуже не будет.

— Ну, как сказать, — пробормотал Фома, но спорить не стал.

Клиника ежа Мойши располагалась, как и обещал Диман, в корнях старой сосны у ручья. Вход был замаскирован кустами ежевики, а внутри пахло сушёной ромашкой и лёгким налётом подпольщины. Сам Мойша — маленький, круглый, с печальными глазами и иголками разной длины — встретил пациентов радушно.

— Больной рог? Превосходно! Обожаю рога. — Он протёр лапки о передник. — Садитесь, уважаемый лось. Вернее, стойте, вам так удобнее. Сейчас мы его посмотрим.

Иван нагнул голову. Мойша вскарабкался ему на лоб (Иван терпел), осмотрел рог, постучал по нему маленькой колотушкой из сосновой коры, послушал берестяной трубочкой и наконец изрёк:

— Воспаление надкостницы. Плюс микротрещина. Плюс кармический зажим. Но это лечится. У меня есть метод.

— Какой? — с надеждой спросил Иван.

— Иглоукалывание. Натуральными иголками. Собственного производства.

И Мойша гордо указал на свои бока, где несколько игл были заметно короче остальных.

Фома подавился воздухом. Иван позеленел. Но Мойша уже деловито выдёргивал из себя иголку и примерялся к рогу лося, бормоча что-то про «точки соответствия» и «энергию Ци, которая застоялась».

Через полчаса Иван вышел из корней сосны. Рог его был утыкан короткими ежиными иглами, напоминая дикобраза после неудачного свидания. Боль, к его удивлению, немного утихла. Но теперь рог звенел при каждом шаге, а ежиные иглы, нагреваясь на солнце, начинали пахнуть жжёной шерстью.

— М-да, — только и сказал Фома. — Лучше бы Вольфу восемнадцать грибов отдали. Или к мухе пошли. Хотя нет, к мухе — точно нет.

— Ничего, — вздохнул Иван, осторожно поправляя рюкзак свободной лямкой. — Зато дёшево. И Мойша сказал, что кармический зажим ушёл.

— А он у тебя был?

— Откуда я знаю, — честно ответил лось. — Может, и был. После всех этих реформ у кого угодно появятся зажимы.

Вечером Соня, узнав о случившемся, прибежала к дубу, где Фома и Иван обсуждали итоги дня.

— Вы были у Мойши?! — вскричала она. — У подпольного ежа без лицензии? Да в дораме «Сердце в иголках» за такое отправляли в дисциплинарную комиссию!

— В дораме, — спокойно ответил Фома, — рог стоил бы одну шишку. Или вообще бесплатно, потому что главный герой влюбился бы в лосиху и вылечил её рогатого брата во имя любви. А у нас, Соня, за рог просят восемнадцать грибов. И альтернатива — ёж с собственными иголками.

Соня открыла рот, закрыла, села на пенёк и тихо сказала:

— Я поговорю с Вольфом. Рога должны лечиться по справедливой цене. И не ежом.

— Поговори, — разрешил Иван, осторожно снимая с рога последнюю иголку. — Только без дорам. Ладно?

— Без дорам, — пообещала Соня, и впервые в её голосе прозвучало что-то похожее на медицинскую клятву.

Часть четвёртая. Лесной медицинский бум

Соня честно собиралась пойти к Вольфу ещё затемно. Она нагладила медицинский шарфик, переписала из блокнота аргументы (против восемнадцати грибов за рог) и уже взялась за дверную ручку из сучка, когда из леса донёсся странный звук. Не привычный утренний гомон, а что-то среднее между хоровым пением, кряхтением и деловым жужжанием.

Выглянув из дупла, Соня обомлела.

Лесная поляна, на которой по воскресеньям стихийно возникал рынок, теперь напоминала гигантский медицинский шатёр под открытым небом. Везде торчали наспех сколоченные таблички, на которых корявыми буквами значилось:

«Заяц-мануальщик. Правлю спины, лапы, уши. Техника “Быстрый прыжок”. Первая консультация — одна морковка».

«Змеиная гомеопатия. Лечим ядом всё, включая неразделённую любовь. Капля на язык — и ты здоров. Или не здоров, но зато гармонично».

«Пчелиная физиотерапия. Медовые обёртывания, восковые компрессы, жужжательные ванны. Укрепляем иммунитет натуральным гудением».

«Муха Зоя. Потомственная мухознахарка. Снимаю сглаз, навожу порчу обратно, лечу биополе навозным резонансом. Принимаю без выходных».

— Что… что тут происходит? — прошептала Соня, забыв про Вольфа, рог и даже про обещание «без дорам».

Ответ не заставил себя ждать. От толпы, окружившей заячью палатку, отделился Фома. Медведь выглядел так, будто всю ночь не спал, а когда попытался, ему на голову упала сосновая шишка. В лапе он держал рекламный листок, на котором значилось: «Заяц-мануальщик. Медвежьи спины — моя специальность. Берлога ревматизма больше не страшна».

— Соня, — Фома протянул листок, — ты это видела? Они все сошли с ума. Ночью. Прямо после твоей истории с чекапом.

— Но я же ничего такого не делала! — взвилась белка. — Я только предложила Вольфу профилактику! Я не предлагала открывать частные практики каждому, у кого есть лапы!

— А ты не учла, — раздался сзади знакомый скрипучий голос, — что лесные жители, когда пугаются, что официальная медицина стала дорогой, начинают лечиться сами. Или идти к кому попало.

Это был Семёныч. Муравей теперь носил на голове крошечную белую шапочку с красным крестиком, нарисованным соком брусники.

— Семёныч? Ты-то здесь при чём? Ты же муравей из бара!

— Я, — гордо объявил Семёныч, — теперь фельдшер мобильной бригады. Муравьиный Совет перепрофилировал спиртовой завод в производство медицинских настоек. А я прошёл экспресс-курс «Первая помощь при падении с травинки». Мы теперь приедем по вызову, быстро, недорого. Всего три шишки за выезд, плюс настойка за отдельную плату.

Соня схватилась за голову.

— Этого не может быть. Дорама «Сердце в иголках» предупреждала: неконтролируемый медицинский рынок приводит к хаосу! Там была целая серия про подпольных лекарей!

— Вот именно, — пробасил подошедший Иван. Его рог всё ещё был слегка утыкан остатками ежиных игл, но выглядел лось бодрее. — Ты, Соня, может, и смотришь дорамы, но лес наш — он сам как одна большая дорама, только сценарист у нас — паника. Слушай дальше. Ты знаешь, кто теперь главный хирург у зайцев?

— Кто?

— Тот самый заяц, что трясся в очереди у Вольфа с больным ухом. Он вчера посмотрел, как Мойша вправил мне рог, и решил, что это легко. Ночью наточил когти, начитался берестяных свитков и теперь называет себя «мануальным терапевтом быстрого реагирования». У него уже очередь: белка с вывихнутой лапкой, крот с больной шеей, и даже тот самый барсук, который не хотел платить за печень. Он теперь лечит печень зайцу.

— Заяц лечит печень барсуку? — уточнил Фома.

— Наоборот. Барсук лечит печень зайцу. Они заключили бартер. И, кажется, заодно обменялись болезнями.

В этот момент мимо пронеслась пчела с крошечным горшочком, из которого пахло мёдом и лечебной грязью.

— Физиотерапия! — прогудела она. — Целебные обёртывания с прополисом! Уберём целлюлит, вправим ауру! Скидка на коллективное жужжание!

Соня медленно опустилась на пенёк.

— Змеи-гомеопаты, — продолжил Иван, — открыли пункт на старом пне. У них девиз: «Капля яда в день — и никакой другой медицины не надо». Ко мне уже подползали, предлагали снять воспаление рога разведённым ядом гадюки. Говорят, одна капля на ведро росы, и рог сам отвалится.

— Но я не хочу, чтобы рог отвалился! — возмутился Иван.

— А им всё равно. Они теперь гомеопаты. Чем сильнее разведено, тем мощнее, говорят. И вообще, — добавил Фома, — есть ещё муха Зоя. Она теперь не просто навозный резонанс, она открыла курс «Очищение кармы через жужжание». Утверждает, что если больной рог — это кармический долг лося перед муравьями, и она может договориться с муравьями напрямую.

— Я не хочу, чтобы муха договаривалась с муравьями о моём роге, — обречённо сказал Иван. — Хватит с меня Мойши.

Соня наконец встала. Её уши, которые всё это время висели, медленно поднялись, но не от гнева, а от какого-то нового, тревожного понимания.

— Нужно идти к Вольфу. Сейчас. Иначе лес захлестнёт волна непрофессиональной медицины. Я этого не хотела. Я думала, чекап — это хорошо. А получилось… получилось, что я открыла ящик Пандоры.

— Ящик чего? — спросил Фома.

— Неважно. Дорамный термин. — Соня поправила шарфик. — Главное — мы должны вернуть нормальную клинику, пока зайцы не начали делать трепанацию.

Они двинулись к барсучьей норе. По дороге пришлось обходить палатку зайца-мануальщика, где подозрительно хрустело, и палатку змеи-гомеопата, откуда доносилось шипение: «Разведите в соотношении один к миллиону, примите в полнолуние, и тля пройдёт».

Вольф стоял у входа в клинику и смотрел на всё это с выражением лица врача, проигравшего битву, но ещё не сдавшего войну. Рядом Тихон держал стопку листовок с надписью «Вернитесь к нам! Четыре гриба — и всё твоё! Честно, без ежей!».

— Соня, — произнёс Вольф, не оборачиваясь, — я знаю, зачем ты пришла. Ты пришла сказать, что кругом шарлатаны, а моя клиника — единственное место, где ещё помнят, что сердце находится слева, а печень не в голове.

— Примерно так, — кивнула Соня.

— Тогда слушай. Я тут подумал. Ты со своими дорамами, конечно, натворила дел. Но в чём-то ты права. Лес слишком долго жил без профилактики. Мы лечили, когда припекало. А теперь, когда цены напугали, все кинулись в другую крайность — лечиться у кого попало и называть себя докторами. И то, и другое — плохо. Нужно что-то среднее.

— Какое среднее?

— Настоящая система. Чекап, но не такой, как в твоей дораме, а такой, какой нужен нам. Бесплатный профилактический осмотр раз в сезон для каждого. А лечение — по старому тарифу, четыре гриба за всё, или по полюсу. Но только в клинике, только у профессионалов. И мы с сыновьями сами обучим пару зверей первой помощи. Зайца того же, если захочет учиться, а не просто когти точить.

Соня уставилась на Вольфа. В её голове смешались кадры из дорамы «Сердце в иголках» и совершенно новый, незнакомый образ: старый волк не читает нотации, а предлагает план.

— А как же змеи? И пчёлы? И муха? — спросил Иван.

— А они пусть остаются, — неожиданно сказал Вольф. — Но с одним условием: табличку «Я — медик» может повесить только тот, кто сдаст экзамен Вольфу фон Грею. Мануальщик? Покажи, где у зайца позвоночник, и не перепутай с ухом. Гомеопат? Расскажи, чем яд гадюки отличается от росы, и докажи, что твоя капля не просто вода. Физиотерапевт? Обучись у пчелиной матки, а не просто мажь всех мёдом. А муха… муха пусть остаётся мухой. Но без претензий на карму.

Соня посмотрела на Вольфа с неожиданным уважением.

— Доктор Вольф, это звучит почти как… план из дорамы. Но хороший план.

— Это не дорама, — отрезал волк. — Это здравый смысл. Просто он иногда приходит в голову даже белкам.

К вечеру Тихон расклеил объявление: «Единый день профилактики. Приходите в клинику. Экзамен на звание лесного лекаря — во вторник. Принимает комиссия: Вольф фон Грей, белка Соня (консультант по не-дорамным вопросам) и лось Иван (пациент-испытатель, рог ещё болит)».

Лес потихоньку успокаивался. Заяц-мануальщик, узнав об экзамене, побледнел, но записался первым. Змеи-гомеопаты уползли разводить яд в пропорции один к миллиону, чтобы предъявить «доказательную базу». Пчёлы заявили, что медовая физиотерапия — это законно, и они готовы на лицензирование.

А Соня сидела вечером в дупле, дописывая в блокноте: «Дорамы — это искусство. Жизнь — это жизнь. Иногда они пересекаются, но только если волк — главврач». И зачеркнула «восемнадцать грибов за рог», написав сверху: «Четыре гриба. Или экзамен».

История третья. Белка Соня и корень ю

Часть первая. Детективное обострение

Всё началось с того, что Соня посмотрела тридцать семь детективных дорам за две недели.

Тридцать семь. Подряд. С перерывами на сон, желудёвый кофе и краткие вылазки в лес, чтобы убедиться, что мир ещё существует. Фома, заглянувший к ней в дупло на третий день марафона, тут же попятился: белка сидела в окружении дощечек с нацарапанными схемами, тыкала в них указкой и бормотала:

— Улики всегда на виду… Преступник — тот, кого меньше всего подозреваешь… Важен мотив, а не возможность…

— Соня, — осторожно позвал медведь, — ты там жива?

— Фома! — белка резко обернулась, и глаза её горели тем самым фанатичным огнём, который лесные жители уже научились распознавать как предвестник реформ, катастроф и прочих интересных событий. — Ты знаешь, что такое «дедукция»?

— Страшно спрашивать.

— Это метод исключения! Ты отбрасываешь невозможное — и остаётся истина! — Она спрыгнула с насеста и начала расхаживать взад-вперёд, совсем как инспектор из последней дорамы «Убийство в квартале Мёндон». — А ещё есть профайлинг, опрос свидетелей, сбор вещественных доказательств и, конечно, финальная сцена, где детектив собирает всех подозреваемых в одной комнате и говорит: «Я знаю, кто это сделал».

— И часто в наших краях собирают подозреваемых в одной комнате?

— Пока нет. Но ты не понимаешь, Фома. Я столько смотрела на выдуманные преступления, что теперь… теперь мне хочется раскрыть настоящее.

Медведь хотел сказать что-то про белок, которым нечем заняться, но не успел. Снаружи послышался шум — чьи-то быстрые, встревоженные шаги, осыпающаяся земля и характерный подземный голос, переходящий на ультразвук от волнения.

— Белка! Соня! Ты дома? Беда!

В дупло, едва не снеся дверной косяк, ввалился крот Диман. Он был без своих обычных очков-половинок, шерсть его стояла дыбом, а в лапах он сжимал пустой мешочек из-под кореньев, который ещё вчера, судя по всему, пустым не был.

— Диман? — Соня мгновенно навострила уши. — Что случилось? Тебя ограбили?

— Хуже! — выдохнул крот. — У меня стащили корень ю!

Фома и Соня переглянулись. Иван, который как раз подошёл к дубу с новыми поправками к карте Кривого Оврага, просунул голову в дупло и уточнил:

— Корень чего?

— Ю! — Диман рухнул на стул из сосновой коры и обмахнулся пустым мешочком. — Это не просто корень. Это легендарный женьшень столетней выдержки. Он рос в заповедной пещере под Восточным Холмом. Его ещё мой прадед нашёл. Форма — как маленький человечек. Цвет — лунного золота. Запах — земля, время и немножко секрета.

— И что, он лечебный? — спросил практичный Фома.

— Лечебный? — крот подскочил. — Да он всё лечит! От насморка до экзистенциального кризиса. Один ломтик — и ты на сутки забываешь, что такое зима. Три ломтика — и тебе открывается смысл жизни. Говорят, если съесть его целиком, можно увидеть будущее. Но никто не пробовал — кому нужны такие риски? Это же семейная реликвия! Это, можно сказать, наш подземный золотой запас!

— И его украли, — медленно, с расстановкой произнесла Соня. В голосе её зазвучали новые, незнакомые прежде интонации — смесь детектива Кима из дорамы «След» и прокурора Пак из «Бамбукового закона». — Когда вы обнаружили пропажу?

— Сегодня утром! Я зашёл в хранилище — а мешочек пустой.

— Кто знал о местонахождении корня?

— Только свои. Кроты. Клан. Семья.

Соня подошла к Диману, пристально глядя на него снизу вверх. Пауза затянулась.

— Диман, — произнесла она тоном, от которого у крота похолодели подземные ходы, — это дело пахнет не просто кражей. Это дело пахнет преступлением века. И я берусь его расследовать.

Фома громко вздохнул. Иван молча достал блокнот и сделал пометку на полях карты: «Соня — детектив. Ждать последствий».

— Соня, — начал медведь, стараясь говорить спокойно, — ты помнишь, чем кончились твои медицинские реформы?

— Это другое. Экономика и медицина — это сложные системы. А преступление — это логика, факты и улики. Тут не нужны реформы. Тут нужно расследование.

— Улики, — повторил Иван. — А у тебя есть хоть одна улика?

Соня на мгновение задумалась, потом подошла к Диману и внимательно осмотрела пустой мешочек. Поднесла его к носу. Прищурилась.

— Пахнет чернозёмом, — констатировала она. — И… чем-то ещё. Чем-то знакомым.

— Чернозёмом пахнет всё, что принадлежит кроту, — резонно заметил Фома. — Он живёт под землёй.

— Не перебивай, я занимаюсь дедукцией. — Соня спрятала мешочек в складки шарфика (детективного, серого, как у инспектора из «Теней над Ханганом»). — Диман, веди меня на место преступления. Фома, ты свидетель. Иван, ты будешь записывать показания.

— Я картограф, — напомнил лось. — Я записываю координаты.

— Вот и запишешь координаты преступления. Это историческое дело. «Кража корня ю», — Соня выдержала паузу, — или, как я его назову, «Дело о пропавшем женьшене».

Диман, слегка ошарашенный скоростью развития событий, поднялся со стула и поправил отсутствующие очки. Он пришёл за советом, а получил персонального детектива с манией величия. Но, с другой стороны, больше идти было не к кому. Вольф фон Грей не расследовал кражи, муравьи интересовались только акцизами, а заяц-мануальщик теперь готовился к экзамену.

— Ладно, — вздохнул крот. — Идёмте в хранилище. Только тихо. Там моя бабушка, она ещё не знает. Если узнает, будет кротовья истерика, а это страшнее, чем медвежий рёв.

Процессия двинулась к Восточному Холму. Впереди — Диман, нервно роющий запасные ходы на случай паники. За ним — Соня с видом детектива, прибывшего на особо важный вызов. Позади — Фома, качающий головой, и Иван с блокнотом, в котором уже появилась запись: «Точка А. Дупло Сони. Начало третьей катастрофы».

День обещал быть интересным. И пахнуть чернозёмом, тайной и немножко секретом.

Часть вторая. Сорок подозреваемых и одна белка

Место преступления выглядело именно так, как и положено выглядеть месту преступления в дораме, — мрачно, загадочно и с лёгким налётом театральности. Подземное хранилище клана Димана представляло собой круглую пещерку, обшитую корнями векового дуба. В центре на гранитном постаменте лежал пустой бархатный мешочек (кроты разводили подземный мох удивительной мягкости). В углу горела тусклая лампадка из светлячкового сока, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Соня, облачённая в серый детективный шарфик и вооружённая лупой из кусочка слюды, подаренной знакомой сойкой, медленно обошла пещеру по периметру. Её хвост подрагивал в такт мыслям.

— Не взломано, — констатировала она, осмотрев вход. — Следов подкопа нет. Тайных ходов, кроме основного, — она сверилась со схемой Димана, — четыре, но все засыпаны ещё с прошлого сезона дождей. Вывод: преступник вошёл и вышел через главный вход. И скорее всего, он был своим.

— Своим? — Диман нервно переступил с лапы на лапу. — То есть кротом?

— Или тем, кому кроты доверяют. — Соня подняла лупу. — Что мы видим на полу? Следы.

Все посмотрели на пол. Следов было много — кротовьих, мышиных, каких-то ещё. Хранилище было местом оживлённым.

— Вот! — Соня ткнула лупой в особенно чёткий отпечаток. — Этот след не принадлежит кроту. Он крупнее. И форма… форма подозрительная.

Фома, заглянув через плечо белки, хмыкнул:

— Это мой след. Я вчера заходил к Диману за черничным вареньем.

— Ага! — Соня резко повернулась к медведю, и лупа в её лапке угрожающе блеснула. — А зачем тебе понадобилось заходить именно вчера? И именно к Диману? И именно в хранилище?

— Потому что варенье Диман держит в соседней кладовке, а мы вместе зашли сюда, он хотел показать новый сорт мха, — спокойно ответил Фома. — Спроси у него.

— Это правда, — подтвердил Диман. — Фома ушёл, корень был на месте. Я проверял.

Соня на мгновение смутилась, но быстро оправилась. В дораме «Следствие по-сеульски» детектив Ким говорил: «Первое подозрение часто ошибочно, но отметать его нельзя». Она записала в блокноте: «Фома — пока не вычёркивать. Алиби шаткое».

Следующие два часа прошли в интенсивных допросах. Соня опрашивала всех кротов клана, включая бабушку Димана — слепую, но чрезвычайно бойкую старушку, которая на вопрос «Где вы были прошлой ночью?» ответила: «Спала, как все нормальные звери, а не шныряла по лесу, вынюхивая чужие секреты». Соня записала: «Бабушка — скрытный тип, пассивно-агрессивна. Подозрительно».

Затем она вызвала на допрос Семёныча (муравьи теоретически могли использовать корень для новой настойки), пчелиную матку (корень ю в медовой физиотерапии совершил бы революцию), зайца-мануальщика (он теперь лечил всё, а корень ю — отличное подспорье), змею-гомеопата (та призналась, что разводить корень ю в пропорции один к миллиону — её мечта, но украсть не решилась бы, потому что «яд честнее»), и даже муху Зою, которая заявила, что корень сам прилетел к ней в биополе, но она его прогнала, потому что от него пахло материализмом.

К вечеру список подозреваемых в Сонином блокноте насчитывал тридцать восемь позиций, включая дятла, который слишком громко стучал в то утро (возможно, заметал следы), и бобра, который ни с того ни с сего начал строить плотину в противоположной стороне леса (явно отводил подозрения).

Иван, наблюдавший за процессом с растущим беспокойством, заметил:

— Соня, ты подозреваешь всех. Так нельзя. В детективах обычно сужают круг.

— В том-то и дело! — Соня подняла лупу, как прожектор. — В дораме «Две души детектива Кима» преступником оказался сам детектив. У него было раздвоение личности. Днём он расследовал, а ночью совершал преступления. А в дораме «Украденный рассвет» злодеем была тихая свидетельница, которую никто не подозревал, потому что она всё время была на виду и всем помогала. И знаешь, что это значит?

— Что ты пересмотрела дорам, — буркнул Фома.

— Это значит, что подозревать нужно всех. Включая того, кто вне подозрений. — Соня обвела взглядом собравшихся. — Включая… меня.

Повисла тишина. Димана передёрнуло, бабушка-кротиха, сидевшая в углу, крякнула что-то вроде «допрыгалась», а Фома и Иван обменялись взглядами, полными давно ожидаемого отчаяния.

— Соня, — осторожно начал медведь, — ты сама-то веришь в то, что говоришь?

— А вы подумайте! — белка начала загибать пальцы. — Первое: у меня была возможность. Вчера ночью я гуляла у Восточного Холма. Дышала воздухом, думала о сюжетах, наблюдала луну. Я была рядом с хранилищем!

— Ты всегда гуляешь у холма, — заметил Иван. — У тебя там любимая сосна.

— Не перебивай! Второе: мотив. Я — исследователь. Корень ю — уникальный артефакт. В дорамах такие вещи крадут ради изучения, ради раскрытия тайны, ради того, чтобы потом героически найти. Возможно, где-то в подсознании я хотела украсть корень, чтобы провести это расследование и стать знаменитым детективом!

— Это бред, — честно сказал Фома.

— Третье: улики! — Соня схватила свой хвост и поднесла его к свету. — На моём шарфике запах чернозёма. И на лапках — следы земли. Я могла заходить в хранилище, не помня этого! В дораме «Тень внутри» детектив ходил во сне и перекладывал улики против себя, чтобы запутать следствие!

— Ты вчера упала в кротовью нору у дуба, — напомнил Фома. — Мы тебя вытаскивали. Забыла?

Но Соня уже не слушала. Она выхватила блокнот и лихорадочно записывала: «Я — подозреваемая № 1. Возможно, действовала в состоянии дорамного аффекта. Проверить: раздвоение личности, сомнамбулизм, тайное желание прославиться».

— Завтра я проведу над собой следственный эксперимент, — объявила она. — Заприте меня на ночь в дупле, а сами караульте снаружи. Если я попытаюсь выйти во сне — вы узнаете правду.

— А если не попытаешься? — уточнил Иван.

— Тогда я буду допрашивать себя в сознательном состоянии. У меня есть методика из дорамы «Допрос без зеркала».

Диман тихо выдохнул. Он хотел вернуть корень, а не наблюдать, как белка объявляет войну самой себе. Но с другой стороны, шоу обещало быть занимательным.

— Соня, — Фома положил лапу ей на плечо, — может, просто ещё раз обыщем хранилище? Вдруг корень завалился за постамент?

— Не учи меня работать, — отрезала детектив. — В дорамах корни не заваливаются за постаменты. Их крадут коварные злодеи. Возможно, один из них — я. И я намерена докопаться до истины, даже если для этого придётся посадить за решётку саму себя.

Она развернулась и гордо зашагала в сторону дупла. За ней, как похоронная процессия, двинулись Фома, Иван, Диман и все тридцать восемь подозреваемых, которые теперь поняли, что от этого детектива не скрыться никому — даже ему самому.

В лесу темнело. И только в кротовьей пещере, оставленной без присмотра, в углу, куда не падал свет лампадки, тихо звякнул чей-то осторожный шаг. Настоящий преступник, о котором пока не догадывалась даже самая подозрительная белка в мире, усмехнулся и задвинул корень ю поглубже в свою нору. Потому что если уж Соня начала подозревать себя, то настоящему вору можно было больше ничего не бояться. До поры до времени.

Часть третья. Дворецкий, которого нет

Утро началось с того, что Соня вывесила на дубе объявление:

«СЛУШАНИЕ ПО ДЕЛУ О КОРНЕ Ю. ЯВКА ВСЕХ ОБЯЗАТЕЛЬНА. ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ — ВСЕ. ВКЛЮЧАЯ МЕНЯ. ДЕТЕКТИВ — Я. ПОМОЩНИКИ — ФОМА, ИВАН, ДИМАН. ФОРМА ОДЕЖДЫ — КАК В ДОРАМЕ»

Последний пункт вызвал некоторое замешательство. Никто не знал, как одеваются в дорамах, поэтому заяц-мануальщик пришёл в мантии из лопуха, пчёлы натёрли крылья пыльцой для блеска, а змея-гомеопат обмоталась берёзовой корой — «для делового вида».

Местом слушания Соня назначила Большую Поляну, ту самую, где раньше был рынок, а теперь стояли остатки медицинских палаток. В центре возвышался пень-трибуна, вокруг были расставлены моховые подушки для сидения, а сбоку Иван соорудил стенд с надписью: «Улики. Руками не трогать. Вообще никому. Даже детективу».

К полудню поляна была забита. Пришли все тридцать восемь подозреваемых из блокнота Сони, плюс случайные зрители — белки, ежи, мыши, барсук с вылеченной печенью, Вольф фон Грей (в качестве независимого судмедэксперта) и даже муха Зоя, которая села на ветку и немедленно начала очищать биополе мероприятия.

Соня поднялась на пень-трибуну. Шарфик развевался, в лапке — лупа, в другой — блокнот, исчёрканный схемами. Фома, Иван и Диман сидели в первом ряду с каменными лицами помощников, которые уже не знают, плакать им или смеяться.

— Уважаемые жители Леса! — начала Соня звонким голосом, в котором звучали интонации всех детективов всех просмотренных дорам одновременно. — Сегодня мы собрались, чтобы провести перекрёстный допрос и выяснить, кто украл корень ю из хранилища клана Димана. Метод, который я буду использовать, называется «последовательное исключение». Я буду отбрасывать невозможное, и в конце останется истина.

— А если истина не останется? — спросил кто-то из толпы.

— Останется, — отрезала Соня. — В дорамах всегда остаётся. — Она раскрыла блокнот. — Начнём с подозреваемого номер один. Медведь Фома.

Фома поперхнулся воздухом.

— Я?!

— Вы. Вчера вы были в хранилище. Ваш след обнаружен на месте преступления. Ваше алиби — «заходил за вареньем» — не подтверждено независимыми свидетелями.

— Как это не подтверждено? — возмутился Диман. — Я же подтвердил!

— Вы — заинтересованное лицо. Крот, потерявший корень, может покрывать медведя из страха или дружбы, — Соня прищурилась. — Но у меня есть к Фоме вопрос. Скажите, уважаемый медведь, зачем вам корень ю?

Фома, всё ещё опешивший, честно ответил:

— Незачем. У меня спина не болит, смысл жизни я и так знаю, а будущее мне видеть не хочется — там, судя по последним событиям, одни белкины реформы.

По поляне прокатился сдержанный смех. Соня нахмурилась.

— Логично. Но не окончательно. — Она чиркнула в блокноте. — Переходим к подозреваемому номеру два. Лось Иван.

Иван, который спокойно записывал происходящее в картографический блокнот, поднял голову.

— Я?

— Вы — картограф. Вы знаете все ходы и выходы Восточного Холма. Вы составляли карту подземелий Димана. И, что особенно подозрительно, у вас болел рог. Корень ю — идеальное лекарство.

— Мне его Мойша вылечил, — напомнил Иван. — Ежиными иглами. И потом, если бы я украл корень, зачем бы я пошёл к Мойше?

— Чтобы отвести подозрения! — торжествующе воскликнула Соня. — Классический приём! Но… — она заглянула в блокнот, — ваше алиби подтверждает бабушка Димана. Она слышала, как вы всю ночь храпели в своём шалаше.

— Я не храплю, — оскорбился Иван.

— Храпите, — хором сказали Фома и Диман.

— Ладно, храплю. Но корень не брал.

— Принимается, — Соня вычеркнула Ивана. — Пока.

Допрос продолжился. Соня вызывала на пень одного за другим: зайца-мануальщика (алиби — всю ночь тренировался вправлять позвонки на еловой шишке, шишку предъявил, она была вправлена до неузнаваемости), змею-гомеопата (алиби — разводила яд в пропорции один к двум миллионам, это заняло всю ночь, потому что считать она не умеет), пчелиную матку (алиби — у пчёл коллективное, триста свидетелей, все подтвердили, что матка ночью инструктировала улей по новому методу медовой физиотерапии), муху Зою (алиби — медитировала на навозном шаре, «свидетелей нет, но есть просветление»).

С каждым новым допросом список сужался. К вечеру в блокноте осталось всего три имени: сама Соня, бабушка Димана и некто, записанный в самом начале расследования, но ещё не допрошенный, — «Тот, кого не было».

— Подозреваемый номер тридцать девять, — объявила Соня, когда солнце уже начало клониться к закату, — это я. Белка Соня. Обвинение: возможная кража в состоянии дорамного аффекта.

— Мы это уже обсуждали, — напомнил Фома. — Ты упала в нору, а не крала корень.

— А я провела следственный эксперимент! — Соня подняла лапку. — Этой ночью я заперла себя в дупле и попросила Тихона, интерна из клиники Вольфа, караулить снаружи. Тихон, доложите.

Тихон, молодой волк, сидевший в заднем ряду, встал и нервно поправил бейджик:

— Белка Соня из дупла не выходила. Зато она разговаривала во сне. Цитировала дораму «Детектив вне подозрений», серия восемь, минута двадцать вторая. Я записал.

По поляне прокатился гул. Это было странное, но неопровержимое алиби.

— Итого, — Соня с некоторым облегчением вычеркнула себя, — остаются двое. Бабушка Димана… и Тот, кого не было.

— А кто это — Тот, кого не было? — спросил Диман, чьи нервы за время расследования истрепались до состояния трухи.

Соня выдержала паузу, как учили в дораме «Финал подозрений». Ветер драматично шевельнул её шарфик.

— В каждой детективной дораме, — произнесла она низким, почти замогильным голосом, — есть правило. Оно старо, как сам жанр. Оно работает везде — и в Сеуле, и в лесу. Это правило гласит…

— Какое правило? — не выдержал заяц.

— Во всём виноват дворецкий, — отчеканила Соня.

Тишина. Абсолютная, звенящая, недоумённая тишина. Вольф фон Грей поправил очки. Бабушка Димана крякнула. Муха Зоя перестала жужжать.

— Соня, — осторожно сказал Фома, — у нас в лесу нет дворецких.

— В том-то и дело! — белка взмахнула лупой, как дирижёрской палочкой. — В дорамах дворецкий — это тот, кто всегда рядом, но кого никто не замечает. Тот, у кого есть доступ ко всему. Тот, кто знает все секреты. Тот, кто вне подозрений по определению, потому что он — часть интерьера. А у нас, в лесу, кто является аналогом дворецкого?

— Дятел? — предположил Иван. — Он всё время стучит, и мы его не замечаем.

— Нет! — Соня театрально повернулась. — Диман, скажи, кто ведёт учёт всех запасов твоего клана? Кто знает каждый корень, каждый мешочек, каждый вход и выход?

— Ну… счетовод, — неуверенно сказал крот. — У нас есть счетовод. Старый крот Афанасий. Но он же… он свой. Он клан.

— Свой! Именно! — Соня уже кричала, как детектив в финальной сцене. — Свой, которого никто не подозревает. Который всю жизнь на виду. Которому не нужен мотив, потому что у него есть возможность. Но мотив у него всё-таки был. И я его нашла.

Она выхватила из блокнота отдельный листок.

— Я опросила всех кротов клана. Кроме одного. Кроме Афанасия. И знаете почему? Потому что он всё время был здесь, на допросах, записывал показания и кивал. А вчера ночью, когда я сидела в запертом дупле и думала о правиле дворецкого, я вспомнила: в дораме «Дворецкий семьи Чо» преступником оказался не тот, кто украл, а тот, кто всегда хранил. И тогда я тихо, чтобы не разбудить Тихона, вылезла через запасной ход, который я, как белка, сделала ещё в прошлом году, и пробралась в нору Афанасия.

— Так ты выходила! — ахнул Тихон.

— Выходила, — подтвердила Соня. — И нашла вот это.

Из складок шарфика она извлекла маленький корешок. Не весь корень ю, а только крошечный отросток — но золотистый, пахнущий временем и секретом, несомненно от того самого легендарного женьшеня.

— Он отрезал кусочек, — сказала Соня. — Хотел попробовать. Понять, в чём сила. А может, планировал перепрятать всё целиком, но не успел. Афанасий, вы здесь?

Из задних рядов, где всё это время тихо сидел старый, седой крот с потёртым мешочком для записей, послышалось сначала молчание, а потом — глубокий, надтреснутый вздох.

— Здесь, — сказал Афанасий. — И это правда.

Поляна взорвалась гулом. Диман схватился за голову. Бабушка всплеснула лапками.

— Афанасий! — выдохнул Диман. — Но зачем? Ты же… ты же был хранителем! Ты пятьдесят лет в клане!

— Именно поэтому, — старый крот поднялся, и в его подслеповатых глазах блеснула слеза, смешанная с обидой. — Пятьдесят лет я считал ваши запасы. Пятьдесят лет я записывал каждый гриб, каждый корешок, каждую шишку. А меня никто не замечал. Никто не говорил: «Афанасий, спасибо». Никто не спрашивал моего мнения. А когда белка Соня начала реформы, меня даже не позвали на обсуждение! Я, который знает экономику клана лучше всех! А корень ю… я не хотел его красть. Я хотел его перепрятать. Чтобы доказать вам, что я существую.

— Но зачем отрезал кусочек? — спросила Соня.

— Чтобы снять стресс, — честно ответил Афанасий. — От него пахнет спокойствием. Я пятьдесят лет в стрессе. Имею право.

Повисла долгая, многозначительная пауза. Закат окрасил поляну в золотой и малиновый — цвета, достойные финала детективной дорамы. Соня закрыла блокнот и спрыгнула с пня.

— Дело раскрыто, — тихо сказала она. — Преступник — дворецкий, которого никто не замечал. Корень, я полагаю, Афанасий вернёт.

— Верну, — кивнул старый крот. — Кроме съеденного кусочка. Но я готов отработать.

— Отработаешь, — сказал Диман, в голосе которого мешались гнев и облегчение. — Будешь теперь не просто считать, а докладывать. Каждый день. Лично. И участвовать в обсуждениях.

— Правда? — Афанасий поднял глаза.

— Правда. Потому что, как сказала Соня, незамеченные кроты крадут корни. А замеченные — помогают.

Расходились уже в сумерках. Фома, Иван и Соня сидели у дуба и смотрели на первые звёзды.

— Ну что, — сказал медведь, — дворецкий. Надо же. А я думал, ты себя посадишь.

— Я была близка, — призналась Соня. — Но в дораме «Дело о двух детективах» был момент, когда детектив понял: нельзя подозревать себя до конца, потому что тогда преступник останется безнаказанным. Нужно доверять своей невиновности. Хотя бы чуть-чуть.

— Мудрая мысль, — заметил Иван. — Прямо не из дорамы.

— Из дорамы, — улыбнулась Соня. — Но это не значит, что она плохая.

Она дописала в блокноте: «Дело о корне ю закрыто. Преступник — Афанасий, дворецкий клана. Мотив — желание быть замеченным. Урок: иногда самые незаметные — самые важные». И добавила мелким почерком: «Готовиться к следующему делу. В дорамах затишье всегда перед бурей».

Часть четвёртая. Настойка истины

Вечер после разоблачения Афанасия обещал быть тихим и уютным. Лес успокоился, подозреваемые разошлись по норам, а детективное агентство «Соня и товарищи» в полном составе — сама Соня, медведь Фома, лось Иван и слегка пристыженный, но счастливый Диман — переместилось в подземную гостиную кротовьего клана. Повод был двойной: во-первых, отметить раскрытие дела (Соня настаивала на слове «триумф»), во-вторых — помириться с Афанасием, который уже приступил к отработке и теперь лично докладывал Диману о каждой шишке.

Гостиная Димана была обставлена с подземным шиком: стены обиты мхом редкого бархатистого сорта, потолок поддерживали корни дуба, а в углу, на особой полочке из окаменелого гриба, выстроились баночки и бутыльки — гордость хозяина. Там были черничное варенье, земляничный самогон, настойка на муравьином спирту (легальная партия, Семёныч лично подписал акцизное разрешение), а также несколько склянок с чем-то тёмным и загадочным.

— Угощайтесь, — Диман обвёл лапой стол, уставленный плошками с мочёной брусникой, прошлогодними орехами и, разумеется, черничным вареньем. — За день такой нервотрёпки всем полагается по капле успокоительного. У меня есть особая настойка, выдержанная, на очень редком корне.

— На каком? — спросил Фома, наливая себе брусничного чаю (он решил, что после всего случившегося лучше оставаться трезвым).

— Секрет! — крот хитро подмигнул. — Но эффект — пальчики оближешь. Смысл жизни, говорят, открывается.

Соня сидела на почётном месте — подушке из мха, специально взбитой для детектива, — и перелистывала блокнот.

— Дело номер один: «Корень ю», — произнесла она, смакуя каждое слово. — Раскрыто. Преступник найден. Лесное правосудие восторжествовало.

— Восторжествовало, — согласился Иван, прихлёбывая чай из берёзового нароста. — Но осадочек остался. Афанасий пятьдесят лет страдал, а мы и не замечали.

— Поэтому, — Соня подняла лапку, — я вношу предложение: учредить День незамеченных зверей. Будем раз в сезон собираться и говорить спасибо тем, кто работает, но не мелькает.

— Хорошая идея, — Фома одобрительно кивнул. — Я вот барсука-мелиоратора знаю, он русла ручьёв чистит, а никто его не благодарит.

— И дятла, — добавил Иван. — Он, конечно, громкий, но деревья лечит.

Диман тем временем засуетился в углу. Он переставлял склянки, бормотал что-то про «особый случай» и наконец извлёк с полки заветный пузырёк из тёмного стекла. Этикетка на нём была подписана неровным кротовьим почерком: «Настойка на корне. Особо ценная. Не кантовать. Беречь от бабушки».

— Вот! — торжественно объявил крот. — Настойка на корне ю. Собственного приготовления. Выдержка — целый день. Пробовать будем?

Тишина в гостиной наступила такая, что стало слышно, как бабушка Димана в соседней норе вяжет моховые носки и ворчит про молодёжь. Соня замерла с открытым ртом. Иван поперхнулся чаем. Фома медленно, очень медленно поставил кружку на стол и повернулся к хозяину.

— Диман, — голос медведя был ровным, как замёрзшее озеро, — что написано на этикетке?

— «Настойка на корне. Особо ценная», — прочитал крот. — А что?

— На каком именно корне? — уточнил Иван, вытирая усы от пролитого чая.

— На корне ю, — Диман сказал это и вдруг осёкся. Его кротовья мордочка вытянулась. Очки-половинки, которые он в честь праздника снова нацепил, съехали набок. — Погодите…

— Вот именно, — прорычал Фома. — Погодите. Корень ю. Украденный корень ю. Легендарный женьшень столетней выдержки. Которого лишился клан. Из-за которого мы два дня допрашивали весь лес. Из-за которого Соня подозревала саму себя. И он у тебя… в настойке?!

Соня подошла к полке, взяла пузырёк и поднесла к свету светлячковой лампадки. Жидкость внутри была золотистая, маслянистая, и от неё действительно пахло временем, землёй и немножко секретом.

— Диман, — тихо, почти шёпотом спросила она, — когда ты приготовил эту настойку?

Крот сглотнул. Его лапки начали мелко подрагивать, а это был верный признак того, что истина вот-вот вылезет наружу.

— Вчера… — пролепетал он. — Вечером. До того, как обнаружил пропажу.

— Вчера вечером ты был пьян, — напомнил Иван. — Я слышал от Семёныча. Ты заходил в бар «У Старого Пня», взял две стопки муравьиного, потом ещё одну «за подземных братьев», потом ещё одну «за стабильность»…

— И потом ещё одну «за то, чтоб акциз не возвращался», — закончил Диман убитым голосом. — Да, было дело.

Фома сложил лапы на груди.

— Значит, хронология такая. Вчера вечером ты, будучи в изрядном подпитии, пришёл домой. Достал из хранилища драгоценный корень ю. Отрезал кусок (кстати, тот самый, который потом нашла Соня у Афанасия? Или другой?)…

— Другой, — всхлипнул Диман. — Я отрезал щедрый кусок. Очень щедрый. Прямо половину корня.

— Половину корня?! — ахнула Соня. — Афанасий отрезал только крошечный отросток! То есть корень пострадал дважды за одну ночь?

— Выходит, так, — крот закрыл лицо лапками. — Я был пьян. Мне было грустно. Я думал: «Вот он, корень ю, лежит без дела. А я — крот. Я заслужил немножко смысла жизни». И я сделал настойку.

— А потом? — спросил Иван, который уже достал блокнот и начал записывать новую версию событий.

— А потом я выпил ещё. Уже этой самой настойки. И… — Диман всхлипнул, — и мне открылся смысл жизни. Он был прекрасен. А утром я проснулся, увидел пустой мешочек и всё забыл. Решил, что корень украли. Потому что не мог вспомнить, куда его дел.

В гостиной снова повисла тишина. Но теперь она была не трагической, а какой-то устало-комической. Фома первым нарушил молчание:

— То есть преступление совершил ты. Собственноручно. В состоянии алкогольного опьянения. А утром поднял панику на весь лес. Из-за тебя Соня допрашивала тридцать восемь зверей, подозревала себя, цитировала дорамы во сне и чуть не посадила за решётку Афанасия, который, бедняга, просто хотел быть замеченным.

— Афанасий, кстати, тоже виноват, — заметил Иван. — Он реально отрезал кусочек. И прятал.

— Но основная кража — вот она, — Соня потрясла пузырьком. — На полке. В гостиной. У всех на виду. А мы искали по всему лесу.

Диман упал на колени (кроты и так невысоки, поэтому падение вышло скорее символическим).

— Простите меня! — взвыл он. — Я — идиот! Бухать вредно! Это всё муравьиный спирт! И дорамы! И нервы! Соня со своими реформами нас всех до стресса довела, вот я и сорвался!

— А меня-то за что? — возмутилась белка. — Я реформы уже месяц не провожу!

— Зато детективные расследования разводишь! — парировал крот. — Я из-за этого расследования вообще забыл, что у меня настойка на полке стоит!

Фома расхохотался. Да так громко, что с потолка посыпалась труха, а бабушка Димана в соседней норе сказала что-то про медвежью бестактность. Иван, не удержавшись, тоже заулыбался, рисуя в блокноте карикатуру: крот с пузырьком, а вокруг — толпа подозреваемых с лупами.

— Дело о корне ю, — произнесла Соня, и в голосе её мешались обида, облегчение и ирония, — раскрыто. Повторно. Окончательно. Преступник — сам потерпевший. Мотив — «было грустно и пьяно». Орудие преступления — муравьиный спирт и отсутствие тормозов.

— И что теперь? — спросил Диман, всё ещё стоя на коленях. — Меня посадят? Я самоограбитель?

— Тебя посадят, — сказала Соня, — но не в тюрьму, а за стол. Наливай всем этой настойки. Раз уж она всё равно существует, мы должны её попробовать. В научных целях. И в воспитательных.

— И в каких ещё? — уточнил Фома.

— В целях понимания смысла жизни, — ответила Соня. — Если он, конечно, ещё не выветрился за день.

Диман поднялся, отряхнул шубку и дрожащими лапками разлил золотистую жидкость по маленьким берестяным стопочкам. Аромат поплыл по гостиной — глубокий, земляной, с нотками столетней мудрости и лёгким оттенком кротовьей паники.

— За что пьём? — спросил Иван.

— За то, чтобы больше не пить, — предложил Фома.

— За то, чтобы сначала проверять полку, а потом вызывать детектива, — добавила Соня.

— За Афанасия, — тихо сказал Диман. — Он пятьдесят лет страдал, а я его даже не замечал. И за то, чтобы замечать.

Выпили. Настойка оказалась именно такой, как о ней говорили легенды: тёплой, обволакивающей, с послевкусием, в котором действительно мерещился ответ на какой-то давно забытый вопрос. Может, и не смысл жизни целиком, но его фрагмент — точно.

— И всё-таки, — сказала Соня, отставляя стопку, — какое дело мы раскрыли? Сначала мы нашли Афанасия. Потом нашли Димана. Получается, преступников было двое. И оба — кроты.

— Это семейное, — вздохнул Диман. — У нас всё через подземные ходы.

— А мораль какая? — спросил Иван, занося карандаш над блокнотом. — Для учебника лесной криминалистики.

Соня задумалась. Она вспомнила все тридцать семь детективных дорам, все финальные монологи, все сцены, где детектив говорит мудрые слова на фоне заката.

— Мораль первая, — сказала она, — бухать вредно. Особенно если у тебя под землёй лежит легендарный артефакт, а ты эмоционально нестабилен.

— Подтверждаю, — кивнул Диман.

— Мораль вторая: всегда проверяй собственные полки, прежде чем объявлять розыск.

— Тоже верно.

— Мораль третья, — Соня сделала паузу, — даже самый правильный детектив может ошибаться. В дораме «Следствие по-новому» детектив Ким сказал: «Настоящая загадка — не та, у которой есть ответ, а та, у которой есть второй ответ». Я думала, что нашла преступника. А нашла только первого. Настоящий сидел с нами за столом и предлагал настойку.

— То есть я — второй ответ? — уточнил Диман.

— Ты — первый вопрос, — ответила Соня. — И второй ответ. И третий повод для смеха.

Фома подлил себе чаю и закусил мочёной брусникой.

— Знаешь, Соня, — сказал он, — после всей этой истории я понял: лес без твоих расследований был бы скучнее. Пусть ты иногда подозреваешь не тех, пусть цитируешь дорамы во сне, пусть реформируешь то, что не просили. Но без тебя мы бы до сих пор сидели и не знали, кто украл корень. А теперь мы знаем: его украл сам хозяин. По пьяни. И это, согласись, гораздо смешнее, чем если бы украл кто-то чужой.

— Спасибо, — Соня улыбнулась. — Наверное, это лучший комплимент, который я получала за всё время своих реформ.

— А что с настойкой? — спросил Иван. — Там ещё осталось?

— Осталось, — Диман заглянул в пузырёк. — Половина. Вторую половину корня я, так и быть, верну в хранилище. А эту — предлагаю оставить для особых случаев. Например, для следующего расследования.

— Какого следующего? — насторожился Фома.

— Пока не знаю, — Соня пожала плечами. — Но что-то мне подсказывает, что оно не за горами. В дорамах после тихой развязки всегда следует новая загадка.

— Тихая развязка — это мы, — резюмировал Иван. — Пьём настойку из украденного корня, смеёмся, все подозреваемые реабилитированы.

— Кроме Афанасия, — напомнил Диман. — Он частично виноват.

— Афанасий реабилитирован морально, — сказала Соня. — А трудовая повинность в виде докладов — это не наказание, а терапия.

За окном (точнее, за корнями дуба) давно стемнело. Светлячки в лампадке притушили свечение, переходя в ночной режим. Компания допила чай и настойку, обсудила планы на завтра и разошлась по домам.

А на полке в гостиной Димана остался стоять пузырёк с настойкой, теперь снабжённый новой этикеткой, которую Соня наклеила лично:

«Настойка на корне ю. Дважды украденном. Трижды найденном. Пить с осторожностью. Вызывает приступы истины, смеха и несанкционированных расследований. Бухать вредно. Проверено кротом».

И всю ночь в подземных ходах клана Димана было тихо. Только старый Афанасий, сидя над отчётами, тихо улыбался в усы: впервые за пятьдесят лет его позвали на общий ужин. И пусть повод был дурацкий, а корень — надкушенный, это всё равно было приятно.

А где-то наверху, в дупле старого дуба, белка Соня дописывала в блокноте новую запись: «Дело № 1 закрыто. Усвоенные уроки: 1. Доверяй, но проверяй полки. 2. Дворецкий существует. 3. Иногда преступник — это ты, только ты об этом забыл. 4. Дорамы не врут, просто реальность смешнее. Готовиться к Делу № 2».

И, как показало ближайшее будущее, Дело № 2 не заставило себя ждать. Но это уже совсем другая история.

История четвёртая. Белка Соня и кей-поп фестиваль

Часть первая. Айдол по имени Станислав

Две недели после дела о корне ю в Большом Лесу царили тишина и покой. Соня дала себе слово отдохнуть от реформ, расследований и прочих встрясок. Она пересматривала старые дорамы, вела дневник наблюдений за погодой и даже начала вышивать крестиком на листе лопуха. Фома, заглянув к ней с визитом вежливости, не поверил своим глазам и пощупал белке лоб.

Однако на пятнадцатый день случилось неизбежное.

Соня обнаружила новый жанр.

Это началось с того, что знакомая сойка, улетавшая на юг и вернувшаяся раньше срока, принесла в клюве флешку. На флешке было написано корявым почерком: «К-поп. Смотреть до потери пульса».

— К-поп? — Соня повертела флешку в лапках. — Это что-то медицинское?

Оказалось — нет. Оказалось — это была музыка. Вернее, не просто музыка, а целая вселенная. Соня включила первую запись и пропала на трое суток. Из дупла доносились ритмичные биты, восторженные взвизги и бормотание вроде: «Би-ай, би-ай, они называют это лайтстиком… Фанчарт… Стоп, почему у них розовые волосы? А, это концепт!»

На четвёртый день белка вылезла из дупла с новым, доселе невиданным выражением лица — смесью просветления и одержимости. Глаза сияли, шарфик был повязан на манер банданы, а в лапке она сжимала самодельный лайтстик из светлячковой банки и палочки.

— Фома! Иван! — закричала она, врываясь в берлогу медведя. — Мы должны устроить фестиваль!

— Чего? — Фома как раз завтракал малиной и чуть не подавился.

— Фес-ти-валь, — по слогам повторила Соня. — Как в дораме «Сцена моей мечты». Там главная героиня организовала в деревне музыкальный фестиваль, и к ней приехали айдолы! И деревня расцвела! И экономика поднялась! И все влюбились!

— Подожди, — Иван, сидевший в углу с картой, поднял копыто, — ты хочешь, чтобы к нам в лес приехали эти, как их…

— Айдолы! Кей-поп группа! — Соня подпрыгнула до потолка. — Представьте: Большая Поляна, сцена из берёзовых стволов, лазерное шоу из светлячков, фанаты со всего леса, фанчарты, мерч… Это будет легендарно!

— Соня, — Фома отложил малину и принял максимально серьёзный вид, — ты помнишь, чем закончились твои прошлые идеи? Акциз, чекап, кража корня…

— Это другое! — отмахнулась белка. — Это культура! Искусство! Музыка объединяет, а не разъединяет! И вообще, у меня уже есть план. Мы напишем письмо в одно агентство. Сойка сказала, что знает адрес. И мы пригласим самую популярную группу!

— У нас бюджет — три шишки и жёлудь, — напомнил Иван. — Кто к нам поедет за три шишки?

— Настоящие айдолы едут за любовь фанатов! — заявила Соня. — И за нетронутую природу. У нас тут экологически чистый лес, свежий воздух, натуральные продукты. Для них это будет как ретрит.

Фома и Иван переглянулись. Они знали этот блеск в глазах белки. Спорить было бесполезно. Оставалось только сопровождать и минимизировать ущерб.

— Ладно, — вздохнул медведь. — Пиши письмо. А мы пока прикинем, сколько берёз понадобится на сцену. И сколько успокоительного для меня.

Письмо было написано на бересте и отправлено с попутным скворцом. В нём Соня живописала красоты Большого Леса, обещала полный пансион (жёлуди, мёд, муравьиный спирт в ассортименте) и толпы восторженных поклонников. Ответ пришёл неожиданно быстро — всего через неделю.

Скворец принёс маленький, но очень официальный свиток, перевязанный травинкой. Соня развернула его дрожащими лапками и прочитала вслух:

«Уважаемые организаторы. Благодарим за приглашение. К сожалению, наша группа сейчас в мировом турне. Однако мы рады сообщить, что вместо нас в Большой Лес согласился приехать наш уважаемый коллега — легендарный исполнитель, чьи песни знают даже в самых отдалённых чащах. Встречайте: мышь Станислав».

— Мышь Станислав? — переспросил Фома. — Это кто?

— Я… я не знаю, — Соня растерянно моргнула. — В дорамах такого не было. Но, наверное, это тоже айдол? Может, сольный исполнитель? С балладным концептом?

— Балладный концепт? — Иван почесал рог. — Звучит подозрительно.

— Это шанс! — Соня снова загорелась энтузиазмом. — Если о нём знают даже в отдалённых чащах, значит, он суперзвезда! Мы должны подготовиться!

И подготовка началась.

Большая Поляна преобразилась. Пчёлы сколотили сцену (физиотерапевтические навыки пригодились), муравьи развесили гирлянды из светлячков, заяц-мануальщик тренировался размахивать флажками (Соня сказала, это называется «фан-саппорт»), а крот Диман прорыл подземный ВИП-вход для особо важных гостей. Самой важной гостьей, по слухам, должна была стать бабушка Димана, которая заявила, что «хочет посмотреть на этого мыша, пока ещё видит».

Соня носилась между всеми с блокнотом, в котором теперь были нарисованы схемы рассадки, плейлист и план фан-встречи. Шарфик она сменила на новый — розовый, в блёстках из слюды.

— Главное — первое впечатление! — инструктировала она Фому и Ивана, которые были назначены «охраной и логистикой». — Когда Станислав приедет, мы встретим его с фанчартом. Вот, я написала текст. Повторяйте за мной: «Станислав! Станислав! Ты наш лесной айдол-состав!»

— Это не рифмуется, — заметил Иван.

— В кей-попе не обязательно рифмовать! Главное — энергия!

И вот, в назначенный день, к главным воротам Леса (двум вековым соснам, между которыми повесили приветственный баннер «WELCOME STANISLAV») подкатил невиданный транспорт. Это была телега, запряжённая хомяком, а в телеге, на подушках из сушёного мха, восседал он.

Мышь Станислав оказался невысоким, но чрезвычайно упитанным грызуном в малиновом бархатном пиджаке. На носу у него сидели тёмные очки (хотя солнце только встало), а на шее блестела массивная цепь из нанизанных на травинку росинок. Он картинно опирался на микрофонную стойку, которую хомяк вёз отдельно, и смотрел на лес с выражением лёгкого снисхождения.

— Приехали, — объявил хомяк и тут же уснул от усталости.

Соня, размахивая лайтстиком, рванула навстречу.

— Станислав! Вы приехали! Добро пожаловать в Большой Лес! Мы так ждали! Я белка Соня, организатор! Это Фома и Иван, мои со-продюсеры!

Мышь медленно снял очки, оглядел делегацию и улыбнулся улыбкой, в которой читалось: «Я видел залы побольше, но и это сойдёт».

— Здорово, лесные, — произнёс он голосом, одновременно бархатным и прокуренным. — Рад быть здесь. Люблю природу. Она меня вдохновляет. Особенно берёзы.

— Берёзы? — Соня чуть сбавила темп. — А… а какие песни вы поёте? Баллады? Энергичные треки с танцевальным битом?

— Я пою о главном, — ответил Станислав и подкрутил ус. — О любви. О разлуке. О том, как она ушла, а я остался. О том, как ветер шумит, а сердце болит. О том, что без неё даже муравьиный спирт не греет.

Фома, стоявший чуть поодаль, наклонился к Ивану:

— Какой, к лешему, кей-поп? Это шансон.

— Тише, — прошептал Иван. — Соня ещё не поняла.

Но Соня уже начинала что-то подозревать. Она лихорадочно листала блокнот, где был запланирован сет-лист из зажигательных хитов с подтанцовкой из светлячков. Станислав тем временем достал из телеги гитару — маленькую, мышиную, но с большим бантом из берёсты — и мечтательно посмотрел на закат.

— Вечером я спою вам свою новую песню, — сказал он. — Называется «Ты ушла, и желудь засох». Черновик. Но вы поймёте. Вы же звери. Вы знаете, что такое боль.

Фома закрыл глаза и мысленно попрощался с идеей тихого вечера. Иван достал блокнот и написал: «Фестиваль. День первый. Жанр определён как шансон. Соня в шоке. Продолжение следует».

А Соня, всё ещё сжимая лайтстик, пыталась осознать, что легендарный исполнитель, присланный агентством, поёт не про «банг-банг» и «бой-бой», а про засохший желудь. И что кей-поп фестиваль в Большом Лесу, кажется, превращается в нечто совершенно иное.

Но сдаваться она не собиралась. Потому что в дораме «Сцена моей мечты» был момент, когда приглашённый артист оказывался не тем, кого ждали, но в итоге всё заканчивалось хорошо. Правда, там был монтаж, саундтрек и сценарист. А здесь — реальный мышь с гитарой и песней про засохший желудь.

Будет интересно.

Часть вторая. Музыкальные разногласия

Пока Соня в панике переписывала сценарий фестиваля, пытаясь втиснуть мыша Станислава в формат кей-поп шоу, на Большой Поляне назревал конфликт совсем иного рода.

Иван и Фома, ответственные за «звук и техническое обеспечение», сидели на бревне и обсуждали, что именно должно играть из колонок (роль колонок выполняли два полых пня, усиленных резонатором из берёсты).

— Значит так, — Иван разложил перед собой берестяные пластинки, которые он притащил из своего шалаша, — я тут подумал: раз уж у нас музыкальный фестиваль, может, поставим что-нибудь настоящее? У меня есть запись.

— Какая запись? — насторожился Фома.

— «Раммштайн», — с глубоким уважением произнёс лось. — Индастриал-метал. Германия. Мощь, ритм, огонь. Ещё Мэнсон есть. «Лакримоза» — это для медитативных моментов. Но лучше начать с «Раммштайн». Представь: открывается фестиваль, и со сцены — «Ду хаст»!

Фома поперхнулся чаем из брусники.

— Иван, ты в своём уме? У нас в лесу белки, зайцы, бабушка Димана. И ты хочешь включить «Ду хаст»? Они же в норы попрячутся. Бабушка Димана вообще от инфразвука в спячку уйдёт до весны.

— Зато какая энергия! — Иван поднял копыто. — В индастриал-метале есть глубина. Там про заводы, про огонь, про то, как человек противостоит системе. Это философия!

— Философия? — медведь скептически хмыкнул. — Иван, ты лось. Ты живёшь в шалаше и составляешь карты оврагов. Какая тебе система? Ты сам себе система. Нет, если уж говорить о настоящей музыке, то это барды. Высоцкий. Никольский. Новиков. Гитара, голос, слова, от которых вот здесь, — он постучал себя по груди, — всё переворачивается.

— Высоцкий? — Иван задумался. — Ну, Высоцкий — это да. Это величина. Но «Охота на волков» — это же практически индастриал по духу. Там тоже про противостояние.

— А Никольский? — Фома оживился. — «Когда я уйду», «Прошедший день»… Это же целая вселенная! Это надо слушать ночью у костра, когда звёзды и тишина. А не дёргаться под железный скрежет.

— Железный скрежет? — обиделся Иван. — Это индустриальный бит. Это ритм жизни. Вот ты, медведь, когда просыпаешься весной и вылезаешь из берлоги, что ты чувствуешь? Ритм! Мощь! Возрождение! Это и есть «Раммштайн».

— Когда я просыпаюсь весной, — проворчал Фома, — я чувствую голод и боль в пояснице. И хочется не «Раммштайна», а тихой песни под гитару. Чтобы душа оттаяла. «Люди идут по свету» Никольского. Или «Весеннее танго» Новикова. Слышал?

— Не слышал, — признался Иван.

— Я тебе поставлю. После фестиваля. — Фома достал откуда-то из-за пазухи маленькую берестяную коробочку с нацарапанным названием: «Барды. Золотая коллекция». — У меня тут запись. Сойка принесла. Я её берегу для особых случаев.

— А у меня, — Иван полез в рюкзак, — есть «Лакримоза». «Элодия». Слушаешь — и как будто по Кривому Оврагу туман плывёт. Красота неземная.

— Так, погоди, — Фома прищурился. — «Лакримоза» — это те же немцы. И ты хочешь, чтобы я признал, что индастриал — это искусство?

— А ты хочешь, чтобы я признал, что песни под гитару — это не скучно?

Они посмотрели друг на друга. На бревне между ними лежали две берестяные пластинки: одна с надписью «Rammstein — Mutter», другая — «Высоцкий — избранное». Разные эпохи, разные жанры, разная философия.

— Спорим, — сказал Иван, — что если я поставлю «Ohne dich», даже твоя бабушка Димана прослезится?

— Спорим, — ответил Фома, — что если я поставлю «Балладу о времени» Высоцкого, даже твой Мэнсон покажется детской считалочкой?

Ударили по лапам. В этот момент из-за кустов выскочила Соня с лайтстиком и блокнотом.

— Мальчики! У нас кризис! Станислав хочет петь песню «Ты ушла, и муравейник опустел». А я планировала танцевальный блок. Что будем делать?

— Я предлагаю поставить «Sonne», — немедленно сказал Иван. — Там такой бит, что даже мышь пустится в пляс.

— Я предлагаю «Песню о друге», — возразил Фома. — Там такие слова, что даже мышь задумается о вечном.

Соня переводила взгляд с одного на другого. Лайтстик в её лапке дрогнул.

— А можно… компромисс? — робко спросила она. — Что-то среднее? Между металом и бардами?

Иван и Фома переглянулись.

— Среднее? — хором переспросили они.

— Например… — Соня задумалась. — Может, Станислав споёт песню Высоцкого, но в обработке «Раммштайна»?

Тишина. Долгая, звенящая тишина. Иван представил себе мыша в малиновом пиджаке, орущего «Ду хаст» в микрофонную стойку. Фома представил того же мыша, хриплым голосом выводящего «Кони привередливые» под гитарный бой.

— Гениально, — прошептал лось.

— Ужасно, — выдохнул медведь.

— Пробуем! — отрезала Соня и понеслась к Станиславу — договариваться.

А на Большой Поляне между тем уже собирались зрители. Зайцы расселись в первом ряду, нервно подёргивая ушами. Пчёлы зависли в воздухе, образовав живой амфитеатр. Бабушка Димана заняла ВИП-место и требовала программку. Крот Диман бегал между рядами, проверяя, не провалится ли у кого-нибудь земля под ногами.

Фестиваль начинался. И никто — абсолютно никто — не знал, чем он закончится. Потому что когда на одной сцене встречаются белка-кей-поперша, мышь-шансонье, лось-металлист и медведь-бард — жанр получается такой, какого нет ни в одной дораме. Даже в самой смелой.

Часть третья. Супергруппа «Лесной разогрев»

Накануне фестиваля, когда солнце уже закатилось за Восточный Холм, а светлячки только начинали разминку перед ночным освещением, в баре «У Старого Пня» состоялась встреча, которой суждено было войти в анналы лесной музыкальной истории.

Первым пришёл Иван. Он притащил с собой берестяную пластинку «Rammstein — Mutter», рюкзак с самодельными барабанными палочками из сушёных стеблей борщевика и настроение, которое он сам определял как «боевой индастриал-настрой».

Вторым явился Фома. У него в лапе была зажата коробочка «Барды. Золотая коллекция», а в другой — кружка с брусничным чаем. Настрой он определял как «задумчивый акустический».

Третьим, ко всеобщему удивлению, пришёл крот Диман. Он был не в своих обычных очках-половинках, а в тёмных, почти эстрадных, и нёс с собой маленький, но очень таинственный футляр.

— Диман? — Иван поднял бровь. — Ты-то здесь при чём? Ты же бизнесмен. Подпольный самогон, варенье, чёрный рынок…

— Я, между прочим, — крот приосанился, — пою. С детства. Под землёй акустика отличная, эхо гуляет, как в соборе. У меня природный дар.

— Какой именно? — осторожно спросил Фома.

Вместо ответа Диман открыл футляр, достал оттуда хрустальную стопочку, налил в неё воды из графина и, прокашлявшись, взял ноту. Да такую, что у Фомы заложило уши, а светлячки в банках на потолке замигали в такт. Это был не просто голос. Это был ультразвук, переходящий в фальцет такой чистоты, что с потолка посыпалась труха, а Семёныч за стойкой выронил стакан.

— Витас, — выдохнул Иван. — Ты поёшь как Витас.

— Это мой псевдоним, — скромно признался Диман. — Диман Витасович. Я могу «Оперу № 2». Могу «Седьмой элемент». Могу даже «Берега» на три октавы выше. Под землёй соседи говорят, что я пою как ангел. Но они кроты, они не очень разбираются.

Четвёртым, и последним, в бар вошёл Вольф фон Грей. Главный врач клиники, потомственный волк с седой шерстью и шрамом на носу, был одет не в медицинский халат, а в странного вида жилет из берёсты. В лапе он держал микрофонную стойку, которую одолжил у Станислава.

— Доктор? — Фома даже привстал. — Вы тоже поёте?

— В каждой волчьей душе живёт раненый романтик, — ответил Вольф и провёл лапой по микрофону. — Я, знаете ли, в молодости мечтал о сцене. Но пошёл в медицину, потому что волки должны лечить. А петь… пою для себя. В операционной. Пациенты говорят, успокаивает.

— А что поёте? — спросил Иван.

— Репертуар Лепса, — Вольф поправил очки. — «Рюмка водки», «Я тебя не люблю», «Настоящий волк». Это близко моей душевной конституции. У нас, волков, голоса низкие, с хрипотцой. Природа.

Иван, Фома и Диман переглянулись. В баре «У Старого Пня» собрались: лось-металлист, медведь-бард, крот-Витас и волк-Лепс. Полный набор. Не хватало только белки с лайтстиком, чтобы довести ситуацию до абсурда.

И она, разумеется, появилась.

— Я всё слышала! — закричала Соня, врываясь в бар так, что шарфик взметнулся за ней, как флаг. — Вы все поёте! Это же гениально! Мы устроим супергруппу!

— Супер… что? — переспросил Вольф.

— Супергруппу! Как в дораме «Звёздный дуэт»! Там четыре солиста из разных жанров объединились и спели одну песню, и она стала хитом номер один во всей Корее! Вы будете выступать на разогреве у Станислава!

— Погоди, Соня, — Фома поднял лапу. — Мы же не группа. У нас разные стили. Иван орёт про заводы, я пою под гитару про душу, Диман свистит на три октавы, а Вольф хрипит про рюмку водки. Как это объединить?

— Это и есть фишка! — Соня листала блокнот. — В кей-попе есть понятие «коллаборация». Вы сначала выступите по отдельности — каждый со своим номером. Покажете палитру лесной музыки. А потом — совместный трек. Что-то такое, что объединит все жанры.

— Что, например? — с сомнением спросил Иван. — «Ду хаст» в обработке Никольского?

— Или «Оперу № 2» с гитарным боем и рыком Лепса? — добавил Диман.

— Или «Коней привередливых» под индастриал-бит с вставками фальцета? — подхватил Вольф.

— Именно! — Соня хлопнула лапкой по столу. — Всё это! Одновременно! Представьте: начинается номер — Фома поёт куплет из «Песни о друге» под гитару. Потом вступает Иван с барабанами и ритмом «Sonne». На припеве Диман взлетает на октаву вверх — Витас, чистый Витас! А после припева — проигрыш, и Вольф хриплым голосом выводит: «Я тебя не люблю, но мне без тебя не спится». И всё это на фоне кей-поп хореографии!

Повисла пауза. Долгая. Тактическая.

— Это либо гениально, — медленно произнёс Иван, — либо нас закидают шишками.

— В дораме «Сцена моей мечты» зал сначала молчал, а потом взорвался овацией, — напомнила Соня.

— Это дорама, — резонно заметил Фома. — Там всё взрывается овациями.

— А мы попробуем! — не сдавалась белка. — У нас есть ночь. Одна ночь. До фестиваля. Утром — саундчек. Днём — генеральный прогон. Вечером — концерт. Вы согласны?

Четверо музыкантов переглянулись. В их глазах читалось сомнение, смешанное с азартом. Никто из них никогда не выступал на сцене. Никто из них никогда не пел перед толпой. Но идея — безумная, дикая, невозможная — зацепила каждого.

— Я согласен, — первым сказал Иван. — Индастриал-метал должен быть услышан.

— Я тоже, — кивнул Фома. — Бардовская песня — это душа. Пусть лес услышит душу.

— Я спою «Оперу № 2» так, что кроты из соседних нор вылезут, — пообещал Диман.

— А я, — Вольф снял очки и протёр их, — исполню «Рюмку водки» с медицинской точностью.

Соня взвизгнула и начала тут же рисовать план репетиции. Семёныч, который всё это время молча протирал стаканы, налил всем по стопке муравьиного (легального, с акцизом) и тихо сказал:

— За супергруппу.

Репетиция началась тут же, в баре. Иван соорудил ударную установку из пустых бочонков из-под медовухи и крышек от кастрюль. Фома настроил воображаемую гитару (настоящей у него не было, но он так уверенно перебирал лапы, что все поверили). Диман встал в угол и начал разогревать связки, издавая звуки, от которых у муравьёв за стойкой усы закручивались в спираль. Вольф взял микрофон и пробормотал: «Раз, раз, рюмка водки на столе…»

Соня дирижировала, одновременно пытаясь поставить хореографию.

— Так! На первом куплете — Фома, вы шагаете к центру. Медленно. Как в балладе. Иван, вы на заднем плане, тихий ритм, только бочка. Диман, вы сидите на табурете и изображаете загадочность. Вольф, вы стоите спиной к залу. Это драматургия!

— Почему спиной? — обиделся Вольф.

— Потому что на вашем вступлении вы резко поворачиваетесь, и зал ахает! Это кей-поп приём! Называется «откровение»!

Через час репетиции все четверо были мокрые, как после купания в ручье. Диман трижды сорвал голос, пытаясь взять самую высокую ноту «Оперы № 2». Вольф охрип ещё больше и перешёл на шёпот. Иван разбил один бочонок слишком энергичным ударом. Фома забыл слова «Песни о друге» и заменил их на «Если друг оказался вдруг…».

— Стоп! — взмолился Семёныч. — У меня бар закрывается! И светлячки скоро уснут!

— Ещё один прогон! — потребовала Соня. — В дораме «Звёздный дуэт» они репетировали сорок восемь часов без сна!

— Они были на экране, — простонал Диман. — А мы — реальные. У меня лапки болят. И голос садится.

— Ладно, — смилостивилась белка. — Последний прогон — только совместный трек. Коротко. Сводим вокал.

И они свели.

Фома запел низким, душевным голосом: «Люди идут по свету, им вроде немного надо…» Иван мягко вступил с ритмом — «тум-тум-тудум». Диман на припеве взмыл ввысь: «А-а-а-а, о-о-о-о…» — и это было так неожиданно красиво, что Семёныч за стойкой прослезился. А потом вступил Вольф, и его хриплый, надтреснутый голос произнёс почти речитативом: «Я тебя не люблю, но мне без тебя не спится…»

И случилось чудо. Четыре разных голоса, четыре разных жанра, четыре разных души вдруг сложились в единую, странную, ни на что не похожую гармонию. Это не было кей-попом. Это не было бардовской песней, металлом, фальцетом или шансоном. Это было… Лесной Музыкой.

— Получилось, — прошептала Соня и впервые за вечер замолчала.

А за окном уже занимался рассвет. День фестиваля наступил. И где-то на другом конце леса мышь Станислав, сидя в гостевой норе и попивая брусничный чай, ещё не знал, что его разогрев будет таким, какого он не видел ни в одном туре.

Потому что когда на сцену выходят лось-металлист, медведь-бард, крот-Витас и волк-Лепс — это не разогрев. Это стихийное бедствие. Музыкальное.

Часть четвёртая. Концерт, которого никто не ждал

Такого наплыва зрителей Большая Поляна не видела даже в день исторического медицинского бума. Задолго до заката очередь из зайцев, ежей, мышей, белок, бобров и просто любопытствующих растянулась от Кривого Оврага до Старой Липы. Пчёлы организовали воздушный партер, муравьи — стоячие места на специально подстриженных грибах, а в ВИП-ложе из корней дуба расположились бабушка Димана, барсук-мелиоратор и дятел — официальный хроникёр мероприятия.

Сцену, сколоченную из берёзовых стволов, освещали две тысячи светлячков, прошедших инструктаж по синхронному миганию. Соня металась между кулисами из лопуха, сверяясь с блокнотом, где было записано: «Программа: 1. Выход ведущей. 2. Супергруппа “Лесной разогрев”. 3. Сольные номера. 4. Хедлайнер Станислав. 5. Фан-встреча. 6. Салют из одуванчиков».

— Салют отменяется! — крикнула она кроту Диману за кулисы. — Одуванчики ещё не созрели. Но это мелочи. Главное — хедлайнер. Где Станислав?

— Отдыхает в гримёрке, — доложил запыхавшийся Семёныч, который был назначен администратором сцены. — Сказал, что ему нужно настроиться. И чтобы принесли настойку.

— Какую настойку? — насторожился Фома.

— На корне ю, — вздохнул муравей. — Говорит, она его вдохновляет.

— Там же оставалось полпузырька после прошлого раза! — ахнул Диман. — Неужели он…

Договорить не успели. Соня взмахнула лайтстиком, и светлячки по команде вспыхнули ярким светом.

— Начинаем! — скомандовала она и выпорхнула на сцену.

Зал взревел.

— Дорогие зрители! — звонко закричала белка. — Добро пожаловать на Первый Большой Лесной Кей-поп Фестиваль! Вернее… не совсем кей-поп, но очень близко! Сегодня вы услышите музыку, которой ещё никто не слышал! Потому что искусство не знает границ! Итак, встречайте — группа «Лесной разогрев»!

За кулисами Иван, Фома, Диман и Вольф переглянулись. Каждый сжимал свой реквизит: лось — барабанные палочки, медведь — воображаемую гитару, крот — хрустальную стопочку для резонанса, волк — микрофонную стойку.

— Делаем как репетировали, — шёпотом сказал Иван. — И помните: если что — импровизируем.

— Я всегда импровизирую, — хмыкнул Вольф. — В операционной иначе нельзя.

Первым, согласно сценарию, вышел Иван. Он водрузил на сцену ударную установку из бочонков, крышек и натянутой бересты, поднял палочки и обрушил на зал ритм «Sonne». Бочонки загудели, крышки зазвенели, а когда лось вступил с горловым рыком «Hier kommt die Sonne!» (немецкий он выучил у пролётного аиста), пчёлы в воздухе сбились с ритма, а бабушка Димана схватилась за сердце.

— Это не кей-поп! — крикнул кто-то из молодых зайцев.

— Это лучше! — ответил ему старый барсук и начал отбивать такт хвостом.

Не дав залу опомниться, на сцену шагнул Фома. Иван сменил ритм на тихую дробь, и медведь, глядя куда-то поверх голов, запел «Песню о друге». Голос у него оказался неожиданно тёплым, обволакивающим, как июльский вечер. Пчёлы перестали метаться и зависли в воздухе неподвижно. Заяц-мануальщик в третьем ряду всхлипнул. Бабушка Димана прослезилась и сказала, что это напоминает ей молодость.

— А теперь, — Фома кивнул в сторону кулис, — встречайте крота, который поёт как ангел!

Диман вышел на сцену мелкими шажками, в тёмных очках и с хрустальной стопочкой в лапе. Он откашлялся, набрал воздуха и выдал «Оперу № 2». Это был не просто фальцет — это был ультразвук, пронзивший небо над Поляной. Сосны загудели в ответ. Светлячки от неожиданности включились на полную мощность. Кроты из соседних нор повылезали наружу, не понимая, откуда идёт звук. А муха Зоя, сидевшая на ветке, упала в обморок и пролежала так до конца песни — просветлённая.

Завершал сольную часть Вольф фон Грей. Он вышел, прихрамывая на левую лапу (сказывался возраст), поднял микрофонную стойку и с хрипотцой, от которой у всех присутствующих немедленно запершило в горле, произнёс:

— Эта песня для тех, кто любил и терял. «Рюмка водки».

И грянул.

Волчий баритон, надтреснутый, но мощный, понёс над Поляной историю о несчастной любви, одиночестве и стопке, которая не греет. Иван тихо аккомпанировал на бочонках. Фома подпевал из-за кулис. Диман на самой высокой ноте вступил с бэк-вокалом.

Когда Вольф закончил, Поляна молчала. А потом взорвалась аплодисментами. Точнее, лесным эквивалентом: зайцы барабанили лапами по земле, пчёлы жужжали, бобры хлопали хвостами по лужам, а дятел выбивал дробь на сухостое.

Соня, окрылённая успехом, снова выскочила на сцену.

— А теперь, — закричала она, — наш совместный трек! Коллаборация века! «Лесной разогрев» — полностью!

Четыре музыканта встали в ряд. Фома запел «Люди идут по свету». Иван дал ритм. Диман взмыл ввысь на припеве. Вольф вступил с речитативом: «Я тебя не люблю, но мне без тебя не спится». Четыре голоса сплелись в невозможную, дикую, неописуемую гармонию. Это был уже не метал, не барды, не фальцет и не шансон. Это был Лесной Саунд — новый жанр, родившийся прямо здесь и сейчас.

Зал неистовствовал. Муха Зоя очнулась и немедленно объявила, что это коллективное просветление. Бабушка Димана пустилась в пляс. Крот Афанасий, стоявший за сценой, шептал: «Вот оно. Смысл жизни. Я его слышу».

А потом всё стихло. Потому что настало время хедлайнера.

— Дорогие друзья! — Соня торжественно подняла лайтстик. — А сейчас — тот, ради кого мы здесь собрались. Легендарный исполнитель, чьи песни трогают до глубины души. Встречайте! Мышь Станислав!

Тишина.

Лёгкий ветерок прошелестел листвой. Светлячки дали прожекторный луч на центр сцены. Сцена была пуста.

— Станислав! — позвала Соня громче.

Из-за кулис послышалось какое-то шевеление, и на сцену бочком выбрался Семёныч. Вид у него был растерянный.

— Соня, — прошептал муравей, — он не может. Он… того.

— Чего — того?! — взвилась белка.

— Он уснул. В гримёрке. И не просыпается.

Повисла пауза. Фома, не сходя со сцены, мрачно спросил:

— Настойка на корне ю. Сколько он выпил?

— Всё, что оставалось. Сказал: «Для вдохновения». А потом лёг на мох, закрыл глаза и запел «Ты ушла, и желудь засох». На втором куплете уснул. Я пробовал будить — бесполезно. Говорит во сне: «Не мешайте, я в образе».

Соня стояла посреди сцены с лайтстиком в опущенной лапке. Зал начал перешёптываться. Ситуация была катастрофической. Дорама «Сцена моей мечты» такого сценария не предусматривала. Хедлайнер спит. Фестиваль на грани провала.

И тут вперёд шагнул Фома.

— Значит так, — произнёс он громко, чтобы слышали все. — Хедлайнер у нас… временно недоступен. Но концерт-то не закончен. Верно, мужики?

Иван стукнул палочками.

— У меня ещё полбочонка не разбито.

— У меня «Седьмой элемент» не спет, — кивнул Диман.

— А у меня, — Вольф хрипло кашлянул, — есть песня «Настоящий волк». Её ещё никто не слышал.

— Вот и отлично! — Соня снова воспрянула духом. — Зрители! Наш хедлайнер сейчас набирается сил, а пока — «Лесной разогрев» остаётся на сцене! И мы будем петь, пока не взойдёт солнце!

Зал взревел. Никто не ушёл. Никто не потребовал вернуть шишки за билеты (билетов, кстати, и не было — вход был свободный, за четыре гриба или по полюсу).

И началось.

Иван исполнил «Ohne dich» под аккомпанемент дождя (светлячки очень правдоподобно изобразили капли). Фома спел «Балладу о времени» так, что даже Вольф смахнул слезу. Диман выдал «Берега» на три октавы, и с соседнего болота прилетели цапли — послушать. Вольф затянул «Самый лучший день», и весь лес подпевал, потому что каждый хоть раз в жизни просыпался с этим чувством. А потом все четверо вместе сыграли ещё восемь песен — часть из них выдумывая на ходу.

Спели про акциз и муравьиный спирт (куплеты сочинил Семёныч, припев — зал). Спели про чекап и волчью клинику (Вольф читал рэп, все смеялись). Спели про корень ю и крота Афанасия (Диман на высокой ноте изобразил звук украденного женьшеня, и это было эпично). Спели даже «Ты ушла, и муравейник опустел» — в версии индастриал-шансона, и это, как ни странно, оказалось хитом вечера.

Солнце уже начало подниматься над Восточным Холмом, когда на сцену, пошатываясь и протирая глаза, выбрался Станислав. В малиновом пиджаке, помятом, но сияющем.

— Я что, всё пропустил? — спросил он.

— Ничего ты не пропустил, — ответил Фома, протягивая ему микрофон. — Давай, хедлайнер. Твой выход.

И мышь Станислав, которого ждали весь вечер, спел одну-единственную песню. Ту самую, новую — «Ты ушла, и желудь засох». Спел тихо, под гитару, глядя на розовеющее небо. И зал слушал, затаив дыхание, потому что это было не шансон, не кей-поп, не метал и не барды — это была просто хорошая песня, которую написал маленький мышь в малиновом пиджаке.

А когда он закончил, «Лесной разогрев» поднялся на сцену и сыграл вместе с ним финальный аккорд.

Фестиваль закончился на рассвете. Никто не хотел расходиться. Бабушка Димана сказала, что это лучший концерт в её жизни. Дятел выбил на сухостое: «IV Лесной Фестиваль. Хедлайнер — все». Муха Зоя объявила, что теперь будет лечить биополе исключительно живой музыкой.

А Соня, сидя на опустевшей сцене и обхватив лапками лайтстик, записала в блокноте:

«Дело № 2 (музыкальное) закрыто. Уроки: 1. Хедлайнер может и не спеть, но концерт состоится. 2. Настойка на корне ю — враг вдохновения. 3. Настоящий фестиваль — это не жанр, а друзья, которые поют до рассвета. 4. Дорама “Сцена моей мечты” была права только в одном: финал всегда хороший. Просто не всегда такой, как планируешь. Готовиться к Делу № 3».

И, дописав, уснула. Прямо на блокноте. Прямо под утренним солнцем. Потому что петь до рассвета — это вам не дорамы смотреть. Это гораздо лучше.

История пятая. Белка Соня и онлайн-курсы от гуру

Часть первая. Дятел, который принёс будущее

После музыкального фестиваля Большой Лес наслаждался заслуженным покоем. Соня отоспалась, Фома залечил оттоптанные на концерте лапы, Иван восстанавливал разбитые бочонки, а Диман подсчитывал прибыль от подпольной продажи настоек (после случая со Станиславом он дал клятву разбавлять корень ю в пропорции один к миллиону, «чисто для аромата»).

В один из таких тихих вечеров, когда солнце золотило макушки сосен, а в воздухе пахло приближающейся осенью, над дуплом Сони раздался характерный стрекот. Не простой, а деловой — частый, ритмичный, с металлическим отзвуком. Так стучат только дятлы, у которых есть важное дело.

Соня, дремавшая над блокнотом с планами «Дела № 3», встрепенулась и выглянула наружу. На ветке сидел дятел. Крупный, в сером пиджаке из перьев, с клювом, отполированным до блеска, и планшетом из берёзовой коры под крылом. Глаза его горели тем самым огнём, который Соня привыкла видеть в зеркале.

— Соня! — простучал дятел вместо приветствия. — Сколько лет, сколько зим!

На пороге стоял тот самый дятел, Денис, который подарил ей ноутбук три года назад.

Дятел расправил перья.

— Я следил за твоими успехами. Экономика, медицина, детектив, фестиваль… Ты, я смотрю, не скучала. Но я принёс тебе кое-что новое. То, что изменит жизнь Большого Леса навсегда.

Соня насторожилась. После случая с настойкой на корне ю она стала осторожнее относиться к словам «изменит навсегда». Но Денис был старым другом. Именно он принёс ей ноутбук, с которого началась её дорамная одиссея. Отказать ему было бы невежливо.

— Заходи, — пригласила она.

Денис влетел в дупло, по-хозяйски оглядел обстановку (портреты корейских актёров, схема рассадки на фестивале, лайтстик в углу) и разложил на столе свой берестяной планшет. На планшете были нацарапаны схемы, стрелочки и заголовок: «ОНЛАЙН-КУРСЫ. ИИ. ОТ НУБА ДО ПРОФИ. ЭКСПРЕСС».

— Искусственный интеллект? — прочитала Соня. — Это как в дораме «Любовь робота»? Там андроид влюбился в программистку, и они…

— Нет! — перебил Денис. — Никаких роботов и никакой любви. Всё гораздо серьёзнее. Искусственный интеллект — это будущее. Он пишет тексты, рисует картины, предсказывает погоду, лечит болезни и даже сочиняет песни. Представь: ты сможешь создать ИИ, который сам будет писать сценарии дорам. Или оптимизировать муравьиный акциз. Или ставить медицинские диагнозы. Или искать украденные корни по спутниковым снимкам!

Глаза Сони загорелись. Она представила себе ИИ-детектива, который за секунду находит преступника, не прибегая к допросу всей поляны. ИИ-продюсера, который пишет хиты для «Лесного разогрева». ИИ-реформатора, который делает всё правильно с первого раза.

— Но я ничего не знаю об ИИ, — призналась она. — Я даже слово «нейросеть» выговорить не могу.

— В том-то и дело! — Денис торжествующе постучал клювом по планшету. — Я запускаю онлайн-курс. «Искусственный интеллект: от нуба до профи за семь дней». Дистанционно. Через ноутбук. Ты будешь моей первой ученицей. А когда пройдёшь курс — сможешь учить других. Лес станет передовым технологическим хабом!

— Хабом? — переспросила Соня.

— Центром. Узлом. Местом силы.

— А кто будет вести курс?

— Я, — Денис поправил планшет. — Я, Денис, сертифицированный специалист по ИИ. Обучался в Кремниевой Роще, стажировался в Дубовом Технопарке, имею диплом с отличием от Берёзового Института Цифровых Технологий. У меня есть методика. У меня есть опыт. И у меня есть эксклюзивное предложение: только для тебя — скидка 50%. Всего сто желудей вместо двухсот.

— Сто желудей? — Соня прикинула свои запасы. Было около ста двадцати, но сто из них были отложены на зиму. — Это… дорого.

— Это инвестиция! — возразил дятел. — Окупится в десять раз. Ты станешь первым в Лесу ИИ-гуру. Будешь консультировать. Продавать свои курсы. Я даже готов дать тебе партнёрскую программу: за каждого приведённого ученика — десять процентов.

Соня задумалась. В голове у неё боролись два образа: с одной стороны — ИИ-гуру в стильном шарфике, меняющая жизнь Леса к лучшему. С другой — белка, которая полгода собирала запасы на зиму, а потом потратила их на акциз, который не сработал, чекап, который всех перепугал, и фестиваль, который закончился спящим хедлайнером.

Но Денис был убедителен. И главное — он был тем самым дятлом, который когда-то подарил ей ноутбук. Разве мог он желать ей зла?

— Я согласна, — сказала Соня. — Сто желудей. Когда начинаем?

— Завтра! — Денис просиял. — Я пришлю тебе ссылку на вебинар. Подключайся через ноутбук. И захвати блокнот для конспектов. Это будет интенсив. Это будет революция. Это будет…

— Хаб, — закончила Соня.

— Именно!

Дятел улетел, оставив после себя запах больших перемен и маленький, но навязчивый осадок. Соня посмотрела на планшет, на схему курса, на список тем: «Нейросети», «Промпт-инжиниринг», «Глубокое обучение», «Этика ИИ», «Монетизация навыков». Всё это звучало чуждо, но заманчиво. Как новая дорама, которую ещё не посмотрела ни одна белка в мире.

Она открыла ноутбук. На экране уже мигало уведомление: «Вы зарегистрированы на курс “ИИ от нуба до профи”. Старт — завтра. Преподаватель — Денис Гуру. Не опаздывайте. Будущее не ждёт».

И будущее действительно не ждало. Потому что на следующее утро Соня проснулась с твёрдым намерением стать ИИ-специалистом. А это, как известно, верный признак надвигающихся приключений.

Часть вторая. От нуба до… ну, пока что нуба

Подготовка к курсу началась с того, что Соня перерыла всё дупло в поисках дополнительного ноутбука. Денис предупредил: для полноценного обучения нужны два устройства — на одном смотреть лекции, на другом выполнять практические задания. Второго ноутбука у Сони не было, поэтому она одолжила у Фомы его старый планшет из бересты (медведь использовал его как подставку под кружку). Планшет был тяжёлый, скрипучий и показывал только чёрно-белое, но для учёбы, как решила Соня, сойдёт.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил Фома, когда Соня притащила планшет к себе в дупло и начала протирать его мхом. — Денис — дятел, конечно, уважаемый, но сто желудей…

— Это инвестиция, — повторила Соня слова гуру. — Ты просто не понимаешь. Искусственный интеллект — это как магия. Ты задаёшь вопрос — он отвечает. Ты даёшь задание — он делает. В дораме «Код любви» программист создал ИИ, который помогал ему ухаживать за девушкой. Правда, потом ИИ влюбился в неё сам, но это уже детали.

— У тебя нет девушки, за которой нужно ухаживать, — резонно заметил Фома. — У тебя есть лес, который ты реформируешь раз в месяц.

— Вот именно! ИИ поможет реформировать лес без ошибок!

Ровно в полдень ноутбук замигал, и на экране появилась заставка: «ИИ от нуба до профи. День первый. Введение в нейросети». Соня придвинула планшет, раскрыла блокнот и приготовилась внимать.

Денис Гуру появился в эфире на фоне впечатляющей декорации: стена, увешанная дипломами из бересты, и большой плакат с надписью «ТЫ СМОЖЕШЬ». Сам он был в тёмных очках и гарнитуре из паутины — выглядел как настоящий техногигант.

— Добро пожаловать, будущие ИИ-гуру! — простучал он. — Сегодня мы узнаем, что такое нейросеть. Простыми словами. Представьте себе муравейник. Каждый муравей — это нейрон. Муравейник — это сеть. Когда один муравей находит сахар, он передаёт сигнал другому. Так рождается знание. Понятно?

— Понятно! — хором ответили три белки на экране (кроме Сони, были ещё две — из Соседней Рощи и с Дальних Елей).

Соня записала в блокноте: «Нейросеть = муравейник. Муравей = нейрон. Сахар = данные».

Лекция длилась два часа. Денис говорил быстро, пересыпая речь терминами, которые Соня не успевала записывать: «градиентный спуск», «функция активации», «обратное распространение ошибки». Она поняла примерно треть. Но в дораме «Умница и гений» главная героиня тоже сначала ничего не понимала, а потом стала лучшей в классе. Значит, нужно просто больше стараться.

После лекции началась практика. Денис показал, как заходить в специальную программу, и дал задание: написать промпт для ИИ, чтобы тот нарисовал «белку-детектива в стиле киберпанк».

Соня написала: «Белка в сером шарфике, с лупой, на фоне ночного леса, неоновые вывески, лазерные светлячки, стиль киберпанк». ИИ выдал картинку. Белка получилась синей, с тремя ушами и хвостом-антенной, а на заднем плане вместо сосен высились небоскрёбы. Но это было красиво.

— Получилось! — закричала Соня.

— Это только начало, — ответил Денис. — К седьмому дню ты сможешь создать ИИ, который сам будет писать детективные романы.

Первый день завершился домашним заданием: прочитать три статьи о машинном обучении и попрактиковаться в написании промптов. Соня просидела до полуночи, рисуя в блокноте схемы муравейников и записывая новые слова. Она была счастлива.

На второй день был «промпт-инжиниринг для продвинутых». На третий — «этика ИИ и почему роботы не поработят лес». На четвёртый — «монетизация: как заработать первые сто желудей на нейросетях». Соня слушала, конспектировала, выполняла задания и с каждым днём чувствовала, как её мозг наполняется знаниями. Тяжёлыми, малопонятными, но явно важными.

К пятому дню Денис объявил:

— А теперь — секретный модуль. Только для избранных. Я научу вас создавать собственные курсы. Вы станете не просто учениками — вы станете учителями. Партнёрами. Гуру второго уровня.

— Учителями? — переспросила Соня. — Я смогу учить других?

— Именно! — Денис постучал по экрану. — Ты уже достаточно знаешь, чтобы набрать свою группу. Я дам тебе готовую методичку. Ты будешь вести курс «ИИ для начинающих: от шишки до нейросети». Цена — пятьдесят желудей с ученика. Мне — двадцать процентов. Остальное — твоё.

Соня прикинула: если набрать десять учеников, это пятьсот желудей. Минус двадцать процентов Денису — четыреста. Четыреста желудей! Это больше, чем её зимние запасы. Она сможет не только вернуть потраченные сто, но и купить новые шарфики, второй ноутбук и, возможно, даже проектор для лесного кинотеатра.

— Я согласна! — выпалила она.

— Отлично. Тогда присылай список учеников. И не забудь предоплату. Половину вперёд.

Вечером Соня пришла в бар «У Старого Пня» с блокнотом и горящими глазами. За столом уже сидели Фома, Иван, Диман и Вольф.

— Друзья, — торжественно начала белка, — я хочу предложить вам уникальную возможность. Стать частью технологической революции. Пройти курс «ИИ для начинающих» всего за пятьдесят желудей. Вы научитесь писать промпты, создавать картинки и, возможно, даже зарабатывать на этом.

Фома отставил кружку с чаем.

— Соня, я — медведь. Мне не нужно писать промпты. Мне нужно спать зимой, есть малину и иногда лечить спину.

— А мне нужно составлять карты, — добавил Иван. — Кривой Овраг не промптом картографируется.

— А у меня подземный бизнес, — сказал Диман. — Варенье, настойки, трубы. Нейросети моим кротам без надобности.

— А я, — Вольф снял очки, — лечу пациентов. У меня лицензия на старые методы, а не на искусственный интеллект.

— Но это будущее! — не сдавалась Соня. — Вы просто не понимаете. Денис сказал, что ИИ заменит всё. Через пять лет тот, кто не умеет работать с нейросетью, останется без работы.

— Я — лось, — напомнил Иван. — Я работаю с лесом. Лес не заменит нейросеть.

— А ты, Диман? Ты же бизнесмен. Представь: ИИ оптимизирует твои подземные трубы. Рассчитывает логистику. Предсказывает спрос на варенье.

Крот задумался. Слово «оптимизирует» ему понравилось. Но пятьдесят желудей…

— Ладно, — сказал он наконец. — Я подумаю.

Соня записала в блокноте: «Диман — потенциальный ученик. Остальные — ретрограды». Но сдаваться она не собиралась. Потому что в дораме «Стартап из дупла» главная героиня тоже столкнулась с непониманием, а потом её приложение взлетело в топы.

Завтра должен был состояться шестой день курса. И именно завтра всё пошло не так.

Часть третья. Чуйка Димана

Шестой день курса начался с тревожного сигнала. Соня, как обычно, разложила ноутбук и планшет, приготовила блокнот и желудёвый кофе, но Денис в эфир не вышел. Вместо него на экране висела табличка: «Техническая пауза. Гуру вернётся через час».

Час прошёл — Дениса не было. Прошёл второй — та же табличка. Соня начала нервничать. В дораме «Стартап из дупла» техническая пауза обычно предшествовала разоблачению мошенника.

В полдень в дверь постучали. На пороге стоял Диман. Его кротовья мордочка выражала крайнюю степень подозрительности, а очки-половинки были надеты не для форса, а для пристального изучения документов.

— Соня, — сказал он без предисловий, — мне нужно с тобой поговорить. О Денисе.

— О Денисе Гуру? — белка оторвалась от экрана.

— Именно. Я, знаешь ли, бизнесмен. Подземный, нелегальный, но бизнесмен. И у меня на таких, как твой Денис, нюх. Чуйка. — Диман понизил голос. — Я навёл справки.

— Какие справки?

— Подземные. Кротовья информационная сеть, скорость — три метра в секунду. Я послал запрос по всем норам. Кремниевая Роща, Дубовый Технопарк, Берёзовый Институт Цифровых Технологий. — Диман достал из-за пазухи мятый берестяной свиток. — Ответ пришёл сегодня утром.

Соня взяла свиток дрожащими лапками. Текст был коротким: «Денис Дятлов в Кремниевой Роще не обучался. Дубовый Технопарк закрыт три года назад. Берёзового Института не существует. Дипломы подделаны. Стучальщик — любитель, клюв твёрдый, знаний ноль. Рекомендация: вернуть желуди».

Повисла пауза. Долгая. Мучительная. Такая, как в детективных дорамах перед главным разоблачением.

— Он… он не гуру? — прошептала Соня.

— Он дятел, — подтвердил Диман. — В самом прямом смысле. Просто дятел. Который красиво стучит, но ничего не умеет.

— Но курс! Лекции! Практика! Я же сама всё видела!

— Что ты видела? Термины, которые можно набрать клювом в любом поисковике? Картинки, которые рисует бесплатная программа, доступная любой белке? Схему муравейника? Это не знания, Соня. Это пыль в глаза.

Соня рухнула на моховую подушку. В голове у неё проносились сцены последней недели: сто желудей, переданные Денису в клюв; ночные конспекты; обещания стать ИИ-гуру; пятьдесят желудей, которые она хотела собрать с друзей…

— Я чуть не втянула вас всех в авантюру, — произнесла она убитым голосом. — Опять. Как с акцизом. Как с чекапом.

— Ну, с чекапом хотя бы польза была, — утешил Диман. — Вольф до сих пор профилактику ведёт.

В этот момент в дупло вошли остальные. Фома, Иван и Вольф. Судя по их лицам, Диман уже успел поделиться новостями.

— Что делать будем? — спросил Иван, поправляя рюкзак. — Желуди-то, наверное, уже не вернуть. Дятел вряд ли вернёт.

— Я знаю, что делать, — мрачно сказал Фома. — Идти к нему. И стучать. Но не клювом по дереву, а кое-чем другим.

— Не нужно никого бить, — вмешался Вольф. — Насилие — не выход. Но медицинский осмотр этому пернатому я бы провёл. Бесплатный. С пристрастием.

Соня встала. Глаза у неё были не заплаканные, а злые — так она выглядела только раз в жизни, когда в дораме «Месть пушистых» героиня узнала, что её партнёр по бизнесу украл её идею.

— Я сама поговорю с Денисом. Это мой провал. Мои желуди. И мой урок.

Но поговорить с Денисом не удалось. Потому что, когда процессия (в полном составе: Соня, Фома, Иван, Диман, Вольф и присоединившийся по дороге Семёныч) добралась до дуба, где Денис устроил свою «студию», дятла там не оказалось. Дуб стоял пустой. На суку болталась табличка: «Студия закрыта. Гуру улетел на повышение квалификации. Связи нет. Желуди не возвращаю».

— Слился, — констатировал Диман. — Чуйка не подвела.

— Красиво слился, — добавил Иван. — С табличкой.

— Прямо как в дораме «Мошенник из Сеула», — тихо сказала Соня. — Там был такой же финал. Только там героиня догнала злодея в аэропорту и вернула деньги. А у нас ни аэропорта, ни денег.

Фома положил лапу ей на плечо.

— Соня, — произнёс он, — пойдём домой. Проведём собрание. И я скажу то, что должен был сказать ещё неделю назад.

Часть четвёртая. Не одни курсы не заменят учебное заведение

Они собрались в баре «У Старого Пня». Семёныч разлил всем по кружке брусничного чаю (муравьиный спирт в этот вечер не подавали — атмосфера была не та). Соня сидела в углу, завернувшись в свой серый детективный шарфик, и молча смотрела в одну точку.

— Итак, — начал Фома, — что мы имеем? Денис оказался мошенником. Желуди потеряны. Курс — фикция. Учеников ты не набрала. Партнёрская программа накрылась.

— Я знаю, — тихо ответила Соня. — Можешь не перечислять.

— И я хочу сказать то, что думаю, — медведь обвёл взглядом собравшихся. — Не одни курсы не заменят учебное заведение.

Соня подняла глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Посмотри на нас, — Фома по очереди указал на каждого. — Вольф — потомственный врач. Он учился у своего отца, тот — у своего. У них была школа. Наставники. Практика с первого дня. Иван — картограф. Кто его учил? Старый лось, который картографировал лес пятьдесят лет. Он ходил с ним по оврагам, мерил шагами, чертил на бересте. Диман — бизнесмен. Его наука — семейная. Бабушка до сих пор его консультирует. Афанасий — да, тот самый Афанасий — пятьдесят лет считал запасы, и теперь он лучший счетовод в Лесу. Потому что он учился делом, а не по видео.

— А я? — спросила Соня.

— А ты, — медведь вздохнул, — ты талантливая белка. Ты организовала фестиваль, раскрыла преступление, реформировала экономику и медицину. Но всё это ты делала методом проб и ошибок. И каждый раз кто-то страдал. Потому что у тебя не было наставника. Ты училась по дорамам.

— Дорамы — это искусство, — машинально повторила Соня свой старый девиз.

— Верно. Но искусство — не учебник. Курсы Дениса — это даже не искусство. Это пыль. Упаковка без содержания. Знаешь, чему я научился у Высоцкого и Никольского? Не аккордам. Я научился думать. Но учился я не по курсам «Стань бардом за семь дней». Я слушал, переслушивал, размышлял, пел у костра, ошибался, снова пел. Это называется «учебное заведение». Лес — вот наше учебное заведение.

— Фома прав, — поддержал Вольф. — В медицине есть вещи, которым нельзя научиться онлайн. Как прощупать пульс? Как отличить больное ухо от здорового? Как понять, что пациент врёт о симптомах? Этому учит только опыт. И только рядом с тем, кто уже умеет.

— А в картографии, — добавил Иван, — нужно пройти Кривой Овраг пешком. Своими копытами. Никакая нейросеть не покажет, где там яма, а где тропа.

— И в бизнесе, — Диман снял очки, — нужно знать, кому можно доверять, а кто кинет. Я Дениса раскусил не по курсу «Распознай мошенника», а потому что моя бабушка учила: «Если кто-то обещает тебе гору желудей за неделю — беги».

Соня молчала. Она смотрела на свои записи — толстый блокнот, исписанный терминами, схемами муравейников, формулами градиентного спуска. Всё это теперь казалось ей не знаниями, а декорацией. Как в дораме, где героиня заходит в офис, а там — ненастоящие компьютеры.

— Что же мне делать? — спросила она. — Вернуться к дорамам?

— Нет, — Фома улыбнулся. — Просто перестань искать лёгких путей. Хочешь стать детективом — учись у старого сыча, который тридцать лет лесные споры разрешал. Хочешь стать экономистом — иди к муравьям и спрашивай, как они тысячу лет без инфляции живут. Хочешь стать ИИ-специалистом…

— Не хочу, — перебила Соня, и впервые за вечер в её голосе прозвучала твёрдость. — ИИ я не хочу. Я хочу быть белкой. Которая реформирует лес. Но реформирует с умом. Не по курсам. А по делу.

Она встала и подошла к стойке, за которой Семёныч протирал стакан.

— Семёныч, — сказала она, — у вас в муравейнике есть свободная вакансия?

— Кем? — удивился муравей.

— Учеником экономиста. Я хочу понять, как работают акцизы на самом деле. Не по дораме. А по жизни.

Семёныч поправил галстук-бабочку и задумался.

— Главный Казначей как раз искал помощника. Без зарплаты, но с обучением. Если согласна — приходи завтра в шесть утра. Муравейник просыпается рано.

— Согласна.

Потом она повернулась к Вольфу.

— Доктор, можно я буду стажёром в клинике? Раз в неделю. Без реформ. Просто смотреть и учиться.

Вольф хмыкнул и поправил очки.

— Приходи. Тихону как раз нужна компания. И не вздумай больше вводить чекапы.

— Не буду.

К Ивану она подошла молча. Лось посмотрел на неё сверху вниз и сказал:

— Кривой Овраг завтра в семь. Захвати блокнот. И не надевай шарфик — там колючки.

Крот поднял лапку;
 —  Приходи в нору. Я научу тебя подземной логистике. И тому, как отличить настоящего партнёра от дятла.

Соня оглядела своих друзей — медведя, лося, крота, волка и муравья. Все они были здесь. Все они были готовы учить её тому, что знали сами. Не за сто желудей. Не по онлайн-курсу. Просто потому что она была частью их леса.

— Спасибо, — сказала она. — Это лучшее учебное заведение, какое только можно представить.

И дописала в блокноте последнюю запись по Делу № 3:

«Курс “ИИ от нуба до профи” закрыт. Преподаватель — мошенник. Знания — ноль. Потери — сто желудей. Приобретения: 1. Друзья, которые не дали упасть. 2. Наставники, которые согласились учить. 3. Понимание, что настоящие знания не продаются со скидкой. 4. Фома прав: ни одни курсы не заменят учебное заведение. Особенно если учебное заведение — это целый лес, полный мудрых зверей. Готовиться к Делу № 4. Но сначала — Кривой Овраг».

История шестая. Белка Соня и битва жанров

Часть первая. Брат, который смотрит не так

Осень в Большом Лесу вступила в полную силу. Листья меняли цвет, кроты утепляли норы, а медведь Фома начал зевать чаще обычного, прикидывая, не пора ли впадать в спячку. Жизнь текла спокойно, учебное заведение «Лес» работало без сбоев: Соня стажировалась в муравейнике, училась картографии у Ивана и подпольно постигала логистику у Димана. О дорамах она не забывала, но теперь смотрела их «в образовательных целях» — как она сама говорила.

Всё изменилось одним ветреным утром, когда на пороге Сониного дупла возник незнакомый бельчонок. Вернее, не совсем незнакомый. Он был рыжим, тощим, в странной бандане с изображением какого-то кричащего лица и с рюкзаком, из которого торчали свёрнутые плакаты. Глаза его были подведены чем-то тёмным, а на шее болтался кулон в виде звезды.

— Йо! — воскликнул он, врываясь в дупло без стука. — Сестрёнка, ты ли это? Выросла, похорошела! Всё ещё смотришь свои мыльные оперы?

Соня, которая как раз пересматривала финальную серию «Винодел Соджу», подпрыгнула от неожиданности.

— Ли?! — она всмотрелась в гостя. — Брат Ли? Откуда ты? Ты же улетел на Дальние Ели три года назад!

— Был на стажировке в Японии, — гордо ответил Ли, плюхаясь на моховую подушку. — Изучал искусство аниме. Теперь я сертифицированный отаку. И я вернулся, чтобы открыть тебе глаза на истинную культуру.

— Какую ещё культуру? — Соня нахмурилась.

— Аниме! — Ли выхватил из рюкзака один из плакатов и развернул его. На плакате был нарисован парень с огромным мечом, разноцветными волосами и глазами размером с желудь. — Вот, смотри! Это Синдзи из «Евангелиона». Глубина, психология, роботы. Никакая твоя дорама про алкозаводы рядом не стояла.

— Что?! — Соня вскочила, забыв про ноутбук. — Дорама «Винодел Соджу» — это шедевр! Там про экономику, стратегию, любовь и акцизы! А у тебя что? Нарисованные школьницы с пистолетами?

— Это не просто школьницы! Это махо-сёдзё! Магические воительницы! Они спасают миры! А твои герои только и делают, что плачут под дождём и пьют соджу!

— Зато у них живые эмоции! А у твоих — одни спецэффекты и крики «ка-ме-ха-ме-ха»!

Брат и сестра стояли друг напротив друга, вцепившись в плакаты: Соня сжимала портрет сурового актёра с чёлкой, Ли размахивал изображением глазастого робота. Ещё секунда — и дупло взорвалось бы от напряжения.

К счастью, в этот момент заглянул Фома, пришедший проведать белку.

— У вас тут шумно, — заметил он. — Новый персонаж?

— Это мой брат, — процедила Соня. — Анимешник.

— А это моя сестра, — в тон ей ответил Ли. — Дорамщица.

Фома оглядел обоих и вздохнул.

— Понятно. Ещё один фанат. Буду молиться, чтобы обошлось без реформ.

Не обошлось.

Часть вторая. Великий спор

К вечеру новость о приезде Ли разлетелась по всему Лесу. И не просто новость — Ли оказался не из тех, кто сидит тихо. Он вывесил на Большой Поляне плакат: «АНИМЕ — ЭТО ИСКУССТВО. ДОРАМЫ — СКУЧНЫЙ СЕРИАЛ ДЛЯ ПЕНСИОНЕРОВ».

Соня, разумеется, не могла стерпеть такого. Через полчаса рядом висел её плакат: «ДОРАМЫ — ЭТО ЖИЗНЬ. АНИМЕ — ДЕТСКИЕ МУЛЬТИКИ ДЛЯ ГИПЕРАКТИВНЫХ».

На следующее утро брат и сестра организовали публичные дебаты на Поляне. Народу собралось — почти как на фестивале. Зайцы, ежи, пчёлы, кроты, муравьи и даже дятел-хроникёр. Фома и Иван заняли места в первом ряду с видом людей, которые уже устали, но вынуждены присутствовать.

Ли вышел первым. Он был в новой бандане — с логотипом «Наруто» — и держал в лапе микрофон из свёрнутого лопуха.

— Друзья! — начал он. — Дорамы — это прошлый век. Однотипные сюжеты: парень встречает девушку, они страдают, болеют амнезией, теряют память, находят друг друга, опять страдают. Ску-ко-та! А аниме — это полёт фантазии! Там есть всё: от гигантских роботов до кулинарных битв! Ты можешь быть кем угодно! Даже макаронным монстром!

— Макаронным монстром? — переспросил Фома.

— Да! И это гениально!

Соня вышла на сцену с достоинством королевы. Шарфик её был повязан особенно элегантно.

— Аниме — это просто красивые картинки, — заявила она. — В них нет души. А дорамы — это настоящие человеческие истории. Они учат сопереживать, понимать чувства, видеть нюансы. Где в твоих аниме налоговые реформы? Где медицинские драмы без фантастических пилюль? Где реализм?

— Реализм — в моём любимом «Атаке титанов», — отпарировал Ли. — Там тоже есть стены и проблемы бюджета. Но главное — там есть Эрен, который борется за свободу! А твои герои борются только за наследство алкогольного завода!

— Зато «Винодел Соджу» научил меня экономике!

— А меня «Сейлор Мун» научила верить в любовь и справедливость!

— Справедливость? — Соня усмехнулась. — Это когда девушка в матроске кидается бумерангами? Очень жизненно!

— А твои герои, значит, жизненные? Которые признаются в любви только в шестнадцатой серии, потому что до этого у них были «сложные обстоятельства»?

Спор набирал обороты. Зрители разделились. Зайцы, которые любили динамику, начали скандировать «А-ни-ме!». Мыши, склонные к мелодрамам, пищали «До-ра-ма!». Пчёлы жужжали в замешательстве. Семёныч пытался подсчитывать голоса, но быстро запутался.

К концу дебатов стало ясно: лес раскололся. И не просто на два лагеря.

Часть третья. Три лагеря

К утру следующего дня Большая Поляна превратилась в зону культурного противостояния. С лёгкой лапы (или клюва) дятла-хроникёра, выбившего на сухостое статью «Битва жанров: лес на грани раскола», все звери чётко разделились на три фракции.

Лагерь № 1: «Анимэ»

Штаб расположился в корнях Старой Липы, где Ли организовал клуб. Туда вошли: заяц-мануальщик (ему понравились боевые сцены), несколько молодых белок, впечатлительных кротов (в аниме много криков — под землёй хорошо слышно), и, что удивительно, Диман. Крот заявил, что в аниме «Поднятие уровня в одиночку» он увидел идеальную бизнес-стратегию. Бабушка Димана ворчала, но внука не выдала. Эмблемой лагеря стал нарисованный углём глаз в стиле «Наруто».

Лагерь № 2: «Дорама»

Штаб находился в дупле Сони, где портреты актёров теперь висели в два ряда. Сюда примкнули: мыши-меломаны, пчелиная матка (ей нравились медицинские дорамы, особенно «Сердце в иголках» — по понятным причинам), Вольф фон Грей (по старой дружбе и потому, что в дорамах врачи носят красивые халаты) и, конечно, Семёныч, который оценил экономическую драму «Винодел Соджу». Лозунг лагеря: «Дорама — это жизнь, а не мультики».

Лагерь № 3: «Те, кому есть чем заняться»

Эту фракцию возглавили Фома и Иван. Они просто сидели на бревне у старого пня и наблюдали за происходящим с философским спокойствием. К ним примкнули: барсук-мелиоратор (ему надо было чистить русла ручьёв), дятел-хроникёр (он фиксировал раскол, но не участвовал), муха Зоя (она объявила, что всё это иллюзия, и медитировала отдельно) и большая часть муравьёв, которые строили новый склад для шишек — им было некогда.

— Они ссорятся, а мы работаем, — резюмировал Фома, прихлёбывая брусничный чай. — Как обычно.

— И долго это будет? — спросил Иван, поглядывая на две враждующие толпы, которые уже начинали обмениваться не только лозунгами, но и шишками.

— Пока Соня не поймёт, — ответил медведь. — Опять.

Конфликт нарастал. Лагеря перестали здороваться. Заяц-мануальщик отказался лечить спину Вольфу, потому что «волк из дорамного лагеря». Пчёлы из лагеря дорам перестали опылять цветы рядом со штабом аниме. Диман и Семёныч, бывшие партнёры, теперь общались через посредников. Лес замер в тревожном ожидании.

Соня сидела в своём дупле, окружённая плакатами, и чувствовала странную пустоту. Победа над Ли не приносила радости. Вечером она включила ноутбук, чтобы посмотреть любимую серию «Сердца в иголках», но вместо неё случайно открыла файл, который Ли когда-то скинул ей на память — аниме «Унесённые призраками». Она хотела закрыть, но засмотрелась. На экране девочка Тихиро шла по волшебному миру, и это было… красиво. И глубоко. И совсем не похоже на «крики и спецэффекты».

А в штабе аниме Ли, оставшись один, нашёл в рюкзаке старый диск с дорамой «Винодел Соджу», который Соня подарила ему три года назад со словами «посмотри, это научит тебя бизнесу». Он вздохнул и вставил диск в старенький плеер.

Часть четвёртая. Культура должна объединять

На следующее утро Соня и Ли встретились на нейтральной территории — у старого дуба, где когда-то было расследование о корне ю. Оба выглядели невыспавшимися. Оба держали в лапах компрометирующие предметы: Соня — диск с аниме, Ли — диск с дорамой.

— Ты первый, — сказала Соня.

— Нет, ты первая.

— Я… я вчера посмотрела «Унесённых призраками». Это… это было волшебно. Там нет школьниц с пистолетами. Там есть история. И чувства. И Безликий бог, который одинок. Я плакала.

— А я, — Ли опустил глаза, — посмотрел «Винодел Соджу». Я думал, это будет скучно, но… ты была права. Там про акцизы, и я наконец понял, как Диман зарабатывает на настойках. И любовная линия… Я чуть не прослезился.

Они помолчали.

— Знаешь, что самое глупое? — спросила Соня. — Мы спорили о том, что круче, но ведь и аниме, и дорамы — это просто истории. Разные. Одни нарисованы, другие сыграны. Но и там, и там есть герои, которые борются, любят, ошибаются. Мы делили лес на лагери, а на самом деле… мы оба любим одно и то же — хорошие сюжеты.

— И я подумал, — подхватил Ли, — мы как те персонажи из аниме про враждующие кланы, которые в конце понимают, что их вражда была недоразумением. Помнишь «Наруто»? Наруто и Саске тоже спорили, а потом объединились.

— А в дораме «Фея тяжёлой атлетики» героини сначала ненавидели друг друга, а потом стали лучшими подругами, — кивнула Соня. — Мы вели себя как…

— Как дураки, — закончил Ли. — Я — как анимешный дурак. Ты — как дорамная дура.

Соня посмотрела на брата долгим взглядом. А потом вдруг спросила — тихо, как будто саму себя:

— Неужели я такая же дура?

— В каком смысле?

— Я же всё время реформирую лес. Акциз, чекап, детектив, курсы… И каждый раз думаю, что моя правда — единственная. А потом оказывается, что есть другая правда. И другая культура. И другой взгляд. А я его не замечаю. Как с тобой сейчас. Я думала, аниме — это глупость, а ты думал, дорамы — скука. А они просто… разные.

Ли улыбнулся.

— Сестрёнка, ты не дура. Ты просто увлекающаяся. И я тоже. Но теперь мы можем увлекаться вместе.

— Что ты предлагаешь?

— Фестиваль.

— Опять фестиваль? — Соня вспомнила мыша Станислава и невольно улыбнулась.

— Да. Но на этот раз — фестиваль дружбы жанров. Пусть лес увидит, что аниме и дорамы могут сосуществовать. Покажем отрывки, устроим косплей, сварим рамен и кимчи. Объединим лагери.

— А третий лагерь? Фома и остальные? Они и так объединены — у них дела.

— Им тоже понравится. Фома любит песни под гитару? Устроим акустический уголок. Иван любит метал? Пусть будет эпический саундтрек из аниме-опенингов. Диман споёт. Вольф станцует.

— Вольф не танцует.

— Станцует. У меня есть аниме про волков-самураев. Он вдохновится.

И они пошли мириться с лесом. Сначала к Фоме и Ивану — те выслушали и одобрили. Потом к Диману и Семёнычу — крот и муравей пожали друг другу лапки и тут же начали обсуждать, как монетизировать фестиваль. Потом к лагерю дорам и лагерю аниме — на удивление, большинство уже устало враждовать и соскучилось по общим посиделкам.

Через три дня Большая Поляна снова расцвела. На сцене, сколоченной из берёз (тех самых, что стояли ещё с прошлого фестиваля), шёл показ: утром — аниме «Мой сосед Тоторо», днём — дорама «Отель дель Луна». Вечером — совместный косплей. Заяц-мануальщик нарядился Наруто, Соня — героиней дорамы в ханбоке, Ли — капитаном Леви, а Вольф неожиданно вышел в образе волка-самурая из аниме и действительно станцевал — чем заслужил овации.

Фома пел под гитару песню из «Унесённых призраками» в собственной бардовской обработке. Иван поставил эпичный метал-кавер на опенинг «Атаки титанов». Диман взял такую высокую ноту, что с неба спустилась стая перелётных гусей — проверить, не случилось ли чего. А в финале Соня и Ли стояли на сцене вместе и говорили речь.

— Культура должна объединять, — сказала Соня. — Не важно, из какой страны история и как она сделана. Важно, чтобы она делала нас лучше.

— И чтобы мы не становились дураками, которые спорят о вкусах, — добавил Ли. — Потому что вкусы у всех разные. Но хорошие истории — для всех одни.

Лес аплодировал. Бабушка Димана прослезилась. Муха Зоя объявила, что вибрации нормализовались. Афанасий записал в отчёте: «Фестиваль дружбы жанров. Убытков нет. Прибыль — моральная».

А Соня позже, сидя в дупле, дописала в блокноте:

«Дело № 4 закрыто. Спор с братом. Вывод: я не всегда права. Дорамы — не единственная истина. Аниме — тоже искусство. И ещё: когда споришь с близкими, можно случайно расколоть лес. Но склеить его обратно можно только признав, что ты такая же дура, как и все, кто считает свою правду единственной. Культура должна объединять. А я… я просто буду смотреть больше разного. И меньше реформировать. Наверное».

И, засыпая, она улыбнулась: на соседней ветке Ли смотрел на ноутбуке дораму, которую она ему посоветовала. А на её собственном экране шла заставка нового аниме.

Брат и сестра наконец-то говорили на одном языке. Языке хороших историй.
















История седьмая. Белка Соня и битва экстрасенсов
Часть первая. «Мистик в Сеуле» и пробуждение чакр
После примирения с братом Ли и совместного киновечера Соня дала себе слово: никаких больше крайностей. Она продолжала стажировки — экономика у муравьёв, медицина у Вольфа, картография у Ивана, логистика у Димана. Вечерами они с Ли смотрели либо дораму, либо аниме (по очереди, без споров), и жизнь в Большом Лесу текла мирно, как ручей после весеннего паводка.
Но беда, как всегда, пришла откуда не ждали.
Одним дождливым вечером, когда Ли улетел в Аниме-Рощу — «обмен опытом и три новых сезона „Ван-Пис“», — Соня включила ноутбук и обнаружила рекомендацию: «Новая дорама! „Мистик в Сеуле“ — захватывающая история о пробуждении скрытых сил».
— Мистика? — Соня нахмурилась. Она помнила свои прошлые увлечения: экономика, медицина, детективы, музыка, ИИ… Но мистика — это что-то новенькое. — Ладно, одну серию. Чисто из любопытства.
Через шестнадцать часов, опустошив запасы желудёвого кофе и трижды пересмотрев финальную сцену (где героиня открывает третий глаз и видит ауру злодея, который на самом деле её бывший муж из прошлой жизни), Соня сидела в дупле с выражением лица человека, заново родившегося. Или белки, заново родившейся.
— Чакры, — прошептала она. — Энергетические каналы. Карма. Третий глаз. Всё это время я жила только в материальном мире. А ведь есть ещё тонкий план!
Она схватила блокнот и лихорадочно записала:
«1. Чакры — их семь. У белок, наверное, тоже. Надо проверить.
Аура — видна через третий глаз. У кого в лесу третий глаз? У дятла Дениса? Точно нет.
Карма — причина всех проблем. Если у кого-то болит спина — это не радикулит, а кармический блок. (Фома будет спорить. Записать: „Фома — скептик, карма заблокирована“.)
Прошлые жизни — все мы жили раньше. Возможно, я была корейской принцессой. Или хотя бы белкой при дворе Чосон.
Эзотерика — это не ерунда. Это личностный рост».
На следующий день Соня вышла в лес с новым шарфиком — фиолетовым, расшитым звёздами (подарок мухи Зои, которая почувствовала «вибрации» и принесла его в клюве). На голове у неё красовалась налобная повязка с нарисованным третьим глазом. В лапках она держала маятник — кристаллик слюды на паутинке.
Первым ей встретился Фома. Медведь как раз тащил к берлоге корзину поздней малины и, увидев Соню, чуть не выронил её.
— Соня? Что у тебя на лбу?
— Это третий глаз, — пояснила белка. — Он помогает видеть ауру. У тебя, кстати, аура зелёная. С коричневыми вкраплениями. Это говорит о заземлённости и любви к малине.
— Соня, — осторожно начал Фома, — ты опять смотрела дорамы?
— Всего одну. «Мистик в Сеуле». Но она изменила мою жизнь! Я поняла, что мир не ограничивается материальным. Есть тонкий план. Энергии. Вибрации. Ты знаешь, что у тебя заблокирована сердечная чакра?
— У меня что?
— Сердечная чакра! Анахата. Она блокируется, когда ты подавляешь эмоции. Ты же медведь, ты всё в себе держишь. Отсюда и боль в спине!
— У меня боль в спине от того, что я сплю на корнях, — проворчал Фома. — А не от чакры.
— Это так кажется. На самом деле это кармический зажим. Возможно, в прошлой жизни ты был охотником на медведей. Или наоборот — медведем, на которого охотились. И теперь карма прорабатывается через поясницу.
Фома глубоко вздохнул, поставил корзину с малиной на землю и сказал:
— Соня, ты помнишь свои прошлые увлечения? Акциз. Чекап. Онлайн-курсы. И каждый раз ты говорила, что это изменит лес к лучшему.
— Но это другое! — привычно возразила белка. — На этот раз я не реформирую экономику. Я просто хочу помочь зверям раскрыть их потенциал. Провести диагностику кармы. Почистить чакры. Я уже придумала, как это сделать!
— Как?
— Фестиваль, — Соня торжествующе улыбнулась. — Как раз скоро неделя Хэллоуина. Самое время для мистического фестиваля!
Фома закрыл глаза и мысленно попрощался с тихой осенью.

Часть вторая. Хэллоуин и битва экстрасенсов
До Хэллоуина оставалась неделя. Соня развернула бурную деятельность. Она облетела весь лес, созвала собрание на Большой Поляне и объявила:
— Дорогие звери! Приближается Хэллоуин — ночь, когда грань между мирами истончается. Я предлагаю провести Первый Лесной Мистический Фестиваль!
— Снова фестиваль? — простонал Семёныч, помнивший прошлый, музыкальный, который закончился спящим хедлайнером и бардаком до рассвета.
— На этот раз особенный! — Соня развернула плакат, на котором было написано: «БИТВА ЭКСТРАСЕНСОВ. Ясновидение, гадание, снятие порчи, чистка кармы, прозрение будущего». — Каждый зверь, обладающий мистическими способностями, сможет выступить и доказать, что он — самый сильный экстрасенс Большого Леса! А в конце мы выберем Победителя Тонкого Плана!
— А приз? — спросил Диман, у которого бизнес-чутьё сработало мгновенно.
— Приз — хрустальный желудь, — объявила Соня и продемонстрировала заготовку: обычный жёлудь, покрытый слюдяной крошкой. — Символ высшей мудрости!
Ли (он как раз вернулся из Аниме-Рощи и застал сестру в новом образе) с интересом наблюдал за приготовлениями.
— Соня, — спросил он, — а это точно хорошая идея? Помнишь «Войну жанров»?
— Это другое! — в который раз сказала Соня. — Мистика — она вне жанров. Она объединяет.
Подготовка пошла полным ходом. Пчёлы снова плели гирлянды, на этот раз из паутины (добровольно предоставленной пауками, которые тоже захотели участвовать). Муравьи вырезали из грибов тыквы — маленькие, но очень похожие. Крот Диман прорыл подземный «Портал в мир теней» — на самом деле просто тёмный коридор, но для антуража сойдёт.
Бабушка Димана сказала, что всё это «бесовщина», но на фестиваль записалась — ей было интересно, кто из экстрасенсов окажется убедительнее.
К полудню дня Хэллоуина Большая Поляна преобразилась в зловеще-прекрасное зрелище. Повсюду висели фонарики из светлячков, но на этот раз они светили приглушённым, таинственным светом. В центре стоял «Алтарь Мистерий» — большой пень, накрытый чёрным мхом. Вокруг алтаря расположились шатры участников.
Соня, облачённая в мантию из лепестков ночной фиалки, с фиолетовым шарфиком и неизменным третьим глазом на лбу, открыла фестиваль речью:
— Звери Леса! Сегодня великая ночь! Здесь собрались те, кто видит больше, чем дано обычному глазу. Здесь магия, тайна и сила тонкого плана. Пусть победит достойнейший! Объявляю Битву экстрасенсов открытой!
— А судьи кто? — спросил из толпы Вольф, который пришёл чисто из научного любопытства.
— Судьи — я, Ли, Фома и Иван! — провозгласила Соня. — И наша интуиция!
Фома и Иван, сидевшие в судейском кресле (широкий пень с подушками из мха), переглянулись. Их интуиция подсказывала, что вечер будет долгим.

Часть третья. Парад фриков
Первой к алтарю вышла муха Зоя. Она была в крошечном тюрбане из одуванчикового пуха и с посохом — засушенной травинкой. Перед ней стояла миска с навозом, и муха сосредоточенно вглядывалась в неё.
— Я — потомственная навозная прорицательница, — объявила она. — По структуре навоза я могу прочитать прошлое, настоящее и будущее. Спрашивайте.
Из толпы выступил заяц-мануальщик:
— У меня спина болит. Это пройдёт?
Муха покружилась над миской, потёрла лапки и изрекла:
— Я вижу зажим. Кармический. В прошлой жизни вы были деревом, и в вас ударила молния. Теперь молния сидит в позвоночнике. Нужно очищение. Приходите завтра. Цена — одна морковка.
— У меня было дерево? — восхитился заяц. — Вот это да!
Судьи записали: «Зоя — убедительно, но подозрительно коммерчески ориентирована».
Следующим к алтарю подошёл ёж Мойша. Тот самый подпольный лекарь, который когда-то лечил Ивану рог иглоукалыванием. На этот раз он был в странном наряде: весь утыкан собственными иголками, но не хаотично, а в виде узора. В лапках он держал маленькую тряпичную фигурку, отдалённо напоминающую лося.
— Я — последователь древнего искусства вуду, — проговорил Мойша замогильным голосом. — Могу исцелить, могу и… наоборот. Вот, смотрите.
Он взял тряпичную фигурку и аккуратно ткнул в неё свободной иголкой. Иван, сидевший в судейском кресле, вдруг подпрыгнул и схватился за рог.
— Ай! Что это было?!
— Я сделал куклу по вашей карте, — пояснил Мойша. — Координаты Кривого Оврага, размер рогов, год рождения — всё учтено. Хотите, ещё раз ткну?
— Не надо! — быстро сказал Иван. — Я верю!
Судьи записали: «Мойша — впечатляюще, но этически спорно».
Третьей выползла змея-гомеопат. Она была не одна, а с целой корзиной маленьких склянок.
— Я — гипнолог-гомеопат, — прошипела она. — Могу ввести в транс и развести яд в такой пропорции, что он станет лекарством от всего. Смотрите.
Она уставилась на сидевшего в первом ряду дятла Дениса и начала раскачиваться из стороны в сторону. Денис, который пришёл на фестиваль исключительно в поисках новых идей для курсов, внезапно обмяк и уставился в одну точку.
— Ты — не дятел, — прошипела змея. — Ты — орёл. Ты видишь мир с высоты. Ты свободен.
— Я — орёл… — повторил Денис зачарованно и начал махать крыльями так, что чуть не сбил пару светлячков. — Я лечу!
— Очнись! — рявкнул Вольф и плеснул в Дениса брусничной водой. Тот заморгал и огляделся.
— Где я? Почему мокрый?
Судьи записали: «Змея — мощный гипноз, но требует контроля».
Четвёртым выступил заяц-мануальщик, который, как выяснилось, помимо вправления позвонков освоил ещё и рейки.
— Я — мастер рейки, — заявил он, воздев лапки. — Могу передавать энергию через прикосновение. Снимаю боль, усталость, плохое настроение. Вот, смотрите.
Он подошёл к барсуку, который всё ещё лечил печень и страдал хронической усталостью, и провёл лапками вдоль его спины, не касаясь, но издавая гудящий звук.
— У-у-у-у… — гудел заяц.
— Тепло, — признал барсук. — Приятно.
— Это энергия Ци! — пояснил заяц. — Она проходит через меня. Я как провод. Только не электрический, а космический.
Соня, наблюдавшая за процессом, сделала пометку: «Рейки — эффективно, но нужна доказательная база. Спросить у Вольфа».
Потом выступили пауки — ткачи судьбы, которые плели паутину и по ней читали будущее. Белка-предсказательница, кидавшая жёлуди и толковавшая их расположение. Крот-астролог, который утверждал, что под землёй звёзды видны лучше (ему никто не поверил, но выступление было красивым). И даже бобры — тарологи, которые разложили на плотине самодельные карты из коры и нагадали лесу снежную зиму.
К полуночи судьи были совершенно измотаны. Фома исписал три листа бересты заметками. Иван на всякий случай спрятал карту Кривого Оврага — от греха и кукол вуду подальше. Ли, который смотрел на всё это с восторгом анимешника, сказал:
— Знаешь, Соня, это почти как фестиваль демонов в «Тетради дружбы Нацумэ». Только демоны настоящие.
— Это не демоны, — возразила Соня. — Это экстрасенсы.
— А разница? — спросил Фома.
Но ответить Соня не успела.


Часть четвёртая. Санитары и жёлтый дом

Конкурс экстрасенсов близился к финалу. Судьи — Соня, Ли, Фома и примкнувший к ним Диман — удалились на совещание за старый дуб, чтобы решить, кому достанется хрустальный жёлудь. Муха Зоя под шумок перепрятывала навозную миску поближе к алтарю — «для усиления вибраций». Ёж Мойша доплетал вторую куклу, на этот раз похожую на самого Фому, «чисто для симметрии». Змея-гипнолог по-прежнему раскачивалась и тихонько шипела мантру собственного сочинения. Заяц-рейкист гудел, не в силах остановиться, и уже начал передавать энергию ближайшему мухомору. Пауки-ткачи судьбы вязали новую паутину, бобры-тарологи тасовали карты из коры, а белка-предсказательница метала жёлуди с таким азартом, что дважды попала в дятла Дениса. Денис, всё ещё не отошедший от гипноза, пытался взлететь и каждый раз врезался в ветку.

— Итак, — начала Соня, когда судьи вернулись, — мы выслушали всех участников. Пришло время объявить победителя.

— Только без кукол, пожалуйста, — попросил Фома, косясь на Мойшу.

— Я за мир, — добавил Иван.

Ли, который в качестве почётного гостя из Аниме-Рощи отвечал за спецэффекты, уже готовил дымовую завесу из сухого мха — для драматичного объявления.

Но именно в этот момент произошло то, чего никто не ждал.

Вольф фон Грей — главный врач лесной клиники, который всё это время спокойно сидел в сторонке с кружкой чая и смотрел на происходящее с выражением человека, повидавшего всякое, — вдруг поднялся, отставил кружку и хлопнул в лапы.

Хлопок вышел громким, резким, как удар медсестры по истории болезни. Светлячки, ещё не оправившиеся от темноты, вздрогнули и замигали. Пауки уронили паутину. Змея на секунду вышла из транса, но тут же вошла обратно.

И тут из-за деревьев, оттуда, где кончалась тропа к клинике, появились волки. Четыре крупных серых санитара в белых нарукавных повязках с красным крестом. У каждого в лапах были аккуратные, но очень надёжные смирительные рубашки из лыка. За ними шёл Тихон — интерн с бейджиком «Тихон. Санитар. Стажёр. Не кантовать» — и катил тележку с настойками и бинтами.

— Внимание! — объявил Вольф фон Грей голосом, не допускающим возражений. — Лесная клиника, психиатрическое отделение. Осеннее обострение. Все потусторонние подлежат немедленной госпитализации в жёлтый дом.

— В какой ещё жёлтый дом? — возмутилась муха Зоя, но её уже аккуратно, двумя пальцами, снимал с навозной миски санитар.

— В наш, — пояснил Тихон, поправляя бейджик. — Недавно открыли. Главврач сказал: «Осень, листопад, экстрасенсы — надо брать». Вот мы и берём.

Ёж Мойша попытался спрятаться за свою куклу, но санитар ловко выхватил у него иголки и упаковал ежа в смирительную рубашку, из которой торчал только нос.

— Это лечебная изоляция, — приговаривал волк-санитар. — Показана при остром вудуизме.

Змею-гипнолога бережно свернули в кольцо и положили на тележку, предварительно вручив ей бумажку: «Диагноз: затяжной транс неизвестной этимологии. Рекомендация: покой и разведение яда в пропорции один к миллиону».

Заяц-рейкист, всё ещё гудящий, попытался передать энергию санитару, но тот только поблагодарил и сказал: «В жёлтом доме и попередаёте. Там стены как раз нуждаются в подзарядке».

Пауков-ткачей аккуратно смотали вместе с паутиной. Бобров-тарологов попросили сдать карты — «для анализа сновидений». Белке-предсказательнице выписали направление на консультацию к Вольфу лично — «чтобы жёлуди по столу не метала, а системно работала».

Дятел Денис, увидев санитаров, почему-то сразу пришёл в себя, перестал быть орлом и тихо ретировался в сторону дуба, бормоча: «Я вообще-то технарь, я не экстрасенс, я курсы по ИИ веду…» Его на всякий случай не тронули — он и так был на учёте.

Через пять минут Большая Поляна опустела. Остались только Соня, Фома, Иван, Диман, Ли, Вольф фон Грей и Тихон с тележкой, на которой горой лежали смирительные рубашки — уже использованные.

— Вольф?.. — тихо спросила Соня. — Что это было?

Вольф фон Грей поправил очки (всё те же, на честном слове) и посмотрел на белку поверх стёкол.

— Осеннее обострение, Соня. Ты разве не знала? Каждую осень у определённой категории зверей обостряется интерес к тонкому плану. Гадания, чакры, третий глаз, кармические чистки… Это всё, конечно, весело. Но когда доходит до кукол вуду и массового гипноза — это уже не весело. Это клиника.

— Но я же просто хотела фестиваль… — начала Соня.

— Знаю, — Вольф смягчился. — Ты всегда хочешь как лучше. Но посмотри правде в глаза: все эти экстрасенсы — они не маги. Они просто звери, которым нужна помощь. Кому-то — психологическая. Кому-то — образовательная. Кому-то — просто выспаться и поесть нормально, а не навоз разглядывать.

— И что с ними теперь будет?

— Ничего страшного. Жёлтый дом — это не тюрьма. Это санаторий с уклоном в реализм. Неделя покоя, трёхразовое питание, беседы с доктором, трудотерапия. Пауки будут плести гамаки для клиники. Бобры — чинить крышу. Заяц — делать массаж пациентам. Змея — разводить настойки в правильной пропорции. Ёж — просто спать в тепле. Весной выйдут как новенькие.

— А муха?

— Муха Зоя будет проводить дезинсекцию. У неё талант к санитарии.

Соня смотрела на опустевшую поляну — на погасшие фонарики, на рассыпанные жёлуди, на забытую куклу Фомы, которую Тихон уже подобрал и бережно укладывал в тележку «для изучения».

— Выходит, я опять… — она запнулась, — опять всё испортила?

— Нет, — неожиданно сказал Фома. — Ты просто довела идею до логического завершения. До клиники. В прошлый раз был акциз — муравьи разорились. Потом чекап — пациенты перепугались. Потом детектив — вором оказался сам потерпевший. Теперь мистический фестиваль — и всех участников увезли в жёлтый дом. Это прогресс.

— Прогресс? — не поняла Соня.

— Ну да. Раньше последствия были экономические, медицинские, социальные. А теперь — психиатрические. Ты расширяешь сферу охвата.

Иван хмыкнул, Диман хрюкнул, Ли прыснул. Даже Вольф фон Грей позволил себе сдержанную улыбку.

— Кстати, — добавил Вольф, — ты не хочешь пройти у нас профилактический осмотр? Без дорам, без чакр, просто проверка нервной системы. Мне кажется, тебе не помешает.

— У меня нет нервной системы, — честно ответила Соня. — У меня есть только энтузиазм.

— Вот его-то мы и проверим, — пообещал Вольф.

На том и порешили.

Вечером, когда санитары увели последнего экстрасенса, а Тихон увёз тележку в сторону клиники, друзья снова собрались в баре «У Старого Пня». Семёныч разлил чай. Бабушка Димана, которая всё это время проспала в углу и проснулась только к финалу, спросила:

— Что, битву экстрасенсов отменили?

— Перенесли, — ответил Диман. — В жёлтый дом. На неопределённый срок.

— И слава богу, — сказала бабушка. — А то навозом воняло.

Соня достала блокнот и записала:

*«Дело № 5. Мистический фестиваль "Битва экстрасенсов". Закрыто. Итог: все участники госпитализированы в жёлтый дом с диагнозом "осеннее обострение". Организатор (я) на грани, но держится.
Уроки:
1. Не всякая дорама — учебник. "Мистик в Сеуле" — красиво, но неприменимо.
2. Осень — время обострений не только у листвы.
3. Вольф фон Грей (не Груй, оказывается, а Грей — "Груй" была опечатка в старых документах, как выяснилось сегодня) — гений профилактической психиатрии.
4. Фома прав: я расширяю сферу охвата. Следующая остановка — космос?
5. Жёлтый дом — не позор, а место, где лечат. Даже экстрасенсов.
6. Навоз — не инструмент прорицания.
7. Иголки в куклу — уголовно наказуемо (см. пункт 6).
8. В следующем году Хэллоуин праздновать без экстрасенсов. Тыквы, чай, никаких третьих глаз.
Готовиться к Делу № 6. Но сначала — визит к Вольфу. Профилактический. Без чакр»*.

Дописав, она отложила блокнот, взяла кружку чая и посмотрела на друзей — медведя, лося, крота, волка и брата.

— Знаете, — сказала она, — из всех моих фестивалей этот был самым коротким. Но почему-то самым запоминающимся.

— Потому что в конце пришли санитары, — подсказал Фома.

— Нет. Потому что в конце вы остались со мной. Даже когда все экстрасенсы уехали в жёлтый дом.

— А куда бы мы делись, — сказал Иван. — Ты же без нас пропадёшь.

— Это точно, — согласилась Соня. — Без вас я бы уже давно открыла четвёртый глаз. И он был бы косой.

Все засмеялись. И даже Вольф фон Грей, поправляя очки, подумал, что иногда лучшая профилактика осеннего обострения — это хорошая компания и брусничный чай. А не смирительные рубашки.

Но рубашки он на всякий случай не выбросил. Мало ли что белке в голову взбредёт. Осень — она длинная.




История восьмая. Белка Соня и «Udav++»
Часть первая. Код страсти
После истории с экстрасенсами и жёлтым домом Соня честно держалась подальше от эзотерики. Она продолжала стажировки, вела дневник наблюдений и даже начала изучать основы лесной метеорологии под руководством старого филина (без всяких карм и аур — просто влажность, давление, направление ветра). Но, как известно, одна дорама может изменить всё.
В тот вечер Соня устроилась в дупле с кружкой брусничного чая и включила ноутбук. На главной странице светилась рекомендация: «НОВАЯ IT-ДОРАМА! "Код страсти" — история о гениальной программистке, которая с нуля написала систему, изменившую целую корпорацию. Язык — Udav++».
— Udav++? — Соня заинтригованно хрустнула желудем. — Это что-то новенькое. Я слышала, в технологических рощах все сейчас на Udave. Удав — это вроде змея, но язык программирования — не змея, а мощный инструмент. А ++ — значит, ещё мощнее.
Она нажала «Play».
Через двенадцать часов (с тремя перерывами на орехи и одним на короткий сон) Соня вынырнула из дупла с новым шарфиком — на этот раз он был чёрным с зелёными строчками кода, вышитыми беличьими лапками. На голове красовались очки без стёкол (дань уважения айтишникам), а в лапках она сжимала распечатку на берёсте: «Основы Udav++. Синтаксис. Типы данных. Крекинг-процессы».
— Я — программистка! — объявила она дубу, светлячкам и случайно пролетавшей мимо пчеле. — Я поняла всё! Переменные, циклы, функции, классы! И, главное, я знаю, как автоматизировать муравьиный спиртовой завод!
— Соня, — пчела зависла в воздухе, — ты опять?
— Не «опять», а «снова и с пользой»! — возразила белка. — На этот раз я не реформирую экономику и не лезу в медицину. Я просто помогу муравьям оптимизировать производство. Ты знаешь, сколько времени они тратят на крекинг спирта? Это же ручной труд! Температуру меряют на глаз, дрожжи считают в уме... А я напишу программу, которая всё это автоматизирует! В дораме «Код страсти» главная героиня за месяц перевела целый завод на автопилот. И акции взлетели до небес!
— У нас нет акций, — заметила пчела.
— У нас есть спирт! А это даже лучше!
И Соня, подхватив распечатку, устремилась к Муравьиному Мегаполису. Пчела проводила её взглядом и полетела к улью — сообщить, что в лесу, кажется, начинается очередная технологическая революция.

Часть вторая. Автоматизация крекинга
Муравьиный спиртовой завод располагался в трёх уровнях под старым пнём. Первый уровень — склад сырья: хвоя, ягоды, прошлогодние грибы. Второй — бродильный цех, где в огромных чанах из дубовой коры бурлила брага. Третий, самый глубокий, — крекинговый зал, где готовый спирт-сырец перегоняли в тот самый муравьиный напиток, который ценился на весь лес.
Соню встретил Семёныч — всё в том же галстуке-бабочке, но теперь с маленькой каской на голове (техника безопасности!).
— Белка Соня, — муравей поправил каску, — Главный Казначей предупреждён о твоём визите. Ты хочешь автоматизировать крекинг?
— Именно! — Соня развернула берёсту со схемой. — Смотрите: я напишу программу на Udav++, которая будет управлять температурой, давлением и потоком пара. Вы только вводите исходные данные — тип сырья, объём, желаемую крепость, — а программа сама рассчитывает оптимальный режим. И крекинг идёт без участия муравьёв! Один оператор у монитора — и всё!
Главный Казначей, стоявший тут же с планшетом из бересты, задумчиво пошевелил усиками.
— А что такое Udav++? Это надёжно? Не как тот акциз?
— Udav++ — это язык высокого уровня! Он гибкий, мощный, и у него динамическая типизация!
— Что значит «динамическая типизация»? — спросил Семёныч.
— Это значит, — Соня подняла лапку, — что переменные могут менять тип на лету. Очень удобно! Не нужно заранее объявлять, число это или строка. Udav сам поймёт!
— Сам поймёт? — переспросил Главный Казначей. — А если не поймёт?
— Поймёт! — уверенно сказала Соня. — В дораме «Код страсти» героиня написала на Udav систему управления космическим кораблём, и всё работало! А крекинг — это проще, чем космос.
Муравьи переглянулись. Космос они не видели, но спирт любили. И автоматизация сулила меньше работы.
— Хорошо, — решил Главный Казначей. — Даём тебе тестовый чан. Маленький. Если программа сработает — масштабируем.
Соня установила ноутбук прямо в крекинговом зале, соединила его с термодатчиками из паутины и набрала код. Она писала быстро, почти не глядя на экран — совсем как героиня дорамы, которая параллельно разговаривала по телефону, ела рамён и взламывала вражеский сервер. Правда, Соня иногда путалась в отступах (Udav++ требовал строгих отступов, но в дораме это не показывали), но в целом код выглядел внушительно:
если температура < 60:
    нагрев(мощность = 0.8)
если температура >= 60 и температура < 78:
    нагрев(мощность = 0.3)
если температура >= 78:
    сбор(фракция = "спирт")

— Красота! — выдохнула она, запуская программу. — Сейчас пойдёт!
Муравьи затаили дыхание. В чане забулькало. Датчики показывали рост температуры: 50, 55, 60...
— Первый режим отработал, — доложил Семёныч, глядя на показатели. — Перешёл на 0.3 мощности. Температура 65... 70... 75...
— Сейчас начнётся сбор спирта! — Соня захлопала в лапки.
Температура достигла 78 градусов. Программа выдала команду: «сбор(фракция = "спирт")». Открылся клапан, и в приёмную колбу полилась жидкость. Прозрачная, как слеза, но с лёгким зеленоватым отливом.
— Почему зелёная? — насторожился Главный Казначей.
— Наверное, из-за хвои, — предположила Соня. — У вас сырьё с хвоей.
Жидкость наполнила колбу. Семёныч поднёс к ней носик, понюхал... и вдруг хихикнул.
— Хи-хи, — сказал он. — Хи-хи-хи. Хвоя. Хи-хи.
— Что с тобой? — спросил Главный Казначей.
— Не знаю... хи-хи... но... хи-хи... мне весело! Хи-хи-хи-хи!
Он засмеялся, да так, что свалился с края колбы и покатился по столу, дрыгая лапками. Следом хихикнул ещё один муравей, потом ещё. Через минуту весь крекинговый зал заливался смехом. Даже суровый Главный Казначей, у которого никогда не было чувства юмора, вдруг схватился за брюшко и захохотал басом.
— ХО-ХО-ХО! ЧТО ЭТО?! ХО-ХО! ОСТАНОВИТЕ! ХО-ХО-ХО!
Соня, которая тоже начала подозрительно улыбаться, бросилась к ноутбуку.
— Что-то не так! Где ошибка?!
Она вгляделась в код. И вдруг увидела.
В строке управления клапаном она перепутала тип переменной. Вместо того чтобы передать команду «открыть на сбор спирта», Udav++ интерпретировал параметр как строку с названием эмоции. Динамическая типизация решила, что «спирт» — это не фракция, а настроение. И вместо этилового спирта программа синтезировала вещество, вызывающее безудержный смех.
— Я перепутала типизацию! — простонала Соня, но тут же прыснула. — Хи-хи... Udav++ сам понял... хи-хи... но не то... хи-хи-хи!
— ВЫРУБАЙ! — прохохотал Главный Казначей. — ВЫРУБАЙ ПРОГРАММУ!
Но Соня уже сползла под стол и хохотала вместе со всеми. Веселящий газ, получившийся в результате ошибки, заполнил подземные ходы и начал просачиваться наружу.

Часть третья. Лес смеётся
Первыми почувствовали кроты. Диман как раз вёл переговоры с бобрами о поставке коры для новой плотины, когда его вдруг разобрал смех.
— Хрю-хи-хи! — он попытался сохранить деловой вид. — Значит, кора... хи-хи... по две шишки... хи-хи-хи... не могу! Хрю-хи-хи!
Бобры, которые обычно сдержанны, тоже заржали, хлопая хвостами по воде так, что брызги летели во все стороны. Плотина была забыта. Все катались по берегу и хохотали.
Наверху Фома и Иван обсуждали план зимней спячки, когда ветер принёс лёгкий зеленоватый туман из муравьиных вентиляционных ходов. Медведь вдохнул, нахмурился... и вдруг улыбнулся.
— Иван, — сказал он, — а помнишь... хи-хи... как ты рогом зацепился за люстру в баре? Хи-хи-хи!
— А ты... хи-хи-хи... — Иван заржал, — а ты упал в малину и не мог вылезти! Хо-хо-хо!
Два огромных зверя — медведь и лось — сидели на бревне и хохотали, вспоминая нелепые случаи. Фома смеялся так, что с соседней сосны посыпались шишки. Иван ржал басом, уткнувшись рогами в мох.
Клиника Вольфа фон Грея наполнилась смехом через полчаса. Пациенты, пришедшие с кашлем и радикулитом, внезапно начали хихикать. Тихон, ставящий градусник зайцу, вдруг заржал и уронил градусник. Заяц, вместо того чтобы обидеться, засмеялся в ответ. Вольф вышел из кабинета, вдохнул воздух и понял: что-то не так.
— Тихон, — сказал он, стараясь не смеяться, — это... хе-хе... похоже на веселящий газ. Где источник?
— Не знаю... хи-хи... — Тихон держался за живот. — Но пахнет... хи-хи... муравьями.
— Муравьи! — Вольф схватил санитарную сумку. — И Соня! Я чувствую... хе-хе... её лапки!
Доктор, превозмогая смех, двинулся к муравейнику. За ним, шатаясь от хохота, шли Тихон и несколько санитаров (которые тоже смеялись, но держались).
В баре «У Старого Пня» Семёныч (которого унесло из завода потоком смеющихся муравьёв) пытался налить чай, но чайник ходил ходуном, а кружка подпрыгивала. Посетители бара — зайцы, ежи, та самая муха Зоя — все дружно ржали. Зоя хохотала так, что свалилась в миску с мёдом и не могла вылезти, потому что смех мешал махать крыльями. Бабушка Димана, сидевшая в углу, сначала крепилась, но потом и она хихикнула, вспомнив старый анекдот про крота и дождевого червя, и уже не могла остановиться.
Лес звенел от смеха. Птицы на ветках хохотнули, зайцы в норах заливались, даже деревья, казалось, покачивались веселее обычного. И только один зверь не смеялся — Вольф фон Грей. Он накапал себе какой-то настойки из санитарной сумки и методично пробирался к эпицентру.

Часть четвёртая. Отладка
В крекинговом зале было не протолкнуться от хохочущих муравьёв. Главный Казначей лежал на спине и дрыгал лапками, Семёныч (второй, потому что первый уполз в бар) икал от смеха, а Соня, сидя под столом с ноутбуком, пыталась переписать код, но каждые три секунды заливалась смехом.
— Хи-хи... надо... хи-хи... сменить тип... хи-хи... переменной... на float... хи-хи-хи! — она тыкала лапками в клавиши, но Udav++ отказывался компилироваться, потому что она поставила скобку не там.
В этот момент в зал спустился Вольф фон Грей. Он был в респираторе из берёсты, пропитанном успокоительной настойкой, и держал в лапе пузырёк с антидотом — концентрированным экстрактом хвои, нейтрализующим действие веселящего газа.
— Всем стоять! — скомандовал он, хотя все и так лежали. — Соня! Что ты натворила?
— Я... хи-хи... перепутала типизацию! — простонала белка. — Udav++... хи-хи... он динамический... хи-хи... он решил, что «спирт» — это... хи-хи... смех!
— Динамическая типизация, — мрачно повторил Вольф. — О да. Знаю я эти новые языки. Пишут на них быстро, а потом весь завод хохочет.
Он расплескал антидот по залу. Постепенно смех начал стихать. Муравьи, отдышавшись, поднимались на лапки и смотрели друг на друга с чувством глубокого смущения. Главный Казначей сел, поправил каску и посмотрел на Соню взглядом, который не предвещал ничего хорошего.
— Белка, — произнёс он, — я спрашивал тебя про типизацию. Ты сказала: «Udav сам поймёт».
— Я была не права, — признала Соня, шмыгая носом (после смеха всегда хочется плакать). — Динамическая типизация — это мощно, но опасно. Надо было явно указывать типы. Или использовать статический язык. В дораме «Код страсти» об этом не предупредили.
— В дораме, — Вольф снял респиратор, — был сценарий. А здесь — реальный крекинг. И реальный газ.
— Кстати, о газе, — вмешался подошедший Диман (он всё ещё иногда хихикал, но уже сдерживался). — А можно мне образец? Такая штука в баре бы пригодилась. Для весёлых вечеров. Назовём «Смехогон».
— Нет! — хором сказали Вольф, Главный Казначей и Соня.
— Ладно-ладно, — крот поднял лапки. — Чисто бизнес-идея.
Соня тем временем дописала код. Она убрала динамическую типизацию, явно указала все типы, проверила каждый оператор и запустила программу заново. На этот раз всё сработало идеально: температура плавно росла, клапан переключился вовремя, и в приёмную колбу полился настоящий, чистый муравьиный спирт.
— Заработало, — выдохнула она.
— Проверим, — Главный Казначей осторожно понюхал, потом лизнул. — Спирт. Без смеха. Хороший.
— Простите меня, — Соня обвела взглядом муравьёв, — за смех. За хаос. За то, что опять...
— Соня, — прервал её Фома, который как раз спустился в зал вместе с Иваном (оба ещё вытирали слёзы). — Мы уже привыкли. Ты — наше стихийное бедствие. Но знаешь что? Этот смех... он был кстати. Мы давно так не смеялись.
— Правда? — белка подняла уши.
— Правда, — подтвердил Иван. — Я вот вспомнил, как Фома упал в малину. Это было десять лет назад. А сегодня я смеялся, как в тот день. Полезно для здоровья.
— С медицинской точки зрения, — добавил Вольф, — смех укрепляет иммунитет. Но лучше без газа.
Соня улыбнулась. Вечером она сидела в дупле и писала в блокноте:
«Дело № 6. Автоматизация муравьиного завода на Udav++. Статус: частичный успех.
Итог: крекинг автоматизирован. Производительность выросла на 20%. Побочный эффект: веселящий газ на весь лес. Все смеялись три часа.
Уроки:
Динамическая типизация — зло. Всегда проверяй типы данных.
Не верь дорамам, где код работает с первого раза.
Udav++ — мощный язык, но требует дисциплины.
Иногда ошибка приводит к неожиданно хорошим последствиям: лес стал дружнее.
Не давать Диману образцы газа.
Программирование — это магия, но магия точная. Одна скобка не там — и все ржут.
Вольф фон Грей — герой. У него всегда есть антидот.
Я всё ещё учусь. И это хорошо.
Готовиться к Делу № 7. Но сначала — дочитать документацию по Udav++. С индексацией и без динамической типизации».
Она закрыла блокнот, посмотрела на ноутбук и улыбнулась. За стеной дупла, в лесу, ещё иногда раздавались отдельные смешки — последние отголоски веселящего газа. Но это был добрый смех. Смех леса, который пережил очередную реформу и стал только крепче.
А в муравьином баре «У Старого Пня» Семёныч уже записывал в меню новый коктейль: «Ошибка типизации» — муравьиный спирт с каплей экстракта смеха. Безалкогольный. Почти.




История девятая. Белка Соня и одинокие сердца
Часть первая. Дорама «Мой сосед-медведь»
Осень в Большом Лесу перевалила за середину. Листва почти облетела, муравьи завершили сезонные работы, а Фома всё чаще заговаривал о скорой спячке. Соня, утеплив дупло мхом и проверив запасы желудей, решила, что имеет полное право на тихий вечер с ноутбуком.

На главной странице светилась новая рекомендация: «Глубокая дорама для взрослых. "Одинокие в Сеуле" — история о тех, кому за тридцать, кто строит карьеру, но забывает о главном. Сеул, осень, кафе, случайные встречи, невысказанные слова».

— Про взрослых, — пробормотала Соня. — Про одиноких. Интересно. Я, конечно, не взрослая и не одинокая, но для общего развития полезно.

Она нажала «Play».

Через десять серий Соня сидела с покрасневшими глазами, прижимая к груди подушку из мха. Дорама рассказывала о мужчине — менеджере среднего звена, который жил один в маленькой квартире, ходил на работу, изредка встречался с друзьями, а по вечерам сидел у окна и смотрел на город. У него не было ни жены, ни девушки, ни даже собаки. Он был... одинок. И Соня вдруг поняла страшную вещь.

— Фома, — прошептала она.

Фома. Медведь. Её лучший друг. Он жил один в берлоге. У него не было пары. Он ходил в бар, иногда рыбачил, лечил спину и слушал Высоцкого. А осенью он ложился спать — один, в холодную берлогу, и никто не желал ему спокойной зимы.

Соня схватила блокнот и записала:

«Фома. Диагноз: одиночество. Симптомы: берлога без медведицы , спячка в одного, отсутствие романтики. Лечение: найти пару до зимы. Срочно!»

— Он же взрослый медведь, — продолжала бормотать Соня, расхаживая по дуплу. — Ему, наверное, за тридцать (в медвежьих годах). У него карьера — он главный по порядку в лесу, хоть и неофициально. И он один. Как герой дорамы! Только без квартиры в Сеуле. И берлога вместо квартиры. Но суть та же!

Она выглянула в окно. Вечерело. Где-то вдалеке, у Старого Пня, горел свет — там Семёныч открывал бар. Возможно, Фома уже там.

— Надо спасать медведя, — решительно сказала Соня, накинула шарфик (новый, вязаный, с узором из сердечек) и выпорхнула из дупла.



В баре «У Старого Пня» было тепло и уютно. Фома действительно сидел за своим любимым столом — тем, что подпёрт дубовым чурбаном, — и медленно пил брусничный чай. Рядом сидел Иван и дорисовывал карту зимних ручьёв. Диман, зашедший пропустить стопку легального муравьиного, рассказывал про новую партию варенья.

— Фома! — Соня ворвалась в бар, как осенний ветер. — У меня к тебе серьёзный разговор!

Медведь поднял голову и насторожился. Словосочетание «серьёзный разговор» в устах Сони обычно предвещало реформы, фестивали или расследования.

— Что на этот раз? — осторожно спросил он.

— Ты одинок! — выпалила белка.

Фома поперхнулся чаем. Иван оторвался от карты. Диман хрюкнул в стопку.

— Чего? — переспросил медведь.

— Ты — взрослый одинокий медведь! — Соня взобралась на стул напротив и вперила в друга взгляд, полный сочувствия и решимости. — Ты живёшь в берлоге один. Ты ложишься в спячку один. У тебя нет пары. А скоро зима!

— Соня, — Фома отставил кружку, — я медведь. Медведи спят зимой. Это физиология. Для спячки пара не требуется.

— Это ты так думаешь! А в дораме «Одинокие в Сеуле» герой тоже думал, что ему никто не нужен. А потом встретил её — и его жизнь изменилась! Он стал счастливее, перестал пить кофе в одиночестве и даже купил вторую зубную щётку!

— У меня нет зубной щётки, — заметил Фома. — У меня клыки.

— Это метафора!

— Соня, — вмешался Иван, откладывая угольный карандаш, — ты хочешь найти Фоме пару?

— Да! И не просто пару, а родственную душу! Как в дораме! Чтобы была первая встреча — случайная, но судьбоносная. Чтобы был конфликт — недопонимание, может быть, даже временное расставание. А потом — хэппи-энд. И совместная спячка!

Фома закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он их открыл, Соня всё ещё сидела напротив и смотрела с тем самым энтузиазмом, который лес уже научился бояться.

— И как ты себе это представляешь? — спросил он.

— Я составлю анкету! — белка уже листала блокнот. — Твои интересы: рыбалка, бардовская песня, брусничный чай, справедливость. Твои достоинства: надёжность, сила, доброта, умение рычать, когда надо. Твои недостатки: ворчливость (но это мило), больная спина (но Вольф лечит), скептицизм (но это пройдёт, когда встретишь Её).

— Соня, — подал голос Диман, — а ты не думала, что Фома, может, и не хочет никого искать? Ему и так хорошо. Бар, чай, друзья, спячка. Не всем нужны пары.

— Это он так думает! — отмахнулась Соня. — А на самом деле глубоко внутри он мечтает. Просто боится признаться. В дораме герой тоже сначала отрицал. А потом...

— А потом по сценарию, — перебил Фома. — Соня, я не герой дорамы. Я — медведь. Настоящий. С лапами, клыками и желанием спокойно дожить до спячки без анкет и судьбоносных встреч.

Но Соня уже не слушала. Она рисовала в блокноте план: «Операция "Спячка вдвоём". Этап 1: анкетирование. Этап 2: поиск кандидаток. Этап 3: первая встреча. Этап 4: хэппи-энд».

— Я начну завтра! — объявила она. — Обойду весь лес. Медведицы, лосихи, может, даже кто-то из соседней рощи. Я найду тебе пару, Фома. Обещаю.

— А если я не хочу? — спросил медведь.

— Хочешь. Ты просто ещё не знаешь.

Иван и Диман переглянулись. Фома допил чай и подумал, что, возможно, спячка в этом году начнётся раньше обычного — просто чтобы спрятаться от белки с анкетой.

Но где-то в глубине души — очень глубоко, под слоями скепсиса, шерсти и брусничного чая, — ему вдруг стало... любопытно. А что, если Соня права? Что, если где-то в лесу действительно есть та, кто оценит брусничный чай, Высоцкого и ворчливого медведя с больной спиной?

— Ладно, — буркнул он. — Но без фестивалей. И без экстрасенсов.

— Обещаю! — просияла Соня и вылетела из бара — готовиться.

В лесу темнело. Осень шелестела последней листвой. И где-то впереди маячила зима — а с ней и новая, совершенно неожиданная глава в жизни Большого Леса. Потому что если белка Соня берётся за личную жизнь друга — это будет масштабнее любого фестиваля.
Часть вторая. Анкета и сайт знакомств
На следующее утро Соня явилась к берлоге Фомы с ноутбуком под мышкой, блокнотом в лапке и выражением лица, которое медведь уже научился распознавать как «меня посетила идея, и вам всем придётся участвовать».

— Вставай! — скомандовала она, хотя Фома уже не спал, а просто пил утренний чай у входа. — Сегодня мы составляем анкету и регистрируемся на сайте знакомств!


— На каком сайте? — медведь чуть не поперхнулся.

— Я всю ночь исследовала вопрос! — Соня раскрыла ноутбук и начала загружать страницу. — В дораме «Одинокие в Сеуле» героиня нашла своего партнёра через приложение. А я нашла аналог для нашего леса! Называется «Шишка знакомств». Работает через дупловый Wi-Fi. Сойка помогала настраивать.

Она поставила ноутбук на пенёк и развернула экраном к Фоме. На экране светился сайт: зелёный фон, логотип в виде двух сплетённых сосновых иголок и надпись: «Шишка знакомств. Твоя вторая половинка где-то рядом. Или в соседней роще».

— Соня, — Фома отставил кружку, — ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы я, взрослый медведь, искал пару через интернет?

— А что такого? Все так делают! Даже волки из соседней стаи, я узнавала. И бобры. И даже одна лосиха из-за Кривого Оврага. — Соня уже открыла раздел «Регистрация». — Итак, начнём с анкеты. Имя?

— Ты знаешь моё имя.

— Это для системы! — белка застучала по клавишам. — Фома... так... вид: бурый медведь. Возраст?

— Взрослый.

— Конкретнее!

— Десять зим. Плюс-минус.

Соня записала: «Возраст: зрелый, в расцвете сил». Потом перешла к следующему пункту.

— Род занятий?

— Ну... — Фома задумался. — Я слежу за порядком. Разрешаю споры. Помогаю, когда просят. Иногда рыбачу.

— Официальная должность?

— Неофициально — Главный по Справедливости.

— Отлично! — Соня напечатала: «Род занятий: Главный по Справедливости Большого Леса. Обеспечивает порядок, защищает слабых, рыбачит». — Дальше: интересы и увлечения.

— Чай. Брусничный. Рыбалка. Высоцкий. Никольский. Новиков. Иногда — сбор малины. Сон.

— Сон — это не увлечение, это физиология.

— У медведей — увлечение. Особенно зимой.

Соня вздохнула и записала: «Интересы: музыка (барды, классика), рыбалка, кулинария (чай, малина), здоровый образ жизни (сезонная спячка)». Фома заглянул в экран и хмыкнул.

— «Здоровый образ жизни»? Ты серьёзно?

— Это звучит лучше, чем «люблю поспать полгода». Дальше: что вы ищете в партнёре?

Фома надолго задумался. Соня ждала, держа лапки над клавиатурой.

— Ну... — медведь почесал затылок. — Чтобы была добрая. Чтобы понимала. Чтобы не раздражалась на моё ворчание. Чтобы любила чай. И тишину. И чтобы ей было со мной спокойно.

— Красиво! — Соня запечатала и это, слегка приукрасив: «Ищу: родственную душу, ценящую уют, тишину, душевные разговоры и брусничный чай. Главное — доброта и взаимопонимание». — Теперь фото.

— Что?

— Фото! Для анкеты! В дораме героиня долго выбирала ракурс. Встань у берлоги, я сниму на ноутбук.

— У меня нет парадной стороны, — проворчал Фома, но встал.

Соня сделала несколько снимков: Фома на фоне берлоги, Фома с кружкой чая, Фома смотрит вдаль (на самом деле на малинник, но это было неважно). Выбрали то, где медведь выглядел «суровым, но душевным».

— Готово! — Соня нажала «Зарегистрироваться». — Теперь осталось ждать. Алгоритмы «Шишки знакомств» подберут кандидаток.

— А долго ждать? — спросил Фома с ноткой надежды, что процесс затянется до самой спячки.

Но алгоритмы сработали быстро. Уже через полчаса на странице замигало уведомление: «Для вас подобрано 3 кандидатки».

— Смотри! — Соня захлопала в лапки. — Давай посмотрим вместе!

Она развернула ноутбук, и они с Фомой уставились в экран.

Кандидатка № 1. Белка Клара, 8 зим. Интересы: орехи, бег, дорамы. Ищу: активного партнёра для совместных пробежек и душевных разговоров.

— Белка? — Фома нахмурился. — Соня, я медведь. Она белка. Мы разные.

— Любовь не знает границ! — возразила Соня. — В дораме «Любовь через виды» волк женился на косуле!

— И чем кончилось?

— Ну... драматично. Но это неважно! Смотри дальше.

Кандидатка № 2. Лосиха Аглая, 12 зим. Интересы: путешествия, картография, поэзия. Ищу: надёжного партнёра, готового к долгим прогулкам и философским беседам.

— Аглая? — Фома прищурился. — Это же знакомая Ивана. Она картографирует южные болота. Мы с ней виделись пару раз. Хорошая лосиха. Но...

— Что «но»?

— Я не готов к долгим прогулкам. У меня спина. И философские беседы — это к Ивану. Он любит.

Соня вздохнула и открыла третью кандидатку.

Кандидатка № 3. Медведица Урсула, 9 зим. Интересы: рыбалка, мёд, пение у костра, зимняя спячка. Ищу: спокойного, хозяйственного медведя для совместного обустройства берлоги и душевных вечеров.

— О! — Соня аж подпрыгнула. — Медведица! Рыбалка, мёд, спячка! Это же идеально!

Фома долго смотрел на экран. Урсула. Медведица с северного берега. Он слышал о ней — крупная, с густой шерстью и глубоким голосом. Говорят, варит отличный мёд. И поёт у костра.

— Ну... — медведь замялся. — Я не знаю. Анкета — это одно. А реальная встреча — другое.

— Значит, будет встреча! — заявила Соня. — Я напишу ей!

— Погоди! — Фома попытался остановить белку, но та уже стучала по клавишам.

«Уважаемая Урсула! Мой друг, медведь Фома (Главный по Справедливости Большого Леса), хотел бы пригласить вас на чашку брусничного чая. Он большой ценитель рыбалки, бардовской песни и тихих вечеров. С уважением, белка Соня (организатор и друг)».

— Отправлено! — объявила Соня. — Теперь ждём ответа.

Фома посмотрел на экран, потом на Соню, потом снова на экран. В его груди происходило что-то странное. Не то чтобы он нервничал — медведи не нервничают. Но где-то в области сердца ощущалось лёгкое покалывание. Как будто он съел слишком много малины. Или как будто впереди его ждало что-то новое и неожиданное.

— Ладно, — сказал он. — Будем ждать. Но если она не ответит — ты прекращаешь эту операцию. Договорились?

— Договорились, — кивнула Соня, но в глазах её горел тот самый огонь, который не гаснет даже перед лицом медвежьего скепсиса.

Ответ пришёл через два часа.

«Уважаемый Фома и белка Соня! С удовольствием принимаю приглашение. Завтра в полдень у Большого Камня на излучине реки. Я принесу мёд. Жду. Урсула».

— Она согласилась! — закричала Соня. — Это судьба!

Фома допил чай, поставил кружку и ничего не сказал. Он смотрел на закат и думал о том, что завтра ему предстоит первое свидание за последние... да, пожалуй, за всю жизнь.

— Соня, — произнёс он наконец. — Если всё пойдёт не так, как в твоей дораме, — ты не расстроишься?

— Не расстроюсь, — пообещала белка. — Потому что всё пойдёт как надо. Я чувствую.

И она действительно чувствовала. Потому что если дорамы чему-то и учили, так это тому, что даже самый суровый медведь заслуживает личного счастья. И Соня была готова это счастье организовать.
Часть третья. Свидание прошло не по дорамному хорошо
Утро перед свиданием началось с того, что Соня притащила к берлоге Фомы три охапки сушёных цветов, моток паутины (для украшения), ноутбук с плейлистом романтических саундтреков и банку со светлячками, которых она уговорила поработать в дневную смену.

— Зачем? — мрачно спросил Фома, оглядывая реквизит.

— Для атмосферы! — Соня уже раскладывала цветы по берегу. — В дораме первое свидание всегда происходит в красивом месте, с музыкой и особым светом. У нас будет натуральный сеттинг!

— Соня, это река. Тут рыба и комары. Какие светлячки днём?

— Они постараются! — белка поднесла банку к глазам. — Светлячки, вы готовы?

Светлячки в банке вяло мигнули. Они не привыкли работать в светлое время суток, но Соня пообещала им внеочередной нектар.

— Дальше, — Соня достала блокнот со сценарием, — когда Урсула придёт, ты должен сказать ей что-нибудь романтичное. Я подготовила варианты.

Она протянула Фоме берестяную карточку. Там значилось:

«Вариант 1: "Ваши глаза как два лесных озера, в которых я готов утонуть". Вариант 2: "С той минуты, как я увидел вашу анкету, мой внутренний медведь проснулся раньше весны". Вариант 3: "Вы любите мёд? Я тоже. Может, объединим наши запасы?"»

Фома прочитал, моргнул и вернул карточку.

— Соня, я не буду это говорить.

— Почему?!

— Потому что я — медведь, а не актёр дорамы. Если я скажу про «внутреннего медведя», меня санитары Вольфа заберут в жёлтый дом.

Соня вздохнула, но решила, что по ходу дела Фома разговорится сам. Она спряталась в кустах у Большого Камня, расставила светлячков (те немедленно уснули), включила ноутбук с плейлистом и приготовилась наблюдать.

Урсула пришла ровно в полдень. Она оказалась именно такой, какой её описывали: крупная медведица с густой бурой шерстью, спокойными умными глазами и корзинкой, из которой вкусно пахло липовым мёдом. Фома стоял у камня, переминаясь с лапы на лапу.

— Здравствуй, — сказала Урсула низким, приятным голосом.

— Здравствуй, — ответил Фома.

Из кустов послышался шёпот Сони: «Ваши глаза как два лесных озера! Давай!»

Фома проигнорировал.

— Я принесла мёд, — Урсула поставила корзинку на камень. — Липовый, с северных лугов.

— А я... взял чай, — Фома достал термос из берёсты. — Брусничный. С мятой.

— Я люблю с мятой, — улыбнулась медведица.

В кустах Соня в отчаянии нажала кнопку «Play» на ноутбуке. Из динамиков должна была зазвучать нежная мелодия — главная тема из дорамы «Одинокие в Сеуле». Но вместо этого ноутбук, перепутав файлы, выдал оглушительный ритм «Sonne» группы Rammstein. Запись, которую Иван когда-то ставил на репетиции.

— Hier kommt die Sonne! — загремело над рекой.

Урсула вздрогнула. Фома зажмурился. Светлячки проснулись и в панике заметались в банке. Из кустов послышалась возня — Соня пыталась выключить ноутбук, но тот завис. «Sonne» продолжала играть, заглушая шум реки.

— Это что? — спросила Урсула.

— Это... — Фома вздохнул. — Это Соня.

— Белка?

— Да. Она где-то в кустах. Она решила организовать нам свидание по сценарию дорамы.

В этот момент Соня, пытаясь дотянуться до кнопки, потеряла равновесие и с грохотом вывалилась из кустов прямо в реку. Ноутбук, к счастью, упал на мох, а белка — в воду.

— Ай! — взвизгнула она, выныривая. — Холодная!

Фома и Урсула переглянулись. А потом случилось то, чего Соня никак не ожидала. Медведица вдруг улыбнулась — широко, открыто — и засмеялась. Низким, перекатывающимся смехом, похожим на дальний гром.

— Так это ты та самая знаменитая белка Соня? — спросила Урсула, подавая ей лапу. — Я о тебе слышала. Акциз, чекап, детектив, фестиваль, экстрасенсы...

— Вы слышали? — Соня, мокрая и пристыженная, выбралась на берег.

— Весь лес слышал, — Урсула всё ещё улыбалась. — Но я не знала, что ты ещё и сводница.

— Я просто хотела помочь... — пробормотала белка.

— Ты помогла, — сказала Урсула. — Теперь я знаю, что Фома — медведь, который терпит всё это безобразие и не убегает. Это многое говорит о его характере.

Фома крякнул и вдруг сам улыбнулся.

— Она всегда так, — сказал он. — Но я привык. Без неё было бы скучно.

— А без музыки можно? — спросила Урсула.

— Можно, — кивнул Фома и наконец налил чай.

Дальше всё пошло совсем не по дорамному сценарию. Никто не говорил красивых фраз про лесные озёра. Никто не ронял платок (у медведей нет платков). Никто не попадал под дождь (небо было ясным). Фома и Урсула просто сидели на Большом Камне, пили брусничный чай с липовым мёдом и разговаривали. О рыбалке. О том, где лучше всего растёт малина. О зимней спячке — Урсула предпочитала утеплять берлогу папоротником, Фома — сухим мхом, и они чуть не поспорили, но сошлись на том, что оба варианта хороши. О Высоцком — Урсула, оказывается, тоже его любила, особенно «Балладу о времени». О том, что в лесу слишком много суетятся, а хочется просто тишины.

Соня сидела на безопасном расстоянии, заворачиваясь в мокрый шарфик, и наблюдала. Сначала она расстроилась — всё шло не так, как она планировала. Никакой романтики. Никакого замедленного кадра. Никакой кульминационной сцены с признанием на фоне заката.

Но потом она заметила, как Фома смеётся. Не просто хмыкает, а смеётся — низко, раскатисто. И как Урсула поправляет шерсть, когда думает. И как они оба, не сговариваясь, одновременно потянулись за второй кружкой чая.

— Знаешь что, Соня, — сказал Фома, когда свидание подошло к концу и Урсула ушла (договорившись встретиться завтра, уже без организаторов). — Твоя дорама не сработала. Но свидание получилось хорошим.

— Правда? — белка подняла глаза.

— Правда. Потому что мы не играли роли. Мы просто поговорили. Оказалось, у нас много общего. И мёд отличный.

— И светлячки не понадобились, — тихо добавила Соня.

— Светлячки пусть спят, — кивнул Фома. — А ты — ты молодец. Без тебя я бы никогда не решился. Даже если твои методы... громкие.

— Громкие — это про «Sonne»? — улыбнулась Соня.

— И про неё тоже.

Вечером, сидя в дупле, Соня записала в блокноте:

«Дело № 7 (личное). Операция "Спячка вдвоём". Статус: успех, но не по плану. Итог: Фома и Урсула договорились о втором свидании. Я упала в реку. Ноутбук жив. Светлячки обиделись. Уроки:

Настоящее свидание не нуждается в сценарии.
Не включай Rammstein на романтической встрече.
Не прячься в кустах у реки — там скользко.
Когда два медведя пьют чай и смеются — это красивее любой дорамы.
Я всё ещё учусь. Но на этот раз я никого не подвела. Даже себя».

Она закрыла блокнот, выглянула в окно и увидел, как над лесом зажигаются первые звёзды. Где-то там, на северном берегу, в своей берлоге сидела медведица Урсула и, возможно, тоже смотрела на небо.
Часть четвёртая. Медведица приходит сама
Вечер после свидания Фома провёл в непривычном состоянии задумчивости. Он сидел у входа в берлогу, чинил старую корзину для малины и время от времени поглядывал на север — туда, где за Кривым Оврагом и сосновым перелеском находилась берлога Урсулы. В лапах у него была кружка остывшего чая, а в голове — мысли, которые он никак не мог разложить по полочкам.

«Хорошая медведица, — думал он. — И мёд у неё отличный. И Высоцкого любит. И смеётся красиво. Но как дальше-то? Снова звать Соню с ноутбуком? Нет уж, хватит с меня Rammstein».

Он вздохнул и отложил корзину. Сгущались сумерки. Пора было закрывать берлогу на ночь и заваривать свежий чай. Но едва Фома поднялся, как услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, медвежьи. Кто-то шёл прямо к его берлоге, не скрываясь и не таясь.

Из-за кустов малинника вышла Урсула. В одной лапе она держала небольшой горшочек с мёдом, в другой — пучок сушёной мяты. Вид у неё был решительный, но не напряжённый — так выглядит медведица, которая привыкла сама принимать решения.

— Добрый вечер, — сказала она, останавливаясь в нескольких шагах. — Не помешаю?

Фома, всё ещё стоявший с кружкой в лапе, моргнул.

— Нет, — ответил он после короткой паузы. — Не помешаешь. Проходи. Я как раз чай собирался ставить.

Урсула кивнула, поставила горшочек с мёдом на плоский камень у входа и оглядела берлогу. Берлога была аккуратная, но скромная: моховая подстилка, пара корзин, полка с берестяными пластинками, на которых были записаны песни Высоцкого и Никольского. У стены лежала старая гитара — Фома иногда перебирал струны, когда никто не слышал.

— Уютно, — сказала она. — Без излишеств.

— А зачем медведю излишества? — хмыкнул Фома, наливая чай. — Было бы сухо и тепло.

— Вот и я так думаю. — Урсула села у входа, обхватив лапы. — Поэтому и пришла.

Фома протянул ей кружку и сел напротив. Несколько мгновений они молча пили чай. Потом Урсула заговорила — прямо, без обиняков:

— Фома, я не люблю тянуть за хвост. Ни свой, ни чужой. Мы вчера хорошо поговорили. Я вижу, что ты медведь надёжный, спокойный, без глупостей в голове. И я решила: зачем ходить вокруг да около? Если мы друг другу по душе — давай скажем это сейчас. Без белок, без ноутбуков, без плейлистов.

Фома поставил кружку. В груди у него что-то потеплело — не от чая.

— Ты права, — сказал он. — Я тоже не люблю тянуть. И ты мне... по душе. Давно мне не было так спокойно, как вчера у реки. Даже несмотря на «Sonne».

Урсула усмехнулась.

— А мне понравилось. Хорошая песня. Энергичная.

— Это Иван принёс. Лось. Он у нас по металлу специалист.

— Знаю. Я слышала ваш концерт на фестивале. Издалека, но слышала. Ты тогда пел про друга. Хорошо пел.

Фома не нашёлся что ответить и просто кивнул. Они снова замолчали, но это молчание было не неловким, а наполненным — как воздух перед первой грозой.

— Я пришла, потому что хочу предложить тебе кое-что, — наконец произнесла Урсула. — Зима на носу. Спать будем долго. А весной... может, попробуем встретить её вместе? Без суеты. Без анкет и сайтов. Просто — вместе.

Фома смотрел на неё. В свете догорающего заката её шерсть отливала тёмным золотом, а глаза были спокойны, как вода в глубоком омуте. И он вдруг понял, что все эти годы — годы одиночества, тихих вечеров и брусничного чая в одну кружку — были не просто привычкой. Они были ожиданием. Ожиданием кого-то, кто придёт сам. Без приглашения. Без анкеты. Просто потому что захочет.

— Я согласен, — сказал он. — Давай попробуем. Вместе.

Урсула улыбнулась. Не широко, как вчера у реки, а мягко, одними уголками губ.

— Вот и хорошо. Тогда я, пожалуй, останусь. Если ты не против.

— Не против, — ответил Фома и подвинулся, освобождая место на моховой подстилке. — Чаю ещё?

— Наливай.

Где-то далеко, в дупле старого дуба, Соня дописывала вечерний отчёт в блокноте и ничего не знала о том, что её операция «Спячка вдвоём» только что завершилась самым неожиданным образом. Она узнает об этом завтра — когда придёт проведать друга и увидит у берлоги два комплекта следов, горшочек из-под мёда и кружку, из которой пахло мятой и счастьем.

А пока она писала:

«Завтра пойду к Фоме. Надо узнать, как у него настроение после свидания. Может, ещё разок зайдём на "Шишку знакомств"? Вдруг не срослось? Но я чувствую — срослось. Я почти уверена. Дорамы не врут. Почти».

И засыпала с улыбкой. А над лесом плыла луна, и две берлоги — одна на южном склоне, другая на северном — впервые за много зим готовились принять постояльцев. Или постоялицу. Или — друг друга.


История десятая. Белка Соня и Начало зимы.
Часть первая. Берлога на двоих
Первый снег выпал тихо, как всегда в Большом Лесу. Не было ни ветра, ни бури — просто однажды утром деревья проснулись, укутанные в белое. Муравьиный Мегаполис закрыл все входы, кроме главного, и перешёл на зимний режим: минимум работы, максимум учёта запасов. Семёныч, кутаясь в крошечный шарф из паутины, наливал в баре «У Старого Пня» последние порции согревающего спирта. Скоро и бар закроется до весны.

Но главное событие случилось у старой медвежьей берлоги.

Соня, Ли, Иван и Диман собрались у входа — проводить. Фома и Урсула стояли рядом, плечом к плечу, и со стороны казалось, что это одна большая, мохнатая гора. Урсула держала в лапе остатки липового мёда, Фома — термос с последним брусничным чаем.

— Значит, вы вместе, — сказала Соня и всхлипнула, хотя обещала себе не плакать. — Я так и знала! Ещё когда вы смеялись над «Sonne», я поняла!

— Соня, — Фома кашлянул, — мы уходим спать, а не в свадебное путешествие.

— Это одно и то же! — белка вытерла глаза кончиком зимнего шарфика (белого, с вышитыми снежинками). — В дораме «Зимняя соната» герои тоже уходили в метель и…

— Соня, — перебила Урсула мягко, — не надо дорам. Просто пожелайте нам доброй зимы.

— Доброй зимы, — басом сказал Иван и почему-то снял рюкзак. — Я тут принёс карту лучших снов. Составил по рассказам старого филина. Тут отмечены места, где снятся особенно тёплые картинки.

Фома бережно принял берестяной свиток.

— Спасибо, друг. Пригодится.

Диман выступил вперёд с пузырьком в лапках.

— А это — моя новая настойка. «Сонное царство». Одна капля на подушку — и никакой бессонницы. Без побочных эффектов. Проверял на бабушке. Она спала двое суток и видела во сне, как я стал главой подземного холдинга.

— Спасибо, Диман, — Фома убрал пузырёк за пазуху. — Только бабушке больше не наливайте.

Ли, который приехал погостить у сестры на неопределённый срок, протянул медведю маленькую фигурку из дерева — резного медвежонка в позе йоги.

— Это талисман из аниме «Сон в летнюю ночь». Обеспечивает гармоничные сновидения. И ещё он светится в темноте.

— Спасибо, — Фома кивнул и спрятал фигурку.

Урсула оглядела собравшихся и улыбнулась:

—Вы удивительные. Я много слышала о Большом Лесе, но не думала, что здесь такие проводы.

— У нас все проводы такие, — сказал Иван. — В прошлый раз на фестивале светлячков не хватило, потому что всех отправили в жёлтый дом.

— Это длинная история, — добавила Соня.

— Мы ещё услышим, — Урсула кивнула. — Весной. А пока — спокойной зимы.

Фома обвёл глазами друзей — белку, лося, крота, брата Сони — и вдруг сказал то, чего никогда не говорил раньше:

— Я буду скучать.

В горле у Сони что-то сжалось. Она подбежала, обняла медведя за лапу (выше не дотягивалась) и уткнулась носом в шерсть.

— Мы будем ждать. Как всегда.

— Как всегда, — эхом повторил Иван.

Медведи скрылись в берлоге. Вход завалили лапником и мхом — Урсула настояла на двойном утеплении. Соня ещё долго стояла у засыпанного снегом входа и прислушивалась. Изнутри доносилось мерное дыхание, иногда — низкий голос Урсулы, напевавшей что-то из Высоцкого. А потом всё стихло.

— Уснули, — прошептал Диман.

— Счастливой спячки, — добавил Иван.

И они разошлись по зимнему лесу — тихому, укутанному, ждущему весны.

Часть вторая. Рога падают в снег

Прошло две недели. Зима стояла мягкая, но снежная. Соня продолжала стажировки — насколько это было возможно зимой. Муравейник не принимал, клиника работала в сокращённом режиме, зато картография зимнего леса процветала. Иван каждый день уходил на маршруты, составляя карту сугробов, наледей и подснежных ручьёв.

В то утро Соня сидела в дупле, переписывая конспекты по экономике (Главный Казначей дал ей «зимнее задание» — рассчитать оптимальный запас шишек на весну), когда дверь распахнулась и на пороге возник Иван. Вид у него был… необычный. Лось всегда выглядел немного потерянным, но сейчас в его глазах стояла паника пополам с недоумением.

— Соня! — выдохнул он. — У меня… оно… того!

— Что — того?

— Рога! Они отвалились!

Соня уставилась на Ивана. Действительно — правого рога не было. На его месте красовался короткий, тупой пенёк, покрытый бархатистой кожей. Левый рог ещё держался, но качался при каждом движении.

— Упал в снег! — Иван протянул Соне… правый рог. Огромный, ветвистый, ещё тёплый. — Я шёл по Кривому Оврагу, и вдруг — хрясь! Думал, ветка. Обернулся — а это мой рог лежит. Отвалился!

— Иван, — Соня осторожно взяла рог в лапки (он был тяжёлый), — а ты не знал, что лоси сбрасывают рога каждый год?

— Знал, — лось нервно переступил копытами. — Но это всегда происходило как-то… незаметно. Не посреди маршрута. И обычно я их находил потом, у берлоги, а не в сугробе.

— Подожди, — Соня прищурилась. — А ты не переживаешь, что это… ну… навсегда?

— Я не знаю! — Иван заметался по дуплу, рискуя снести оставшимся рогом портрет актёра с чёлкой. — Вдруг это от стресса? От того, что я переработал? Вдруг это из-за фестиваля? Или из-за куклы вуду Мойши? Может, это кармический зажим?!

— Так, стоп! — Соня встала и надела свой белый шарфик (детективный, зимний вариант). — Без паники. Мы обратимся к специалисту. Идём к Вольфу.

В клинике было тихо. Тихон, стажёр, дремал за стойкой регистратуры, но при виде Сони и лося с рогом под мышкой тут же встрепенулся.

— Доктор Вольф! — закричал он куда-то вглубь. — Тут… пациент! С рогом! В смысле, без рога!

Вольф фон Грей вышел из кабинета, поправил очки и оглядел Ивана.

— А, сбрасываете? — спросил он буднично. — Ну, поздравляю.

— Поздравляете? — Иван чуть не выронил рог. — У меня часть тела отвалилась!

— Это сезонная линька рогов, — пояснил Вольф, взяв у Ивана рог и осматривая его с профессиональным интересом. — У всех лосей раз в год старые рога отпадают, и вырастают новые. Это обновление. Омоложение. Можно сказать, вы теперь моложе на целый рог.

— То есть это нормально? — выдохнул Иван.

— Абсолютно. У вас что, никогда не отваливались?

— Отваливались, но я всегда думал, что это как-то… постепенно. А тут — раз! И всё.

— Бывает, — Вольф вернул рог. — Хотите, я вас осмотрю на всякий случай? Четыре гриба, или по полюсу. Но рога — это не патология.

— У меня сейчас нет грибов, — признался Иван. — Я в зимнем режиме.

— Тогда просто совет, — Вольф взял с полки баночку с мазью. — Мажьте пенёк вот этим. Чтобы новые росли ровные. И не нервничайте. Лоси, которые нервничают, отращивают асимметричные рога.

Иван посмотрел на свой оставшийся рог, который всё ещё качался.

— А этот что, тоже отвалится?

— В течение недели. Можете ускорить — потрясите головой над сугробом. Старый способ.

Соня, наблюдавшая за сценой, вдруг хихикнула.

— Иван, получается, у тебя не карма и не вуду. У тебя просто зима.

— Просто зима, — повторил лось и почему-то улыбнулся. — Тогда я, пожалуй, пойду… потрясу.

И он ушёл — без одного рога, но с лёгким сердцем.